Текст книги "Ледяное сердце (СИ)"
Автор книги: Стэллиса Трифф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
Глава 28
Полночь. Город дышал неоновыми выдохами и гулом далёких машин. Ночной клуб. Каждые несколько минут тяжёлая дверь распахивалась, выпуская наружу ледяной пар, взрывы басов и разгорячённые, разморенные тела.
Из этого рая вывалилась Рита. Она опиралась на руку спутника – высокого парня в белой рубашке навыпуск, дорогих зауженных брюках и с самодовольной ухмылкой, не сходившей с его загорелого лица. Его звали Стас, и он был именно тем, кого она всегда искала: мажорчик с папиными деньгами, мамиными связями.
Рита выглядела сногсшибательно, даже в пьяном виде. Короткое чёрное платье, как вторая кожа, подчёркивало каждый изгиб. Высокие каблуки заставляли её идти покачивающейся, соблазнительной походкой. Глаза блестели неестественным блеском – смесь дорогого шампанского и безумная злоба, которую она топила весь вечер. Её не отпускало. Марк. Этот жалкий калека в коляске. Мысль об этом не давала ей покоя, даже теперь, в объятиях новой, более дорогой игрушки.
– Стасик, ты просто божественно танцуешь, – она запрокинула голову, обвивая его шею рукой, её губы почти касались его уха. – Все девчонки там просто с ума сходили от зависти.
– А на кой они мне сдались, когда со мной такая королева? – Стас хрипло рассмеялся, нежно гладя её по открытой спине. Его руки были влажными, движения размашистыми. Он был пьян не меньше, но держался на какой-то дерзкой, химической волне. – Поехали ко мне. Там у меня бассейн с подогревом и кое-что покрепче.
– О, давай! – воскликнула она с фальшивой радостью. – Только быстро! Я обожаю скорость!
Они подошли к краю тротуара, где на запретной для парковки полосе, игнорируя все знаки, стоял огненно-красный «Porsche 911 Turbo S». Автомобиль сверкал под уличными фонарями мокрым, опасным блеском. Стас щёлкнул брелоком. Автомобиль отозвался коротким, мощным рыком и мигнул фарами.
– Вот мой конь, – с гордостью произнёс он, открывая ей дверь. Рита скользнула на кожаном пассажирском сиденье, чувствуя, как холодная кожа обволакивает её ноги. Она даже не потянулась за ремнём безопасности. Стас запрыгнул за руль, с хрустом включил первую передачу.
– Пристегнись, красотка, полетим, – сказал он, но в его голосе не было настоящей заботы, только азарт.
– Лети, пилот, – прошептала она, откидываясь на спинку и закрывая глаза, представляя, как где-то там, в своей дыре, Марк мучается.
Двигатель взревел, словно разъярённый зверь. Porsche рванул с места так, что Риту вдавило в кресло. Она засмеялась – визгливо, истерично. Скорость. Вот что ей было нужно. Чтобы ветер выдул из головы все мерзкие мысли. Чтобы адреналин перебил горечь поражения.
Стас лихо вырулил на центральную магистраль, которая в это время суток была почти пуста. Стрелка спидометра ползла вправо с пугающей лёгкостью: 100, 130, 160 км/ч. Городские огни превратились в разноцветные струящиеся линии. Он перестраивался из ряда в ряд, подрезая редкие машины, сигналя им длинными, наглыми гудками. Музыка гремела из аудиосистемы, бит смешивался с ревом мотора.
– Давай быстрее! – крикнула Рита.
– Сейчас, детка! – закричал в ответ Стас, прибавив газу.
Стрелка перевалила за 200. Белые фары выхватывали из темноты куски дороги, отбойники, знаки. Мир за окном превратился в чёрно-красный водоворот. Рита чувствовала лёгкое головокружение, но оно было приятным. Так близко к краю. Так опасно. Так… окончательно.
Они приближались к повороту. Не крутому, но на такой скорости требовавшему внимания и трезвой реакции. Знак ограничения в 80 км/ч мелькнул за окном как жёлтая насмешка.
– Стас, поворот! – инстинктивно выкрикнула Рита, на секунду отрезвев от ужаса.
– Да не ссы! – рявкнул он, уверенный в себе, в машине, в своём праве на эту дорогу. Он даже не стал сбрасывать газ, лишь слегка довернул руль.
Физика – вещь неумолимая. На такой скорости центробежная сила – тиран. Шины, даже самые дорогие, нашли свой предел сцепления с асфальтом. Раздался короткий, визгливый визг резины, пытавшейся зацепиться и терявшей эту битву. Красный Porsche перестал слушаться руля. Он понёсся прямо, срываясь с траектории. Стас в панике ударил по тормозам, что стало роковой ошибкой. Автомобиль вошёл в неконтролируемый занос, развернулся боком и по инерции, словно в замедленной съёмке, понёсся к отбойнику.
Рита успела увидеть, как бетонная стена, освещённая их же фарами, стремительно надвигается на неё. Не на машину. На неё лично. Она вскрикнула – не крик, а короткий, обречённый выдох.
Удар.
Звук был чудовищным. Не металлическим, а тупым, сокрушительным, как будто мир разломился пополам. Правая сторона Porsche, где сидела Рита, приняла на себя всю кинетическую энергию безумной скорости. Алюминий, сталь, карбон – всё сложилось, смялось, разорвалось, как бумага. Стекло разлетелось на миллионы алмазных осколков, смешавшихся с тем, что секунду назад было жизнью.
Удар пришёлся точно в её дверь. Смерть была мгновенной. Даже боли она не успела почувствовать. Одна секунда – пьяный восторг, злость, пустота. Следующая – абсолютная, вечная тишина.
Машина, превратившаяся в груду искорежённого металла, отрикошетила от отбойника и замерла посреди дороги, окутанная паром из разорванных шлангов и тишиной, которая вдруг стала оглушительной после рева мотора и музыки. Стаса, пристёгнутого и защищённого левой, дальней от удара стороной, выбросило подушкой безопасности. Он выжил. На несколько часов. До приезда скорой. До операции. До медленного угасания в реанимации от внутренних кровотечений и повреждений мозга. Его родители успели приехать. Успели заплатить лучшим врачам. Но не успели купить сыну вторую жизнь.
Так закончилась история Риты Костровой. Не с интригой, не с мастерским планом, а с глупой, банальной, пьяной аварией на пустой дороге. Последнее, что она чувствовала, – это прилив адреналина. Она так и ушла – в погоне за острыми ощущениями, которые должны были заполнить вечную пустоту внутри. И заполнили. Навсегда.
* * *
Вечер. Глубокая, беспросветная пора между днём и ночью, когда тени в квартире становились длинными и густыми.
Лёха и Рома поднимались по лестнице к квартире Валеры молча. Оба были на взводе, потому что Марк с утра не брал трубку.
– Дверь открыта? – пробормотал Лёха, видя, что она неплотно прикрыта.
– Нехороший знак, – отозвался Рома, и первым вошёл внутрь.
Запах ударил их сразу. Едкий, сладковато-горький дух перегара, смешанный с кисловатым запахом. В прихожей было темно, только отблеск уличного фонаря падал из гостиной.
Они прошли на кухню и замерли.
Картина, открывшаяся им, была выхвачена из самого мрачного фильма о падении. Марк сидел, вернее, полулежал в своей инвалидной коляске, откинув голову на грудь. Он спал тяжёлым, беспробудным, алкогольным сном. На шее, на грязной майке, болталась та самая серебристая подвеска с перчатками – жуткий, нелепый аксессуар к этому маскараду отчаяния.
Вокруг – пустые бутылки: две из-под водки, одна от виски валялись на полу, на столе. Ещё одна водка стояла на столе почти полная.
– Господи… – прошептал Лёха, проводя рукой по лицу. – Он же… он же совсем…
– Он допился, – глухо сказал Рома.
Он подошёл к Марку, наклонился, потряс его за плечо:
– Марк! Эй, Шторм! Просыпайся!
Шторм только бессмысленно забормотал что-то и повис головой ещё ниже. Дыхание было хриплым, прерывистым.
– Бесполезно, – сказал Лёха. – Он в отключке. Надо что-то делать. Вызывать скорую?
– Откачают и всё по новой, – отрезал Рома. Он выпрямился, оглядев кухню. Его взгляд упал на прочную нейлоновую верёвку, валявшуюся в углу. Потом он посмотрел на чугунную батарею под окном.
– Лёх, – сказал он тихо, но очень чётко. – Возьми ту верёвку. Привяжи его правую руку к батарее. Плотно, чтобы не вырвался.
Лёха смотрел на него, не понимая.
– Что? Ты с ума сошёл? Его привязать?!
– Именно! – Рома сверкнул глазами. – Видишь, в каком он состоянии? Он проснётся, первое дело – потянется за бутылкой. И всё по кругу.
– Это же издевательство…
– Это здравый смысл! – резко парировал Рома. – Я не позволю ему так сдохнуть в собственной блевотине! Не позволю!
Лёха колебался секунду, потом, стиснув зубы, кивнул. Он поднял верёвку. Они вдвоём подкатили коляску с бесчувственным Марком к батарее. Лёха, с отвращением на лице, но с решительными движениями, обмотал несколько раз запястье Марка и крепко привязал его к толстой трубе.
– Теперь отойди, – сказал Рома.
Он подошёл к столу. Взял почти полную бутылку водки. Открутил пробку. Затем, не торопясь, начал выливать её содержимое в раковину. Прозрачная жидкость с характерным запахом с шипением утекала в сток. Звук был громким в тишине кухни.
– Что ты делаешь? – ахнул Лёха.
– Показываю ему цену его выбора, – без эмоций ответил Рома. Он поставил пустую бутылку на стол с грохотом. Потом взял бутылку виски. И тоже вылил. Дорогой, выдержанный виски слился с водкой в канализации. Затем следующую. И следующую. Методично, театрально жестоко. Он создавал звуковое сопровождение для пробуждения – звон стекла, плеск жидкости, окончательное, бесповоротное опустошение.
Марк зашевелился. Сначала простонал. Потом попытался пошевелить головой. Его сознание, тонущее в спиртовом океане, медленно всплывало к болезненной поверхности реальности. Открыл глаза. Взгляд был мутным, невидящим. Он попытался пошевелить правой рукой, чтобы потереть лицо, и наткнулся на сопротивление. Медленно, с трудом, он повернул голову, уставившись на верёвку, туго стягивающую его запястье, и на батарею. Потом его взгляд пополз выше, встретился с ледяным, неумолимым взглядом Ромы, который тот впивал в него, стоя у раковины с последней пустой бутылкой в руке.
На лице Марка сначала было просто недоумение. Потом пришло осознание. И следом – ярость.
– Что… это? – хрипло выдавил он. Голос был разбитым.
– Это твоя новая реальность, брат, – спокойно сказал Рома. – Пока ты будешь искать спасения на дне бутылки, мы будем привязывать тебя к батарее и выливать эту отраву нахуй. Каждый раз. Понимаешь? Ты либо борешься, либо мы будем тебя вот так вот беречь. От тебя самого.
Шторм дёрнул рукой. Верёвка натянулась, но узел, завязанный Лёхой, не поддался. Бессилие, смешанное с диким унижением, захлестнуло его.
– Сука, отвяжи! – проревел он, и в его крике была вся накопившаяся боль. – Сволочи! Отвяжи меня немедленно!
– Не отвяжем, – стоял на своём Рома. – Пока не договоримся.
В этот момент в квартире послышались быстрые, лёгкие шаги. В дверном проёме кухни замерла Анжела. Она смотрела на сцену: Марк, привязанный, в ярости и похмелья; пустые бутылки на столе и в раковине; Лёха, стоящий в стороне с лицом, полным мучительного сочувствия; и Рома – судья и палач в одном лице. Её глаза, обычно такие добрые и понимающие, расширились от шока.
– Что вы делаете?! – воскликнула она, врываясь на кухню. – Вы с ума сошли! Это же пытки! Рома, немедленно развяжи его!
– Анжела, не лезь, – рявкнул Рома, но в его голосе уже появилась неуверенность перед сестрой.
– Я сказала – развяжи! – её голос зазвучал с непривычной твёрдостью. Она подошла к Марку, не обращая внимания на запах и беспорядок, и своими ловкими, тонкими пальцами принялась развязывать тугой узел. Лёха молча двинулся ей на помощь.
Рома стоял и смотрел, сжав кулаки.
Наконец, верёвка ослабла и упала на пол. Шторм резко дёрнул руку к себе, потирая покрасневшее запястье. Он дышал тяжело, ненавидящим взглядом провожая Рому.
– Спасибо, – хрипло бросил он Анжеле, не глядя на неё.
Анжела встала перед ним, блокируя его взгляд на Рому. Она изучала его лицо, его состояние. Потом её взгляд упал на подвеску. Что-то в её глазах дрогнуло.
– Марк… – начала она тихо. – Пока мы здесь… есть новость. Нехорошая.
Он медленно перевёл на неё взгляд.
– Какая ещё новость? Мой биологический отец сдох? Если нет, то печально.
Анжела покачала головой, выбирая слова.
– Бывшая твоя. Рита. Её не стало. Сегодня ночью. Попала в страшную аварию. Пьяный водитель на огромной скорости… Они разбились насмерть. Оба.
В кухне повисла тишина. Лёха ахнул. Рома выдохнул:
– Блядь…
Марк смотрел на Анжелю несколько секунд, его мозг, затуманенный алкоголем и яростью, с трудом переваривал информацию.
– Пусть земля ей будет… похуй, – тихо, но очень чётко произнёс он. И откинулся на спинку коляски, закрыв глаза, как будто только что вынес смертный приговор не ей, а какой-то последней, надоедливой твари в своём прошлом.
Рома и Лёха переглянулись. И оба, не сговариваясь, коротко, беззвучно усмехнулись. Не от радости. А от горького, циничного понимания справедливости кармы. Эта девушка принесла столько боли, и её уход был столь же глупым, жестоким и бессмысленным, как и её жизнь. Не было в этой усмешке злорадства. Было лишь холодное признание факта: один токсичный призрак из прошлого Марка окончательно исчез.
Анжела смотрела на них, потом на Марка, и в её глазах была грусть. Но она ничего не сказала. Вместо этого она повернулась к плите.
– Вам всем, а особенно тебе, Марк, нужен горячий, крепкий, сладкий чай, – сказала она деловым тоном, от которого стало чуть спокойнее. – И немедленно. Лёха, найди, пожалуйста, чистый плед. Рома, открой окно, проветри, а потом помоги мне убрать здесь.
Её спокойный, взятый под контроль ужас действовал лучше любых криков. Лёха двинулся исполнять просьбу. Рома, всё ещё хмурый, но уже без прежней ярости, потянулся к створке окна. Анжела наполнила чайник, поставила его на огонь. Звук закипающей воды, привычные хлопоты – они вернули кухню из измерения кошмара обратно в реальность, тяжёлую, но живую.
Шторм сидел с закрытыми глазами. Слова о смерти Риты отскакивали от него. Ни жалости, ни облегчения он не чувствовал. Только пустоту. Но в этой пустоте уже не было прежнего, панического желания заполнить её алкоголем. Было лишь ледяное, тотальное истощение. Он дошёл до предела. Его привязали к батарее. Вылили его алкоголь. Ему сообщили о смерти того, кто был его самым большим грехом и ошибкой. Дальше, казалось, уже некуда. Кроме, возможно, тишины.
Он почувствовал, как Анжела накрывает его плечи мягким, тёплым пледом. Потом в его руку вложили горячую кружку.
– Пей. Маленькими глотками, – сказал её голос где-то рядом.
Он послушался. Сладкий, обжигающий чай обжёг губы, сполз по горлу, разлился теплом внутри.
Потом, через силу, его переодели в чистую, сухую одежду. Переселили с коляски на раскладушку, которую принёс Лёха и поставил в гостиной. Коляску откатили подальше.
– Спи, – сказала Анжела, поправляя под ним одеяло. – Просто спи. Завтра будет новый день.
Шторм не ответил. Он лежал на спине, глядя в потолок, где играли отсветы уличных фонарей. Рука сама потянулась к шее, нащупала холодный металл подвески. Он не снял её, а сжал кулон в ладони, чувствуя, как края впиваются в кожу. Больно.
Он услышал, как в кухне тихо разговаривают Лёха, Рома и Анжела. И тогда, впервые за многие недели, в кромешной тьме его внутренней вселенной не вспыхнула спасительная искра надежды. Нет. Но появилась другая точка. Точка молчаливого принятия. Принятия того, что путь назад закрыт. Принятия того, что некоторые потери окончательны. Принятия того, что даже в самом жалком, разбитом состоянии у него есть те, кто привяжет его к батарее, чтобы не дать пропасть, и те, кто развяжет, чтобы не дать сломаться.
Он закрыл глаза. И, ведомый теплом чая внутри и тихим дыханием друзей снаружи, наконец, провалился не в алкогольное беспамятство, а в тяжёлый, но чистый, без сновидений, сон.
Ночь медленно катилась к рассвету. Самая тёмная часть – позади.
Глава 29
Тбилиси. Раннее утро.
Первые лучи солнца только начинали золотить вершины гор, окружающих город, и цеплялись за черепичные крыши старого квартала. В квартире на тихой улице, где окна выходили в небольшой, заросший виноградом двор, было прохладно и тихо.
Дилара лежала на жёстком диване в гостиной, укрывшись тонким шерстяным пледом. Она не спала. Сон стал редким и тревожным гостем.
Резко, оглушительно в тишине, зазвонил телефон. Она сбросила плед, босиком подошла к тумбочке у стены. На дисплее светился номер Анжелы.
– Алло? – её голос прозвучал сипло от недавнего молчания.
– Диля…
– Анжелка… – выдохнула она. – Что… что случилось? С тобой, Лёхой, Ромой, Ваней что-то случилось?..
– С Лёхой всё в порядке. Со мной, с Ромой – тоже. И с Ваней тоже. Звоню… звоню о Марке.
Имя, произнесённое вслух, отозвалось в Диларе острой, физической болью, как будто в её зажившую, казалось бы, рану воткнули раскалённую спицу. Она зажмурилась.
– Зачем? – спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, ледяным. – У нас нет общих тем. Больше нет.
– Диля, послушай меня. Пожалуйста. Я бы не звонила, если бы не было… критически важно. Для него. И, возможно, для тебя тоже.
Анжела сделала паузу, собираясь с мыслями. Дилара молчала, сжимая трубку так, что костяшки пальцев побелели.
– Он попал в аварию. Глупая, ужасная авария. Он… он спас ребёнка, выскочившего на дорогу. Сам чудом выжил. Но… у него компрессионный перелом позвоночника. Дилара, он в инвалидной коляске. Врачи говорят, шансы на то, что встанет, минимальны.
Воздух вырвался из лёгких Дилары одним коротким, беззвучным выдохом. Мир вокруг поплыл. Она медленно сползла по стене на пол, не чувствуя холодного линолеума под ногами. Инвалидная коляска. Марк. Сила, скорость, неукротимая мощь – в коляске. Её мозг отказывался это складывать в картину.
– Он… как он? – прошептала она, сама не зная, о чём спрашивает.
– Плохо, – честно сказала Анжела. – Очень плохо. Он женился на Рите, ты знала?
– Ч-что? – Дилару перекосило от нового удара.
– Да. От отчаяния, от боли. Это был акт самоуничтожения. Потом… потом выяснились страшные вещи про его отца. На его глазах убили Валеру. Марк всё это увидел. Он сломался окончательно. Рита ушла от него, как только узнала про диагноз. Назвала его овощем. А позавчера… – Анжела сделала глубокий вдох, – он устроил запой. Мы нашли его… в ужасном состоянии. Рома и Лёха привязали его к батарее, и Рома вылил весь алкоголь в раковину. Это было жестоко, но по-другому было нельзя.
Дилара слушала, и по её лицу текли слёзы. Тихие, безостановочные. Она представляла его. Одинокого. Привязанного. Униженного. Ту самую гордую, дикую силу, загнанную в угол собственного тела и разума. И это было невыносимо.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросила она, и голос её срывался на шёпот. – Чтобы я пожалела его? Он сделал свой выбор. Он предал всё.
– Он предал тебя, – твёрдо сказала Анжела. – И я никогда не оправдываю его поступок. Это подлость, за которую он платит каждый день сполна. Но я знаю и другого Марка. Того, который готов был умереть на ринге ради победы. Того, который носил твою подвеску, не снимая. Того, чьи глаза оживали, только когда ты входила в комнату. Он сломлен, Дилара. Не просто физически. Духовно. В нём не осталось ничего. Ни злости, ни воли, ни даже отчаяния. Только пустота. И я… я звоню тебе не как психолог. И не как защитница Марка. Я звоню тебе как подруга. Которая видела, как вы смотрели друг на друга. Такое не исчезает. Даже через боль. Даже через предательство.
– Что я могу сделать? – крикнула Дилара в трубку, и в её голосе впервые прорвалась накопленная боль. – Приехать? Пожалеть? Я уже и так ради него всё бросила! Карьеру! Будущее! Себя! А он выбросил это, как мусор! Нет, Анжела. Нет.
– Я не прошу тебя приезжать, – мягко, но настойчиво сказала Анжела. – Я даже не знаю, нужно ли это ему сейчас. Он, возможно, не вынесет твоего взгляда. Я просто… сообщаю. Потому что ты имеешь право знать. Потому что то, что было между вами, даёт тебе это право. И даёт ему… ну, я не знаю. Может, просто знание, что ты в курсе, что-то изменит в его вселенной. Или в твоей.
Дилара сидела на полу, обхватив колени руками. Слёзы текли и текли, смывая тонкий слой равнодушия, под которым всё это время тлела незаживающая рана.
– Рита, – внезапно спросила она. – Где она?
Анжела снова помолчала.
– Погибла. Три дня назад. Пьяная авария. Она выходила из клуба с каким-то мажором, они на бешеной скорости врезались… Оба мгновенно.
Тишина в трубке стала ещё громче. Дилара не чувствовала ни радости, ни удовлетворения. Только леденящую пустоту и странное, щемящее чувство нелепости. Источник стольких страданий исчез вот так – банально и глупо. Будто и не было всей этой драмы.
– Он знает? – наконец спросила Дилара.
– Знает. Отреагировал цинично. «Пусть земля ей будет похуй». Но это не значит, что ему всё равно. Это значит, что ему слишком больно чувствовать что-либо ещё.
Дилара кивнула, словно Анжела могла это видеть. Потом медленно поднялась с пола. Ноги дрожали.
– Спасибо, что позвонила, Анжел, – сказала она устало. – Правда. Но… я не могу. Я не могу даже думать об этом. Каждый раз, когда я вспоминаю, я снова там, в том коридоре, и вижу… – её голос оборвался.
– Я понимаю, – тихо ответила Анжела. – Прости, что обрушила это на тебя с утра. Береги себя, Диль. Если что… я всегда на связи.
– Знаешь… Потерять своего человека гораздо легче, чем найти его. Пока, – прошептала Дилара и опустила трубку на рычаг.
Тихий щелчок разъединил их. Она стояла посреди комнаты, в луче утреннего солнца, которое теперь казалось ей издевательски ярким. Внутри был хаос. Боль, жалость, гнев, растерянность. И под всем этим – тихий, неумолимый голос, который она так долго заглушала: Он сломан. Он один. Он в аду, который отчасти и ты для него создала, уйдя без возможности объяснения. Но другой голос, громкий и яростный, кричал: Он сам создал этот ад! Он разрушил всё!
Она подошла к окну, прижалась горячим лбом к холодному стеклу. Где-то там, за горами, в другом измерении, человек, которого она любила больше жизни, сидел уничтоженный и побеждённый. И она не знала, что с этим делать. Ничего, кроме как жить с этим знанием. Как с ещё одной неизлечимой травмой.
Она бросила телефон, швырнула его на диван. Звук был громким, нелепым. На этом сцена закончилась. А её личная драма – нет.
* * *
Марку снился сон.
Яркий, живой, насыщенный до боли.
Ночь. Они мчались по ночному городу на Динамите. Он за рулём, чувствуя под собой вибрацию мощного мотора, рычание выхлопа, отдающееся в костях. Дилара сидела сзади, обняв его за талию, прижавшись к его спине. Её руки были скрещены у него на животе, надёжные и тёплые даже через толстую кожу куртки. Фонари превращались в золотые стрелы, пронзающие темноту.
Он не ехал – он летел. Чувствовал каждую мышцу своего тела. Силу в руках, держащих руль. Упругость ног, упирающихся в подножки. Гибкость спины, входящей в вираж. Шторм был целым. Сильным. Свободным. И любимым.
Он повернул голову, чтобы взглянуть на неё через плечо, и увидел её глаза через шлем, прижатое к нему. И в тот момент он знал – это навсегда. Это счастье. Это его дом.
Динамит рванул вперёд, словно сошедшая с цепи стихия. И Марк смеялся, смеялся так, как не смеялся никогда в реальной жизни…
ПШШШШХХХ!
Ледяная волна обрушилась на него с головой. Резкая, шокирующая, вырывающая из сладкой тьмы сновидений в серую, жестокую реальность. Он ахнул, захлебнулся, сел на кровати, отчаянно дыша и вытирая с лица воду. Сердце колотилось, как молот, по рёбрам.
Перед ним, с пустым пластиковым ведром в руке, стоял Рома. На его лице не было ни тени сожаления, только решимость и лёгкая, саркастическая усмешка в уголках губ.
– Доброе утро, Спящая Красавица, – сказал он. – Уже обед, а ты тут сладко сопишь. Надо было будильник ставить.
– Ты… ты конченый! – прохрипел Шторм, отряхиваясь. Он был мокрый, простыня под ним промокла насквозь. Остатки прекрасного сна испарились, оставив после себя лишь горький привкус утраты и дискомфорт мокрой одежды. – Я тебя убью!
– Попробуй, – парировал Рома, отступая на шаг, но не выпуская ведра. – Но сначала тебе придётся догнать меня. А с твоей-то скоростью… В общем, вставай. Вернее, сажай свою жопу в коляску. У нас сегодня программа.
– Какая ещё, блядь, программа? – Марк мрачно потянулся к коляске, стоявшей рядом. Пересесть было унизительно, особенно мокрым, но деваться некуда.
– Программа «Вышибаем дурь трудом», – объявил Рома. – Ты вчера, по-моему, недостаточно прочувствовал, что бухать – плохо. Надо закрепить материал на практике. Физической.
– Я нахрен никуда не поеду.
– Не поедешь – я вылью на тебя второе ведро. У меня их два. И во втором, я предупреждаю, вода ещё холоднее.
Шторм посмотрел на него с ненавистью, но Рома держал взгляд. Он понимал, что этот упрямый ублюдок не шутит. Стиснув зубы, он перебрался в коляску. Мокрое сиденье тут же неприятно прилипло к телу.
– Куда мы едем? – буркнул он, выкатываясь из спальни следом за Ромой.
– В качалку. Вернее, в спортзал при нашем реабилитационном центре. Лёха договорился. Там есть специальные тренажёры, и тренер, который знает, как работать с… – Рома запнулся, подбирая слово, – …с такими, как ты.
– С калеками, – мрачно закончил Марк.
– С теми, у кого есть мозги, чтобы слушаться, и сила воли, чтобы не сдаваться, – поправил Рома без эмоций. – Ты же хочешь хоть что-то чувствовать в своих ногах? Хоть на миллиметр их сдвинуть? Так вот, лёжа на диване и бухая, этого не добиться. Только так.
Шторм не ответил. Он катился по коридору, и внутри него боролись два чувства: жгучее желание послать Рому куда подальше и глухое, едва уловимое любопытство. «Что-то чувствовать в ногах». Даже не движение. Просто… чувствовать. После аварии там была пустота. Как будто ног и не существовало. Мысль о том, что эту пустоту можно чем-то заполнить, даже болью от усилий, была пугающей и манящей.
– И что мы там будем делать? – спросил он уже менее агрессивно.
– Разминать то, что работает. Руки, плечи. И… пробовать шевелить тем, что не работает. Есть специальные методики. Электростимуляция. Велотренажёр с поддержкой. В общем, скучно не будет. И главное – ты будешь так занят, что у тебя не останется сил даже думать об алкашке. Ну, или о ком-то ещё.
Последнюю фразу Рома бросил не глядя, но Марк поймал его смысл. Он потрогал пальцами подвеску, всё ещё висевшую на шее. Она была мокрой и холодной. Как его сон.
Они выехали из подъезда на улицу. Утро было по-настоящему ясным. Солнце слепило. Марк впервые за долгое время смотрел на мир не из окна, а из коляски, как активный участник, пусть и на колёсах. Это было странно.
– Ладно, вези, погонщик, – сдавленно бросил он. – Посмотрим, на что ты способен.
* * *
День клонился к вечеру, последние пары закончились. Ваня прислонился к стене, куря дешёвые сигареты и с тоской поглядывая на свой мотоцикл – старенький «Yamaha YBR 125». Аппарат стоял на подножке, покрытый пылью. На баке была огромная вмятина. Он сломался три месяца назад, после неудачной поездки по стройке, и с тех пор был монументом Ваниному бессилию. Денег на ремонт не было, времени и навыков – тоже.
К нему подошли двое. Петя, коренастый, с крысиным взглядом и вечной ухмылкой, и Ростислав, которого все звали Ростиком, – долговязый, с прыщавым лицом и манерами подпольного авторитета. Они были когда-то Ваниными друзьями, пока он не полез защищать девушку, над которой они издевались и приставали. После этого Ваня стал для них предателем и слабаком.
– О, Ванюха! – растянул Петя, останавливаясь перед ним. – Всё на своём музейном экспонате любуешься? Красиво, да. Особенно эта вмятина. Стильно, модно, молодежно.
Ростик хихикнул, затягиваясь вейпом, от которого пахло дешёвой клубникой.
– Отъебитесь, – буркнул Ваня, не глядя на них.
– Ой, какой нервный! Денег на ремонт нет? Или ручки-ножки после той потасовки дрожат? Говорил же, не лезь не в своё дело.
– Я сказал, отъебитесь, – Ваня выпрямился.
– Не кипятись, – вступил Ростик, выпуская клубничное облако. – Мы по-дружески. Слышал, в эту субботу на старом аэродроме гонки. Подпольные. Призы солидные. Деньги. Уважение. Мы с Петькой участвуем. А ты… ну, ты, бля, даже доехать не сможешь. Твой ушат сдох.
– Доеду на чём хочу, – сквозь зубы процедил Ваня.
– На чём? На велике? – расхохотался Петя. – Да ты, Вань, не тянешь. Там не на ржавых корытах гоняют, а на технике. И нервы нужны стальные. А ты… ты же теперь добрый мальчик. Сестрёнка-психолог вылизывает, братец-боксёр подпольный учит жизни.
Ваня сжал кулаки. Эти ублюдки знали, куда тыкать. Он ненавидел, когда трогали его семью. И ненавидел своё бессилие.
– Я бы тебе, сука, морду набил… – начал он, делая шаг вперёд.
– Опа! – Ростик выставил руки. – Не дёргайся. Дело не в мордобитии. Дело в деньгах и в смелости. Спорим, что ты даже не выедешь на старт? Не то что не выиграешь, а даже не приедешь? На ЛЮБОМ мотике.
Ваня замер. Глаза его метались между их самодовольными рожами и своим убитым «конём». Азарт, глупый, юношеский, начал закипать в крови. Ему нужно было их заткнуть. Унизить. Доказать.
– А что на кону? – хрипло спросил он.
Петя и Ростик переглянулись, почуяв слабину.
– Если проиграешь – бьём тебе морду, – сказал Петя.
– А если… если выиграю? – Ваня сам не верил, что это говорит.
– Если выиграешь, – Ростик усмехнулся, – мы на весь техникум объявим, что ты самый крутой ублюдок здесь. И отдаём тебе свои ставки с забега. Но это фантастика. У тебя даже мотоцикла нет, долбоёб.
Последнее слово повисло в воздухе, как вызов. Ваня видел в их глазах полную уверенность в его поражении. И эта уверенность стала последней каплей.
– По рукам, – резко сказал он. – Суббота. Старый аэродром. Я буду. И я вас, уёбанов, сделаю.
– О, да он совсем ёбнулся! – захихикал Петя. – Ладно, Ванек. Ждём-с. Не подведи.
Ваня больше не слушал ничего. Он развернулся и пошёл прочь, оставив свой сломанный мотоцикл и хохочущих бывших друзей позади. Адреналин бил в висках. Он только что подписался на что-то невозможное. Где он возьмёт мотоцикл за три дня? Где он найдёт деньги? Паника начала подступать, но её тут же затмила ярость и упрямство. Он должен был это сделать. Должен.
Сцена на пыльном дворе закончилась. А проблема – только началась.
* * *
Арена была почти пуста. Шла уборка льда после утренней тренировки молодёжной команды. Лёха, уже переодетый в обычную одежду, сидел на лавке у борта, просматривая на планшете тактические схемы. Он выглядел усталым, но сосредоточенным – работа, как всегда, была лучшим лекарством от мыслей всей этой чёртовой ситуации. Его отвлекли шаги, не уверенные, а робкие и быстрые. Он поднял голову и увидел Ваню. Парень стоял в проходе, мятый, с бледным, решительным лицом, руки в карманах худой куртки.
– Ваня? – удивился Лёха, откладывая планшет. – Что случилось? Что-то с Анжелой…?
– С Анжелой всё в порядке, – быстро проговорил Ваня, делая шаг вперёд. – Можно поговорить?
Лёха кивнул, сдвинулся, давая сесть. Ваня опустился на лавку, но не расслабился, а сидел на краешке, сгорбившись.
