Текст книги "Ледяное сердце (СИ)"
Автор книги: Стэллиса Трифф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
Шторм закрыл глаза. Боль от травм была тупой, фоновой. Главная боль была внутри. Но вместе со стыдом пришла и первая, слабая искра чего-то другого. Ответственности. Нельзя просто так лежать и гнить, когда такие люди стоят вокруг. Когда тебя, такого, ещё не бросили.
Он открыл глаза.
– Ладно, – тихо сказал он. – Расскажите… что с мотоциклом.
Лёха обменялся взглядом с другими. Это был первый признак интереса. Маленький, но знак.
– Динамит… не подлежит восстановлению, Марк. Его разобрали на запчасти. Но… но мы спасли кое-что. Рома съездил, собрал уцелевшие детали. Руль. Зеркало. Кусок бензобака с твоей гравировкой. Как будешь готов – покажем.
Марк кивнул. Ещё одна смерть. Ещё одна потеря. Но что-то спасли. Значит, не всё безнадёжно.
– А тот мальчик?
– Цел и невредим, – сказала Анжела, и в её голосе прозвучала слабая улыбка. – Испугался, конечно. Но даже не поцарапался. Ты принял удар на себя.
Марк снова закрыл глаза. Он спас ребёнка. Ценой себя. Это была плохая сделка? Не знал. Но, по крайней мере, в этом был какой-то смысл. Не бессмысленное самоуничтожение, а… жертва. Валера бы понял.
– Хорошо, – снова сказал он. Потом, после паузы: – Устал.
Они поняли. Анжела мягко потянула Лёху за руку.
– Отдыхай, Марк. Мы рядом всегда. Спи. Набирайся сил. Завтра… завтра мы придём.
Марк лежал в тишине, прислушиваясь к писку монитора, к своему дыханию, к странной тишине в нижней половине тела. Он думал о слове «навсегда». О слове «шанс». Он думал о Валере. О Диларе, которая, наверное, никогда не узнает, что с ним стало. И он понимал, что стоит на развилке. Одна дорога вела вниз, в темноту, в отказ, в медленное угасание. Это был лёгкий путь. Путь, который он уже почти выбрал. Но была и другая. Крутая, каменистая, почти вертикальная. Та, где был «небольшой шанс». Та, где нужно было бороться каждую секунду, превозмогая боль, отчаяние и стыд. Ради чего? Ради того, чтобы снова сидеть в седле? Это уже вряд ли. Ради того, чтобы ходить? Возможно. А может, ради того, чтобы просто не подвести этих людей, которые всё ещё стояли рядом. Ради памяти Валеры. Ради того мальчика, который теперь жил его ценою.
Он не знал, есть ли у него силы. Не знал, хватит ли духа. Но он знал одно: завтра, когда придёт врач, когда начнутся первые, мучительные попытки пошевелить хотя бы пальцем ноги, он попробует. Он должен попробовать. Потому что «шанс есть». Всго два слова. Но в них теперь заключался весь смысл его новой, искалеченной, но всё ещё продолжающейся жизни.
И пока он засыпал под монотонный пик-пик-пик аппарата, его последней мыслью было не: «почему я?», а слабый, едва уловимый вопрос, обращённый в пустоту: «а я смогу?».
Глава 26
Два дня. Сорок восемь часов. Промежуток времени, который можно измерить не только часами, но и болью. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: открыть глаза, лёжа в своей – нет, Валериной кровати, и попытаться послать команду ногам. «Шевельнуться». Тишина. Молчание тела было громче любого крика. Затем наступала очередь рук – поднять, опереться, перетащить своё непослушное, тяжёлое туловище в инвалидное кресло, которое стояло рядом, как зловещий, но необходимый страж.
Марк ненавидел коляску. Ненавидел её безмолвную, унизительную необходимость. Но ненависть – это тоже эмоция, а он научился их экономить. Эмоции тратили силы, которых у него не было. Поэтому он принимал коляску как часть нового пейзажа своей жизни, где вертикальность больше не являлась опцией.
Аппараты и капельницы остались в больнице. Его выписали раньше, чем ожидалось – стабильное состояние, дом должен способствовать реабилитации, говорили врачи, но Лёха и Анжела настаивали. «Дома лучше. В привычной среде». Рита исчезла, как призрак, оставив после себя только запах дорогих духов в гардеробе и чувство горького, почти абсурдного облегчения. Развод уже инициировали её юристы. Быстро, чисто, без претензий. Как закрытие неудачного бизнес-проекта.
Квартира Валеры молчала. Но это была другая тишина. Не пугающая, а… пустая. Как после долгого отсутствия хозяина. Шторм колесил по комнатам, изучая пространство с новой, низкой точки обзора. Углы, выключатели, дверные проёмы – всё оказалось выше, недоступнее. Мир стал другим, более сложным и коварным. Пол – непреодолимая пропасть. Ковёр – опасная топь, в которой могли застрять колеса. Кухня превратилась в полосу препятствий.
Именно кухня стала его первой целью. Не Лёха, который привозил готовую еду, не Анжела, предлагавшая свою помощь. Он должен был сделать что-то сам. Что-то простое. Примитивное. То, что раньше делал на автомате.
Выбор пал на оладьи. Почему оладьи? Потому что их часто готовил Валера. Толстые, дырявые, невероятно вкусные оладьи, которые они ели прямо со сковороды, стоя у плиты, обжигая пальцы.
Утро третьего дня началось с битвы за дверь ванной и последующей унизительной процедуры умывания, сидя. Потом он, вспотевший от усилий, выкатился на кухню. Солнечный свет бил в окно, освещая знакомую, но странно чужую территорию. Холодильник казался Эверестом. Нижние полки – доступны. Верхние – нет. Молоко, яйца, мука. К счастью, всё необходимое оказалось на нижних полках.
Мука. Пакет. Его нужно открыть. Простая задача превратилась в квест. Пальцы, не такие сильные и ловкие, как раньше, из-за общей слабости и неуверенности, скользили по полиэтилену. Он стиснул зубы, ухватился за угол и рванул. Пакет разорвался с неожиданной силой, и белое облако муки взметнулось в воздух, оседая на его тёмных спортивных штанах, на колесах кресла, на полу.
– Ладно, – прошептал он сам себе. – Это просто мука.
Он нашёл миску. Достаточно глубокую, чтобы не разбрызгивать. Поставил её на стол, который, к счастью, был стандартной высоты, и край коляски помещался под ним. Теперь яйца. Одно, два. Разбить, не уронив скорлупу в миску. Первое яйцо он ударил о край миски слишком сильно. Треснуло, желток с белком брызнули на стол. Он замер, глядя на эту жёлтую лужу. Вторая попытка была осторожнее. Получилось. Чувство маленькой победы.
Муку он отсыпал горстями, потому что мерный стакан был на верхней полке. Понятия не имел о пропорциях. Налил молока. Получилась какая-то странная, комковатая масса. Он искал венчик. Его нигде не было видно. Пришлось взять вилку. Держа её в правой руке (левая всё ещё болела от перелома ключицы), он начал месить тесто. Каждое движение отзывалось тупой болью в спине, в рёбрах. Марк дышал поверхностно, прерывисто, как его учили в больнице, чтобы не провоцировать спазмы. Тесто получилось густым, как цемент.
– Ну и ладно, – прошептал он. – Валера тоже делал крутое тесто.
Самое сложное было впереди – плита. Газовая. Нужно было дотянуться до конфорки, повернуть рычаг, чиркнуть спичкой. Он подкатился поближе. Рычаг был тугим. Он упёрся, напряг плечо. Боль пронзила ключицу. Он застонал сквозь зубы, но не отпустил. Щелчок. Шипение газа. Теперь спичка. Коробок скользнул в потных пальцах и упал на пол. Шторм наклонился, скрипя зубами от боли в спине, схватил его. Ещё одна попытка. Спичка чиркнулась, вспыхнула. Он поднёс её к конфорке. Пламя рванулось вверх, чуть не опалив ему брови. Марк отшатнулся, и коляска откатилась назад. Хорошо, что он не забыл затормозить колёса.
Сковорода. Большая, чугунная. Она висела на крючке над плитой. Недосягаемо. Марк осмотрелся и увидел на столешнице небольшую, с тефлоновым покрытием. До неё можно было дотянуться. Он потянулся, опрокинув по пути солонку. Соль рассыпалась тонкой белой дорожкой. Парень сгрёб её ладонью в кучу. Потом, одной рукой подталкивая сковороду, другой управляя коляской, он донёс её до плиты и водрузил на огонь. Пот выступил на лбу.
Масло. Кубик сливочного масла лежал в маслёнке. Он бросил его на сковороду. Оно зашипело, запенилось, начало таять. Аромат растопленного масла ударил в нос. Марк открыл глаза, взял ложку теста и попытался выложить его на сковороду. Расстояние от миски до сковороды было критическим. Тесто упало неаккуратным комком, брызги горячего масла полетели на его руку. Он вздрогнул от боли, но не одёрнул руку. Просто сжал губы. Первый оладушек расползся бесформенной лепёшкой. Второй получился чуть лучше. Третий он попытался сделать круглым, но тесто было слишком густым и не растекалось.
Шторм стоял на страже у плиты, ловко – насколько это было возможно – переворачивая свои творения лопаткой. Одну лепёшку он перевернул слишком резко, и она упала рядом на плиту, где сразу начала дымиться. Он выругался тихо, смахнул её на пол лопаткой. Дымок, проснувшийся от суеты, подошёл, обнюхал подгоревший блин и с презрением отвернулся.
В комнате запахло горелым тестом, маслом и… надеждой. Странная смесь.
Он откатился от плиты, поставил тарелку перед собой на стол. Посмотрел на свои творения. Нужен был сироп. Или сметана. Сметана в холодильнике. Марк вздохнул, уже предвкушая новую битву с верхней полкой, и отправился к холодильнику.
Именно в этот момент, когда он, балансируя на грани падения, пытался одной рукой ухватиться за полку, а другой достать баночку со сметаной, раздался звук ключа в замке. Дверь открылась, и на пороге явился Рома.
Он замер, осматривая сцену. Кухня, похожая на поле битвы после артобстрела: мука на полу, лужа засохшего яйца на столе, рассыпанная соль, дымящаяся сковорода на плите и Марк, наполовину вывалившийся из коляски в погоне за сметаной, с лицом, перепачканным мукой и сажей.
Рома молчал секунд десять. Его лицо, обычно хмурое и сосредоточенное, начало меняться. Брови поползли вверх. Уголки губ задрожали. Потом из его груди вырвался звук, который нельзя было однозначно классифицировать – нечто среднее между хрипом, кашлем и смехом.
– Бля, – выдавил он наконец, закрывая дверь. – Я, конечно, знал, что ты упрямый козёл, но чтоб настолько… Ты тут что, химическое оружие готовишь или блины?
Марк, наконец ухватив баночку, грузно рухнул обратно в коляску, держа её, как трофей.
– «Блины», – буркнул он. – Оладьи. А что не так?
– Что не так? – Рома махнул рукой, обводя взглядом кухню. – Да ничё! Всё норм! Просто стиль такой… очень атмосферный.
– Поможешь – хорошо. Не поможешь – не мешай.
– О, я не мешаю! – Рома поднял руки, как бы сдаваясь, и прошёл на кухню. Он был в тренировочных штанах и толстовке, со спортивной сумкой через плечо. – Я тут как независимый эксперт по выживанию. И, братан, твой результат… на твёрдую тройку с минусом. Но за старание – четвёрка.
Он подошёл к плите, выключил конфорку, под который уже начинал подгорать остаток теста. Потом посмотрел на тарелку Марка.
– И это… всё, что выжило?
– Самые стойкие, – кивнул Марк.
– Ну-ка, ну-ка… – Рома взял один оладушек, разломил его. Внутри он был слегка сыроват. – Хм. Стратегический запас сырого теста. На случай, если закончится мука, можно доковырять отсюда.
Марк фыркнул:
– Критикуешь – предлагай.
– Я и предлагаю. Убрать это, – он кивнул на кухню, – и сделать нормальные. У меня опыт. Я Ване и себе завтраки готовил.
– Я хотел сам.
– И ты и так сам. Я – твой ассистент. Шеф-повар в коляске и его неумелый, но симпатичный поварёнок. Так будет честнее.
Марк смотрел на него. Рома не жалел его. Не сюсюкал. Не пытался сделать вид, что всё в порядке. Он говорил с ним, как всегда – прямо.
– Ладно, – сдался Шторм. – Но я командую.
– Естественно, о великий и ужасный Калека-кулинар, – отсалютовал Рома. – Приказы будут?
Первым делом они навели порядок. Рома, ловко орудуя тряпкой и шваброй, за пять минут уничтожил следы кулинарного бедствия. Марк сидел и наблюдал, чувствуя странную смесь стыда и благодарности.
– Муку, яйца, молоко я уже нашёл, – сказал Марк, когда кухня засверкала чистотой. – Соль… ну, она вот тут. Сахар, наверное, где-то есть. И сода.
– Сахар тут, – Рома достал с верхней полки банку. – Видишь? Нормальные люди хранят сыпучее повыше, чтобы мутанты в колясках не растащили.
– Очень смешно.
– Я не шучу. Это новая реальность, брат. Тебе нужно всё переосмыслить. Вещи, которые ты раньше даже не замечал, теперь – враги. Или союзники. Вот эта полка – враг. А этот стол – союзник. Нужно карту местности в голове рисовать.
Он говорил об этом так просто, как о погоде. И это работало. Шторм перестал чувствовать себя жалким неудачником, а стал стратегом на неизведанной территории.
– Ладно, командир, – сказал Рома, ставя на стол чистую миску. – Диктуй рецепт. Сколько чего?
– Я… не знаю. На глаз.
– На глаз у тебя уже получилось, – Рома указал на мусорное ведро, куда выбросили первые оладьи. – Давай научно. Яйца?
– Два.
Рома разбил два яйца в миску одним точным ударом. Ни капли мимо.
– Смотри и учись. Это, конечно, не бокс, но тут тоже техника нужна. Сахар?
– Столовая ложка. Может, две.
Рома насыпал:
– Соль? Щепотка?
– Да.
– Молоко? Стакан?
– Примерно.
– Примерно – это сколько? Вот этот стакан? – Рома показал гранёный стакан.
– Да.
Рома налил:
– Мука. Вот тут нужно точно. Чтобы не было комков. Муку просеивают.
– У нас нет сита, вроде.
– Есть, – Рома порылся в шкафчике и достал запылённое сито. – Валера, видимо, им не пользовался. Но оно есть. Так. – Он начал просеивать муку в миску, помешивая венчиком, который нашёл тут же. – Видишь? Ни одного комка. Это основа. Теперь сода, гашённая уксусом. Для пухлости.
Марк наблюдал, заворожённый. Действия Ромы были уверенными, экономными. Он управлялся на кухне с той же сосредоточенностью, с какой работал на ринге.
– Ты где этому научился?
– Дома. Когда родители погибли, Анжела много работала. Кто-то же должен был Ваню и себя кормить. Сначала было как у тебя. Потом втянулся. Даже понравилось. Там, на кухне, тоже есть своя тактика. Состав противника, его слабые места, комбинации…
Он говорил, и тесто в миске превращалось в гладкую, однородную, пузырящуюся массу, идеальной консистенции.
– Вот, – он поднёс миску Марку. – Командуй дальше. Жарим?
– Жарим, – кивнул Шторм, улыбаясь. Он подкатился к плите. Рома поставил рядом сковороду, налил масла.
– Огонь средний. Не такой бешеный, как ты делал. И масло нужно разогреть, а не сжечь.
Марк, под его руководством, зажёг конфорку, дождался, пока масло начнёт слегка пузыриться. Потом взял столовую ложку.
– Сколько наливать?
– Половину ложки. И выливай в центр. Оно само растечётся.
Шторм сделал. Тесто, послушное, лёгкое, растеклось ровным, почти идеальным кругом. На поверхности сразу стали появляться дырочки.
– Видишь? – сказал Рома. – Это хороший знак. Значит, сода работает. Теперь ждём, когда края подсохнут и верх схватится. Потом – самый ответственный момент. Переворот.
Они стояли у плиты, как два полководца перед решающей битвой.
– Пора, – сказал Рома.
Марк поддел оладушек лопаткой. Он глубоко вдохнул и перевернул. Оладушек взлетел в воздух, перевернулся и упал на сковороду обратной стороной – идеально. Золотисто-коричневый, румяный.
– Да! – вырвалось у Ромы, и он хлопнул Марка по плечу. – Вот это да! С первого раза! Я свой первый оладушек комом сжёг! Ты, я смотрю, талант!
Шторм смотрел на свой первый удачный оладушек и улыбался. Широкая, настоящая улыбка, которая растянула его губы впервые за… он и не помнил, за сколько времени.
– Следующий, – скомандовал он.
Они напекли целую гору. Румяных, воздушных, пахнущих детством оладушек. Рома тем временем нарезал колбасы и сыра, достал из холодильника сметану и банку варенья.
– Полный комплект, – объявил он. – Теперь завтрак чемпионов. Вернее, чемпиона и его личного тренера-кулинара.
Они сели за стол. Марк в коляске, Рома на стуле. Перед ними дымились оладьи. Шторм взял один, смазал сметаной, свернул трубочкой и откусил. Тёплое, нежное, слегка сладковатое тесто растаяло во рту. Это был лучший оладушек в его жизни.
– Ну как? – спросил Рома, смотря на него.
– Съедобно, – с деланной суровостью сказал Марк, но глаза его смеялись. – Могло быть и хуже.
– О, да ты ценитель! – Рома тоже принялся за еду. – Значит, будем считать это первым этапом реабилитации пройденным. Курс молодого бойца на кухне. Завтра будем учиться готовить яичницу-болтунью. А потом, глядишь, и до борща дойдём.
– А что дальше? После борща? – спросил Шторм, намазывая варенье на следующий оладушек.
– Дальше? – Рома прищурился. – Дальше – враг номер один. Ванная. Там, я смотрю, у тебя тоже бардак. Но это крепость посерьёзнее будет. Там скользко, тесно, и противник – твоё собственное тело – может нанести контратаку. Нужна подготовка. Стратегия. Возможно, даже спецсредства.
– Спецсредства?
– Ну, поручни там. Противоскользящие коврики. Стульчик для душа. Я уже с Лёхой говорил, он всё заказывает. Будем монтировать.
Шторм перестал есть. Он смотрел на Рому, на его простодушное, серьёзное лицо.
– Зачем? – спросил он тихо. – Зачем вам всё это? Возня со мной?
Рома перестал жевать. Положил оладушек.
– Ты дурак? – спросил он без злобы. – Ты же не «возня». Ты – Шторм. Ты – мой братан. Ты – свой. А своих не бросают. Вот и всё. Никакой философии.
Он сказал это так просто, так буднично, как будто объяснял, почему небо синее. «Своих не бросают». В этой фразе была вся правда их мира. Мира гаражей, боксёрских залов, мужской дружбы, которая не нуждается в словах.
– Я… я теперь обуза, – пробормотал Шторм, глядя в тарелку.
– Обуза – это Рита, – парировал Рома. – Которая пришла, насрала и ушла. Срита, блядь. А ты – ты просто… сломанный временно. Как мотоцикл. Ну сломалась рама, погнулся рычаг. Это же не причина на свалку его отправлять. Его чинят. Восстанавливают. Пусть он уже не будет гонять как раньше, но ездить будет. И, может, даже по-своему красиво. Вот и тебя будем чинить.
Марк почувствовал в своём ледяном сердце теплоту от своего друга, который на всё готов ради дружбы.
– Тебя же Валера называл «Кислая Ромашка»? – спросил он.
– А, ну да. Я Кислая Ромашка, – ответил, улыбаясь, Рома.
– Спасибо тебе, Кислая Ромашка, – сказал он, улыбаясь широкой улыбкой.
Глава 27
Два дня спустя после утренника с оладьями мир снова съехал набок. Не резко, не с грохотом, а тихо, как шина, медленно спускающая воздух. Рома уехал на свои тренировки. Лёха звонил утром – деловой, собранный, сообщил, что заказанные поручни и стульчик привезут завтра. Анжела писала мягкие, ободряющие сообщения, спрашивая, не нужна ли помощь психолога. Внешне всё двигалось. Прогресс был.
Он катился по коридору, от спальни к гостиной и обратно. Бесцельно. Дымок, ставший за эти дни его тенью, следовал за ним, иногда задевая пушистым боком за колесо, иногда усаживаясь на пути, заставляя объезжать. Кот, казалось, понимал всё без слов. Он не лез на руки, не требовал внимания, а просто был рядом.
Марк остановился у большого старого шкафа из тёмного дерева в спальне. Он стоял здесь ещё со времён Валеры, массивный, угрюмый. Верхние его антресоли были царством забытых вещей. Шторм, переехав сюда после смерти Валеры, забросил туда несколько своих коробок – то, что не нужно было под рукой, но и выкинуть рука не поднималась.
Он подкатился вплотную, откинул тормоза коляски и потянул на себя одну из створок. Скрипнули петли. Пахнуло нафталином, старым деревом и пылью. На нижних полках висела одежда. Пальцы скользнули по грубой ткани старой тренировочной толстовки. Потом наткнулись на что-то кожистое. Он вытащил. В руках оказались чёрные боксёрские перчатки. Не те, в которых он бился каждый день, а его первые «взрослые» перчатки, купленные когда-то Валерой. Кожа на костяшках была стёрта, шнурки выцвели. Он сжал их, и в ладонях вспыхнуло призрачное ощущение – удар по груше, звон в ушах после пропущенного хука, адреналин, выжигающий все мысли. Теперь эти руки едва могли удержать ложку. Он повесил перчатки на крючок двери шкафа.
Следующим в его руки попал шлем. Динамит. Мотоцикл, который теперь был грудой искореженного металла на свалке, а может, его уже переплавили. Марк провёл пальцами по царапинам на подбородке. Каждая – память о скорости, о ветре, бьющем в грудь, о том кратком, пьянящем ощущении полёта, когда земля переставала быть необходимостью. Теперь земля, точнее пол, был его вечным спутником. Он поставил шлем на колени, тяжёлый, нелепый в этой тишине.
Нужно было дотянуться до верхней полки, до тех самых коробок. Он положил шлем, подкатился ещё ближе, упёрся руками в сиденье и, задействуя все мышцы корпуса, которые ещё слушались, приподнялся. Боль в спине ответила тупым, привычным уколом. Одной рукой он ухватился за край шкафа, другой начал нащупывать коробки. Пальцы скользнули по картонной пыльной поверхности. Он потянул на себя. Коробка, маленькая, плоская, завалявшаяся у самого края, неожиданно поддалась, соскользнула и рухнула вниз. Марк не успел даже отдернуть голову. Угол картонной пачки пришёлся ему по плечу, а основная масса рассыпалась вокруг коляски с глухим шлёпком. Пыль взметнулась столбом, заставив его зажмуриться и подавиться.
– Блядь! – вырвалось у него хрипло.
Он откашлялся, опустился обратно в коляску, чувствуя, как адреналин от неожиданности смешивается с раздражением. Теперь вокруг него был хаос. Из перевёрнутой коробки вывалились не одежда и не книги. Это были фотографии, распечатанные на простой бумаге снимки, открытки, несколько мелких предметов, завернутых в мягкую ткань.
И он замер. Дыхание перехватило.
На верхней фотографии, лежавшей лицевой стороной вверх, смеялась Дилара. Глаза прищурены от солнца, длинные волосы развевались на ветру, на губах – сдержанная, широкая улыбка, которую она так редко позволяла себе. Рядом с ней, обняв её за плечи, был он. Марк. Его лицо на фотографии казалось чужим – расслабленным, без привычной напряжённой складки между бровей. Он смотрел не в кадр, а закрыл глаза, наслаждался моментом с ней и улыбался. В его улыбке была такая обнажённая нежность, что сейчас, глядя на это, ему физически стало больно.
Потом его пальцы наткнулись на что-то твёрдое, завернутое в бархатную тряпочку. Он развернул. И мир окончательно рухнул.
В ладони лежала подвеска. Серебристая цепочка, а на ней – изящный кулон в виде двух миниатюрных боксёрских перчаток, перекрещённых между собой. Работа была тонкой, перчатки будто парили в воздухе. Это был её подарок.
«Это чтобы ты помнил, – сказала она тогда, надевая цепочку ему на шею. Её пальцы слегка дрожали. – Помнил, что твоя сила – не только для разрушения. Она для защиты».
Боль накрыла его сейчас с такой силой, от которой темнело в глазах. Она была острее любой физической. Это было чувство полной, окончательной потери. Не просто человека, а целого мира. Того мира, где он мог быть не Штормом, не бойцом, не калекой, а просто Марком. Где его любили не за силу, не за победы, а вопреки всему. И он сам, своими руками, своим слабоумием и пьяным малодушием, этот мир растоптал.
Подвеска жгла ладонь. Он сжал её так сильно, что кулон впился в кожу. Но эта боль была ничто. Пустота внутри расширялась, заполняя всё, выжигая остатки той хрупкой решимости. К чему всё это? К чему бороться за этот «небольшой шанс», чтобы продолжать жить в этом аду воспоминаний? Чтобы каждое утро просыпаться и понимать, что самое лучшее, что было в его жизни, он уничтожил сам? И что этого уже никогда не вернуть.
Ему нужно было заглушить это. Немедленно. Не боль в спине – с ней он как-то научился существовать. А эту, внутреннюю, душевную грызню. Единственный способ, который он знал годами. Грубый, примитивный, разрушительный, но действенный.
Он нашёл телефон, валявшийся рядом на тумбочке. Пальцы дрожали, когда он открывал приложение доставки. Действовал на автомате. Водка. Три бутылки. Нет, мало. Виски. Крепкий, обжигающий. Две бутылки. Выбор, оплата. Шторм тыкал в экран, почти не видя его. Заплатил картой. На той карте лежали деньги из наследства Валеры. Ирония судьбы: деньги, оставленные человеком, который учил его держать удар и не сдаваться, он тратил на то, чтобы сдаться окончательно.
«Заказ принят. Доставка в течение часа».
Пятнадцать минут. Теперь придётся ждать Марку. Сидеть среди этих подарков прошлого, с этой проклятой подвеской в руке. Он не мог. Собрав остатки сил, он начал сгребать всё обратно в коробку. Не глядя. Но подвеску не оставил в коробке. Он смотрел на неё, лежащую на ладони. Потом, с каким-то мазохистским упорством, накинул цепочку на шею. Холодок металла коснулся кожи. Когда раздался звонок в дверь, он вздрогнул, будто его поймали на месте преступления.
Курьер, молодой парень, протянул пакет с бутылками. Взгляд его скользнул по коляске, по лицу Марка, но ничего не выразил – привычная городская отстранённость. Шторм взял пакет, кивнул, захлопнул дверь.
Он привёз пакет на кухню, поставил на стол. Пять бутылок. Армия спасения от самого себя. Открыл одну водку. Резкий, знакомый запах ударил в нос. Налил в обычную чашку, до краёв. Не закусывая, не делая паузы, он поднёс её ко рту и выпил залпом. Огонь прошелся по горлу, разлился жгучей волной в желудке. Он закашлялся, слёзы выступили на глазах. Хорошо. Физическая реакция тела отвлекла на секунду от душевной муки.
Потом перешёл на виски. Более сложный, дымный вкус. Марк пил его прямо из горлышка, уже не замеряя дозы. Мысли начали путаться. Он вспомнил её смех. Тихий, словно стесняющийся собственной громкости. Вспомнил, как она спала, свёрнувшись калачиком, доверчиво прижавшись к его боку.
– Кошка моя… – прошептал он в тишину квартиры. Голос был хриплый, чуждый.
В ответ ему молчал только Дымок, сидевший в дверном проёме и наблюдавший за ним большими, понимающими глазами. Кот, казалось, осуждал его, но не уходил.
Марк снова поднёс бутылку ко рту. Половина виски была уже внутри него. Голова начала кружиться приятной, покачивающейся волной. Он откинулся на спинку коляски, закрыл глаза. Тело стало тяжёлым, непослушным. Пытался мысленно вернуться в тот момент на кухне с Ромой, к вкусу тех оладьев, к простой мужской шутке. Но эти светлые картинки тонули в тёмной, спиртовой мути. Они казались детской игрой, прелюдией к настоящему, горькому вкусу жизни. Который был вот он – на дне бутылки.
Бутылка виски опустела. Он потянулся за второй водкой. Движения стали размашистыми, некоординированными. Коляска дёрнулась, когда он неудачно потянулся к столу. Открывал её уже с трудом, пальцы плохо слушались.
Пить стало тяжелее. Организм, ослабленный травмой, лекарствами, месяцами стресса, отчаянно сопротивлялся. Тошнота подкатила к горлу. Марк сглотнул, сделал ещё глоток. Теперь он пил не ради забвения, а из упрямства. Чтобы дойти до самого дна. Чтобы ничего не чувствовать. Совсем.
Он провалился в тяжёлый, кошмарный сон. Ему снился лёд. Дилара каталась по нему, бесконечно прекрасная и недосягаемая. Шторм пытался крикнуть ей, но не мог издать ни звука. Пытался пойти к ней, но его ноги были врощены в землю. Потом лёд треснул под ней, и она начала тонуть. Марк рванулся, почувствовав дикое желание спасти её, и в этот момент проснулся.
Резко. От звука.
Зазвонил телефон. Настойчиво, раз за разом.
Марк открыл глаза. Мир плыл, раскачивался. Голова раскалывалась на части, сухость во рту была невыносимой. Его тошнило. Лежал, склонившись набок в коляске. Телефон не умолкал. Он с трудом повернул голову, пытаясь найти его. Звонок был словно уколом в воспалённый мозг. Марк нащупал аппарат. Экран расплывался. «Лёха».
Марк с силой швырнул телефон через всю кухню. Тот ударился о стену, разлетелся на части.
В наступившей тишине было слышно только его тяжёлое, прерывистое дыхание и тихое мурлыканье Дымка, который подошёл и тыкался мордой в его свисающую руку.
