Текст книги "Я вижу тебя насквозь (СИ)"

Автор книги: Стаси и Элен Твенти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 37
Клиника

Я не помню, как добралась до «Гелиоса». Как накинула пиджак, как собрала волосы, завязав узел на затылке. Все происходило словно сквозь толщу воды – движения совершались, но не мной. Я смотрела в зеркало, нанося консилер, и видела, как руки выполняют привычные жесты. Только глаза не следили за отражением. Они смотрели внутрь зеркала – в глубину, туда, где за моим плечом шевелилась тень.

Я находилась в клинике, но сознание словно дрейфовало в стороне. Мир утратил плотность. Реальность казалась тонкой, хрупкой тканью, натянутой кое-как, и я знала – стоит ему захотеть, он проткнет ее пальцем.

«Я вижу тебя насквозь», – звучал в голове чужой голос.

Запахи, привычные и безопасные, теперь расползались по воздуху, ломая мой порядок. Лимонный воск отдавал приторной сладостью, как в церкви. Антисептик обжигал ноздри резкостью, почти нашатырной. Даже запах кофе, обычно бодрящий, теперь казался чужим, будто часть какой-то другой жизни.

Я сидела в кабинете, но дверь оставалась открытой – запереться я не могла. Воздуха в замкнутом пространстве будто не хватало. Через двадцать минут должен был прийти первый пациент – Егор Артемьевич, с его паническими атаками и бесконечным страхом задохнуться. А мне самой остро требовался кофеин. Хоть что-то, что заставит мозг работать, а не тонуть в кортизоле.

Я вышла в коридор. Бледно-оливковые стены, мягкий рассеянный свет, орхидеи на подоконниках – все выглядело привычно. И все же в каждом предмете чувствовалось несоответствие, едва уловимый сдвиг.

Угол. В конце коридора, там, где он поворачивал к конференц-залу. Обычно там просто лежала тень – естественная, безвредная. Но сейчас она казалась иной. Не тенью, а чем-то плотным, словно сгустком ночи, застывшим в пространстве.

Я остановилась. Взгляд приклеился к этому темному пятну. Оно стояло в углу – выше, чем могла отбрасывать вешалка, плотнее, чем мог быть просто воздух. Не двигалось. Не шевелилось. Но существовало.

Инга из регистратуры прошла мимо, кивнула мне, бросила короткое приветствие. Я едва заметно ответила, не отрывая взгляда. Инга замедлила шаг, посмотрела туда, куда смотрела я, – ничего не заметила, пожала плечами и ушла.

Я заставила себя идти дальше.

«Это фантом. Это шок. Остаточный образ. Этого нет».

Я повторяла мысленно, шаг за шагом приближаясь к комнате отдыха. Не смотрела в ту сторону. Не позволяла себе обернуться.

Комната оказалась пуста, и я ощутила почти благодарность за это. Руки тряслись так, что фарфор бился о металлическую решетку кофемашины, издавая звенящий звук. Я обхватила чашку обеими руками, будто она могла дать опору. Нажала кнопку. Машина зашипела, выпуская облачко пара.

Я смотрела, как темная струя наполняет чашку. Это – реально. Это – горячо. Я чувствовала жар через фарфор, и от этого стало легче. Настоящая боль – якорь. Настоящая температура. Настоящая я.

Я повернулась, собираясь уйти, и в тот же миг – застывшее мгновение, доля секунды, обрушившаяся ледяной волной – в дверном проеме стоял он.

Не Марк.

Он.

Высокий силуэт, темный, плотный, будто высеченный из самой тени. Стоял, прислонившись к косяку, спокойно, как будто просто ждал, когда я подниму взгляд.

Я вздрогнула.

Плеск – кофе вырвался через край, обжигая кожу.

– Ай!

Крик сорвался раньше, чем я осознала боль. Я прижала свободную руку к груди, чувствуя, как кожа горит и пульсирует. Подняла глаза.

Коридор был пуст.

Стерильный, оливковый, ровно освещенный. Никаких теней. Никаких фигур.

Я стояла, дрожа, прижимая ладонь к груди. Острая боль в обожженной коже возвращала в тело, напоминая, что я все еще здесь, в клинике, среди людей и света.

Но тень… она уже перешла границу.

Она вошла в мой мир.

Я взглянула на часы. Через десять минут нужно будет сесть напротив пациента и сказать ему, что его страхи иррациональны.

Глава 38
Коридор

Я стояла у раковины в своем кабинете, подставив обожженную руку под ледяную струю. Холод жалил кожу, возвращая телу осязаемость, но не приносил облегчения. Вода текла, шурша и пенясь, а липкий, вязкий ужас не смывался. Он прилип к сознанию, как гарь к стеклу.

Он здесь. Уже не в моем воображении, не в трансе, не в кресле.

Он освободился. Протек сквозь границы. Просочился в «Гелиос».

На столе резко зазвонил внутренний телефон. Звук прорезал тишину, как нож, – пронзительный, командный, требовательный. Я вздрогнула, дернув руку из-под воды, брызги упали на кафель. Пальцы, холодные, дрожащие, с трудом удержали трубку.

– Да?

– Вероника Андреевна, – голос Инги из регистратуры, ровный и безупречно вежливый, как металлическая линейка. – Ирина Викторовна просит вас зайти. Прямо сейчас.

Короткий гудок. Тишина.

Кровь отхлынула от лица, оставив липкий след пота. Все. Это конец.

Они видели. Инга видела, как я стояла, уставившись в пустой угол. Слышала мой крик в комнате отдыха. Видела, как я сбежала от Марка. «Золотой специалист» сломался. Деталь механизма дала сбой. Ирина Викторовна – «Доброжелательная Акула», хранительница безупречной репутации клиники, – готовилась к вскрытию.

Я подошла к зеркалу у двери. Оттуда на меня смотрела женщина с глазами воспаленного цвета – не вчерашняя «сумасшедшая», а утопленница, вытащенная из темной воды. Кожа пепельно-серая, губы бледные, узел на затылке развалился, пряди прилипли к влажной шее. На белой шелковой блузке расплывалось кофейное пятно, похожее на старую рану.

Я попыталась стереть его, но только размазала, усилив впечатление разложения. Отражение не вызывало жалости – только ощущение чуждости. Я выглядела, как собственная ошибка.

Коридор до кабинета Ирины Викторовны казался бесконечным. Бледно-оливковые стены сжимались, превращаясь в узкий туннель, а мягкий свет – в безжалостное хирургическое освещение. Оно вырезало каждую неровность, каждый изъян моей маски.

Тени – повсюду. Не только в углах. Под орхидеями, под ножками стульев, вдоль плинтусов. Они уплотнялись, тяжелели, набухали черным блеском. Казалось, они тянутся ко мне – пальцами, лентами, корнями.

Пол под ногами утратил твердость. Шаги отдавались глухо, словно я шла по мху, а не по кафелю. За спиной слышалось легкое шуршание, синхронное моим шагам – будто кто-то следовал след в след. Я не оборачивалась. Не могла. Ведь знала: если повернусь, там не окажется никого. А значит, будет еще страшнее.

Я шла, заставляя себя смотреть только вперед, на массивную дверь кабинета Ирины Викторовны в конце коридора. Проходя мимо комнаты отдыха, не позволила себе взглянуть внутрь. Но ощущение взгляда – холодного, наблюдающего, цепляющего за лопатки – не отпускало. Он был там.

«Я вижу тебя насквозь».

Наконец – дверь из темного дуба. Латунная табличка: «И. В. Сосновская. Главный врач». Я подняла руку, собираясь постучать. Рука дрожала так сильно, что пальцы казались чужими. Нельзя. Ей нельзя увидеть мою слабость. Я сжала кулак, ногти впились в ожог – боль вспыхнула, вернув на секунду контроль. Постучала.

– Войдите.

Голос ровный, безупречно хладнокровный. Я толкнула дверь.

Кабинет встречал идеальностью. Простор, стекло и металл, полированный блеск. Ни одной лишней бумаги. Воздух наполнял запах ее парфюма – дорогого, древесного, властного. Она сидела за столом, как королева в зале суда, на носу – очки Cartier.

Ирина Викторовна подняла взгляд. Он скользнул по мне спокойно, методично, без тени эмоций: развалившийся узел, пряди, прилипшие к шее, кофейное пятно на груди. На секунду задержался на покрасневшей, прижатой к животу руке.

Ни злости. Ни сочувствия. Только холодное, сосредоточенное ожидание.

А я стояла перед ней, олень, застывший в свете фар, – ослепленная, парализованная ужасом, не в силах пошевелиться.

Глава 39
Удар

Я стояла перед столом начальницы, словно манекен в витрине, выставленный на обозрение. Неподвижная, немая, выхолощенная до последней эмоции.

Доктор Вероника Андреевна. Сломана.

Ирина Викторовна не рассматривала ни пятно на моей блузке, ни спутанные волосы. Ее взгляд, спокойный и прямой, был прикован только к моим глазам. Я ждала холодного, отточенного голоса, который без колебаний скажет: «Приведите себя в порядок» или «Напишите заявление об увольнении».

Но она медленно сняла очки и, едва слышно щелкнув дужкой, положила их на стеклянную поверхность стола.

– Сядь, Вероника.

Голос оказался мягким, будто уставшим. Не приказывающим – почти человеческим. Я опустилась на стул, чувствуя под собой прохладную кожу. Этот холод будто вытягивал из меня остатки воли, и я ощущала себя чужой в собственном теле.

Ирина Викторовна не произнесла ни слова про Ингу. Не спросила о пролитом кофе. Просто смотрела. И в ее глазах, обычно сухих и расчетливых, появилось нечто непривычное – легкий, едва уловимый оттенок тепла, который сразу насторожил.

– Вероника, дорогая… – сказала она.

Это слово – «дорогая» – резануло, как удар плетью. Теплое по форме, но холодное по сути. Я сжалась. Жалость – самое унизительное из чувств.

– Я вижу, что-то не так, – тихо произнесла она, кивая на мою обожженную руку, все еще прижатую к животу. – Ты выглядишь так, будто не спала неделю. И да, я вызвала тебя, но не по той причине, о которой ты подумала.

Я молчала. Слова не поднимались с языка.

Ирина Викторовна вздохнула – не раздраженно, не осуждающе, а как-то устало, почти матерински, и обошла стол. Я вжалась в спинку стула, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Начальница никогда не отличалась теплотой и пониманием, так что же на нее нашло? Ее шаги по мягкому ковру были беззвучными, будто она скользила, а не шла.

Остановившись рядом, она положила ладонь на спинку стула. Сквозь аромат ее парфюма я почувствовала тепло ее тела. Древесный запах заполнил воздух, проник в кожу, в волосы, будто пытался вытеснить собой все остальное.

– Ты можешь ничего не рассказывать, – произнесла Ирина Викторовна почти ласково. – Я не собираюсь лезть в душу, это не мой профиль. Ты – лучший специалист в этой клинике. Но… – ее палец скользнул по коже стула, почти касаясь моего плеча. – Я здесь давно, Вероника. И таких, как ты, повидала немало.

Я подняла на нее взгляд. Таких, как я?

– Трудоголики, – она улыбнулась слабо, печально. – Перфекционисты. Люди, которые горят. Сгорают дотла, спасая всех, кроме самих себя. Вы тянете на себе непосильный груз, пока не начинаете… – она чуть кивнула в сторону моей руки, – … ронять чашки.

Она говорила обо мне. Обо мне прежней – о Веронике, которую все знали и ценили. Не о женщине, преследуемой тенями, а о докторе, загнанном выгоранием.

Ирина Викторовна не видела чудовища, а видела профессионала на грани.

Я должна была ухватиться за эту версию, принять ее, спрятаться за диагнозом, взять отпуск и исчезнуть. Но ее близость сковывала. Воздух между нами будто загустел.

Ирина Викторовна наклонилась чуть ниже, голос стал интимным, перешел почти в шепот. Я чувствовала, как ее аромат оседает на моей коже.

– Я ведь не просто руководитель, дорогая. Я людей вижу. Особенно таких сложных, таких закрытых, как ты. Я… – она подарила мне самую добрую, самую «материнскую» улыбку. – Я вижу тебя насквозь.

Воздух исчез. Просто перестал существовать. В одно мгновение пространство обмелело, звук ушел куда-то внутрь черепа. Я смотрела на лицо начальницы – внимательное, участливое, чуть склоненное вбок, – и не слышала ничего, кроме звона, тонкого, режущего, как свист провода под током.

Я вижу тебя насквозь.

Ее голос. Ее интонация. Но это были его слова.

Лед вошел в грудь, пронзив изнутри, как стальной шип. Сердце застыло. Кровь замерла.

Запах парфюма исказился – древесные ноты сменились чем-то едким, стерильным. Формалин. Запах пустой, мертвой комнаты.

Это не совпадение. Не могло быть совпадением.

«Слежка». «Темный лес». «Вижу насквозь».

Марк. Ирина. Они – не разные. Они одно целое.

– Вероника? – ее улыбка дрогнула. Она заметила перемену в моем лице. – Дорогая, что с тобой? Я тебя напугала?

Она все еще играла роль заботливого начальника. Все еще стояла в своем идеальном костюме, с безупречной осанкой и спокойным выражением лица. Но теперь я видела не женщину, не руководителя. Передо мной стояло существо. Такое же, как Марк. Такое же, как Тень в дверях.

Они повсюду.

Глава 40
Шок

…Я вижу тебя насквозь.

Фраза зависла в стерильном воздухе кабинета, как тонкий, невидимый шип. Она произнесла это. Ирина Викторовна.

Кровь в венах не просто застыла – превратилась в ледяную крошку, медленно скользящую под кожей. Я смотрела на нее – женщину пятидесяти лет, с идеальной стрижкой, морщинками у глаз, отражающими годами натренированное беспокойство, – и не видела в ней человека. Передо мной зияла пустота. Черный, бездонный провал, точно тот, что скрывался под капюшоном Силуэта.

Этого не может быть.

Марк – да, в нем всегда было что-то мрачное, проницательное, настораживающее. Он играл, испытывал, провоцировал. Но Ирина Викторовна? «Доброжелательная Акула», женщина-график, женщина-протокол – сама воплощенная рациональность, холодная структура из правил и инструкций. Она была последним оплотом реальности. И теперь она произнесла его слова. С той же интонацией – ласковой, почти материнской, как у Марка, когда он спрашивал, не следит ли кто-то за мной.

Они играли. Оба. Это не забота, не эмпатия. Это охота. Один – ласковый, другой – заботливый. Один манил словом, другой – рукой, будто обещавшей защиту. И кольцо вокруг меня сжималось.

– Вероника? – ее голос прозвучал снова, мягко, но в этой мягкости слышался холодный интерес исследователя. Тот самый, с каким она читала отчеты или наблюдала за подопытным. Она поняла: удар достиг цели. – Дорогая, что с тобой? Ты побледнела, как…

Она осеклась, заметив, что я больше не дышу. Ее губы дрогнули в поисках подходящего слова. Как призрак? Как смерть?

Ирина Викторовна выбрала улыбку – почти нежную.

– Я тебя расстроила? – произнесла с тоном, которым успокаивают ребенка после кошмара. – Я не это имела в виду. Просто хотела сказать, что понимаю, как ты перегружена.

Ложь. Тонкая, искусная, отточенная до совершенства. Она не оговорилась – она проверила. Она надавила на мое больное место, дождалась реакции и теперь играла в доброжелательность, наблюдая, как я корчусь. Ее кабинет – стерильный, идеально симметричный, пропитанный запахом парфюма, что теперь отдавал формалином, – сжимался вокруг меня, будто стеклянный саркофаг. Он был здесь. Повсюду. Не просто в моей голове – в людях, в словах, в их взглядах.

Паника вернулась, тяжелая, как волна, хлынувшая из запертой комнаты. На этот раз она имела форму и голос. Я смотрела на Ирину Викторовну и видела его. Я должна уйти. Немедленно.

– Нет, – прохрипела я, чувствуя, как язык стал деревянным, а губы – безжизненно сухими. – Нет, вы… вы правы. Я…

Я вцепилась в холодные подлокотники стула, пытаясь подняться. Пальцы дрожали, кожа на обожженной руке саднила, будто обугленная.

– Это… – я искала оправдание, любую ложь, что могла бы вернуть контроль, – … просто мигрень.

Я подняла руку, показывая ожог, будто это объясняло все.

– И… кофе. Яркий свет. – Я указала на лампы, сиявшие над нами, слишком белые, слишком резкие. – Я в порядке, Ирина Викторовна. Правда. Мне просто нужно… мне нужно…

Слова оборвались. Уйти? Сбежать? Я не знала, какое из них страшнее.

Я поднялась. Мир накренился. Стены вытянулись, будто дышали, а потом рванулись ко мне. Стеклянный стол вдруг показался бесконечным, как зеркальный коридор. Полки с книгами дрогнули, расплылись, словно нарисованные акварелью на влажной бумаге. Свет сверху вспыхнул, ударив в глаза – и лицо Ирины Викторовны превратилось в восковую маску с двумя черными провалами очков.

– Вероника, сядь. Ты сейчас упадешь. Я вызову…

– Нет! – крик сорвался раньше мысли.

Она застыла. Я поймала себя на том, что дрожу всем телом, и попыталась вернуть лицо доктора Вероники – профессиональное, сдержанное, чужое.

– Нет. Спасибо. Мне просто… нужно принять таблетки. Они в кабинете. Все в порядке. Правда.

Я не дождалась ее реакции. Отступила к двери, не поворачиваясь спиной. Ее взгляд чувствовался физически – тонкий, ледяной, будто лезвие скальпеля, вонзающееся между лопаток. Пальцы нащупали дверную ручку.

Ирина Викторовна не двинулась. Лишь следила. Ее лицо утратило мягкость, словно кто-то стер с него человеческие черты. Ни заботы, ни участия – только холодная оценка. Взгляд специалиста, поставившего диагноз и довольного результатом. Или охотника, который остановился у края ловушки и просто наблюдает, как жертва тщетно пытается выбраться.

Я вывалилась в коридор, захлопнув дверь за спиной. Глухой звук расколол тишину, как выстрел.

Стоя спиной к стене, я пыталась отдышаться. Воздух был вязким, тяжелым, будто пропитанным испарениями страха.

«Гелиос». Моя клиника. Моя крепость.

Но теперь я знала: я больше не врач. И даже не пациент.

Я – добыча.

Глава 41
«Ты в порядке?»

Я оттолкнулась от стены и сорвалась с места. Мне нужно было в кабинет. Нет – домой. Хотя и дома уже не существовало. Не было места, где можно спрятаться. Я просто бежала.

Мир вокруг размывался. Я не видела коридора, не различала свет. Глаза цеплялись за тени, что скользили по полу, будто живые, тянулись за ногами, стараясь остановить. Три шага – и я врезалась в стену. Только это была не стена.

Что-то твердое, теплое. Тело. И запах – густой, узнаваемый, сандал и табак, едва уловимая нота цитруса. Странно: я смотрела на мир расфокусированным зрением, но зато обоняние различало даже самые слабые ароматы. Марк.

Сильные пальцы сомкнулись на моем локте, удерживая от падения. Слишком крепко, как будто он ждал меня именно здесь, знал, куда я сверну. Я вырвалась бы, если бы не оцепенение, которое сковало мышцы. Я просто стояла, вдыхая его запах – омерзительно знакомый.

Я подняла взгляд. Он был рядом, слишком близко, так, что я видела мельчайшие поры на его коже. Ореховые глаза смотрели с тревогой – безупречной, выверенной тревогой.

– Вероника? – его голос звучал низко, почти с испугом. – Ты бледная как полотно. Ты в порядке?

Тревога. Совершенная, без единой фальши на поверхности.

Точно такая же совершенная, как камин, который он разжег в тот вечер. Как «материнская» мягкость Ирины Викторовны. Как идеальная сладость фисташкового круассана. Все это – части одной игры. Она пугает, он утешает. Добрый и злой коп. Ловушка, сработавшая с хирургической точностью.

Его прикосновение не просто жгло – оно оставляло след.

Я ощущала тепло его ладони сквозь тонкий шелк рукава, и от этого хотелось вывернуться наизнанку. Кожа сообщника. Рука того, кто видел все. Кто принадлежал Тени. Омерзение прокатилось волной, подступая к горлу; оно оказалось сильнее самого страха.

– НЕТ!

Я не поняла, выкрикнула ли это или прорычала. Резким движением вырвала руку, ногти впились в его пальцы, ткань блузки затрещала – и плевать. Главное – не дать ему коснуться снова. Я отшатнулась, ударившись спиной о стену, и вскинула руки, будто могла стряхнуть с себя остатки его тепла.

– Не трогай меня!

Он застыл, пораженный. Его лицо изменилось – беспокойство исчезло, оставив только шок. Чистый, непонимающий, человеческий. Он смотрел так, словно я ударила его ножом.

– Вероника… – начал он, делая шаг вперед.

– Не подходи!

Я рванула с места. Теперь – по-настоящему. Не к лифту. Ни за что! Я не позволю им запереть меня в коробке. Коридор потянулся, звуки исказились, и я бежала, едва касаясь пола, к запасной лестнице, к тяжелой двери с красной табличкой «ВЫХОД».

– Вероника, постой! – голос Марка догнал меня, уже не мягкий, а приказывающий.

Я ударила плечом по металлической ручке, дверь распахнулась с лязгом. Воздух лестничной клетки обдал холодом и пылью. Я вывалилась наружу, а за спиной эхом гремело мое имя, перемешиваясь с его лживой заботой, и разносилось по бетонным пролетам, гулко, как в подземелье.

Глява 42. Мантра

Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за спиной, и ее грохот отозвался гулким эхом по бетонной шахте лестницы. Я бежала, не разбирая ступеней, не ощущая собственного тела. Не помню, как преодолела два пролета – будто пространство между этажами исчезло, и я вдруг оказалась перед дверью с белой табличкой «Туалет».

Я ворвалась внутрь, резко повернула замок. Щелчок. Тишина.

Я прижалась лбом к кафелю – холодному, чуть шероховатому, с едва заметным сероватым налетом, – и жадно втянула в легкие резкий запах хлорки, дешевого освежителя и металлической влаги. Вдох. Выдох. Я заставила себя дышать. Я – психотерапевт. Я знаю, как дышать.

Ты в безопасности. Ты в клинике. Это не «Запертая комната». Это всего лишь туалет.

Постепенно я распрямилась и посмотрела в зеркало. Под потолком гудела длинная флуоресцентная лампа, заливая помещение мертвенно-белым светом. От ее монотонного гула в висках возникал звон, будто кто-то натянул струну прямо внутри черепа. Свет падал на отражение – и я увидела то, что трудно было назвать собой.

Из зеркала на меня глядело существо, загнанное и безумное. Волосы выбились из узла, глаза превратились в два черных, расширенных от ужаса зрачка. На рукаве зияла дыра, порванная ткань напоминала след хватки. На груди – пятно засохшего кофе, как ожог.

Мы смотрели друг на друга: я и она. И обе понимали, что видим нечто пугающее.

– Это совпадение, – прошептала я, но голос прозвучал хрипло, чужим тембром. Женщина в зеркале не верила. Губы ее дрожали.

Я вцепилась в края ледяной фаянсовой раковины, будто в поручень над пропастью.

– Это идиома! – сказала громче, стараясь придать словам уверенность. – «Вижу насквозь» – банальная фраза, клише, фигура речи! Она просто сказала клише!

Но отражение не слушало. Ее – мои – глаза смотрели не на меня, а куда-то за спину, в угол, где сходились две кафельные стены. Там царила тень. Пустая, неподвижная. И все же отражение знало: он может быть там.

– Он не мог… Они не могли… – начала я, но в этот момент сквозь гул лампы и гул крови в ушах прорезался другой голос – резкий, спокойный, до боли знакомый. Голос моего ментора.

«Что ты делаешь, Вероника? Паникуешь?»

Пальцы сжались сильнее. Я вспомнила тот день в ординатуре, когда один пациент вдруг начал видеть свою травму – буквально на стене кабинета. Я растерялась. А мой наставник тогда сказал…

«Сеанс не заканчивается, когда пациент открывает глаза», – гремел он, – «Самое сложное – возвращение. Когда реальность кажется тонкой, как пленка, и человек начинает кровоточить трансом в явь. Что ты сделаешь, если твой пациент увидит монстра в углу?»

Я тогда молчала.

«Ты не станешь паниковать вместе с ним!» – рявкнул он. – «Ты вернешь ему контроль. Ты заставишь его мозг работать. Ты де-кон-стру-и-ру-ешь. Факты, Вероника! Факты – твой единственный якорь в этом дерьме!»

Я подняла взгляд на свое отражение. Деконструкция. Я – пациент. Я – та, кто «кровоточит» трансом в реальность.

– Факты, – прошептала я.

Шаг первый – назвать угрозу.

– Фраза. «Я вижу тебя насквозь».

Шаг второй – изолировать источники.

– Источник А: Силуэт. Источник Б: Ирина Викторовна.

Шаг третий – найти триггер.

– Триггер А: страх быть раскрытой. Триггер Б: мой внешний вид. Я выгляжу… безумной. Я выгляжу так, будто у меня есть тайна.

Шаг четвертый – констатировать факт.

Я посмотрела прямо себе в глаза, чувствуя, как возвращается твердость голоса.

– Факт: Ирина – не чудовище. Она руководитель. Она увидела подчиненную в состоянии срыва и сказала банальную фразу, пытаясь выразить участие. Все.

Женщина в зеркале все еще дрожала, но в ее взгляде проступил фокус – анализ, холодная нить рациональности.

– И Марк… – выговорила я, едва сглотнув. В памяти вспыхнула его квартира, запах сандала и табака. – Его поведение… хватка… – я посмотрела на свои запястья. – Факт: он – мужчина. Доминантный. Он хотел страсти. Жесткой, да. Но это – реальность. Это не Силуэт. Это просто секс.

Слово прозвучало в гулком пространстве, как хлесткий удар.

Я закрыла глаза – и мгновенно ощутила, как тьма за веками сгущается, собирается в черты лица, того самого.

– А я… – мой голос сорвался. – Я была напугана. В пограничном состоянии. Я увидела его… Силуэт. Это была проекция. Моя галлюцинация.

Когда я снова открыла глаза, отражение смотрело на меня с едва скрытой ненавистью.

– Я… – выдавила я, – … сама превратила его в монстра. Он не нападал. Он… занимался со мной любовью. А я испугалась. Это не его вина.

Дыхание стало глубже. Холодное, ровное. Все это – в моей голове. Голос Силуэта живет там. А здесь – просто люди. Неловкие, несовершенные, тревожные. Люди, которые видят, что я ломаюсь, и пытаются помочь.

Это не заговор. Это моя паранойя. Мой психоз. Мое кровотечение из сна в явь. Я – пациент, который видит монстров в углах.

Я посмотрела на руки. Они все еще дрожали, но уже не как судорога, а как остаточная дрожь после холода.

«Какой удобный анализ, доктор», – прошептала в глубине сознания тень. – «Ты все объяснила. Умница. Только вот что, если „факты“ – это их самая изощренная ложь? Что, если они знали, как именно ты будешь рассуждать? Что, если они на это и рассчитывали?»

– Заткнись, – ответила я, но голос мой звучал неуверенно. – Факты.

Я включила воду, ледяные струи брызнули на кожу, обожгли ее живым холодом. Настоящим. Якорем.

Плеснула себе в лицо, выдохнула – и вышла из туалета.