Текст книги "Я вижу тебя насквозь (СИ)"

Автор книги: Стаси и Элен Твенти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5
Разговор у кулера

Я дожила до обеда на чистом адреналине и двух чашках утреннего кофе. Сеансы прошли как в тумане. Я кивала, ровным тоном задавала правильные вопросы, но часть меня все еще была там, в лесу.

Я все еще слышала хруст веток под ногами моего преследователя.

Даже сейчас, направляясь в комнату отдыха, я чувствовала под веками клубящуюся темноту, а в ноздрях – фантомный запах сырой хвои, который никак не мог перебить стерильный аромат «Гелиоса». Погружение прошлой ночью было… другим. Не как «Подвал». Страх был не таким концентрированным, но более изматывающим. Он был разлит в воздухе, не давая забыть ни на секунду, что я – добыча.

Я чувствовала усталость, какой не знавала прежде. Маска доктора Вероники сегодня казалась особенно тяжелой.

Марк Вольский стоял у навороченной кофемашины спиной ко мне и что-то напевал себе под нос, ожидая, пока аппарат закончит шипеть.

Я остановилась, собираясь молча налить воды из кулера и уйти. Но он обернулся.

– О, Вероника.

Он улыбнулся той самой глянцевой улыбкой.

– Марк, – я кивнула, стараясь, чтобы мой голос звучал бесстрастно, и подошла к кулеру, который стоял рядом с кофемашиной.

– Спасаетесь водой? – он взял свою чашку. – По-моему, день располагает к чему-то покрепче. В смысле, к кофеину.

Он отпил. Его ореховые глаза смотрели на меня поверх края чашки, и мне показалось, что я уловила аромат фундука.

– Кофеин – плохой союзник в борьбе со стрессом, – машинально ответила я, открывая холодильник.

– Правда? – он усмехнулся. – А я думал, он наш главный инструмент. Сразу после Фрейда и удобного кресла.

Я невольно улыбнулась. Совсем слабо.

– Вы быстро осваиваетесь.

– Я стараюсь, – он прислонился к столешнице, принимая позу, которая выглядела расслабленной, но полностью контролировала пространство между нами. – Хотя, должен признать, атмосфера здесь… стерильная. В Мюнхене у нас в ординаторской был бардак, старые диваны и вечные споры. Здесь, – он обвел рукой комнату, – даже фикус растет идеально ровно.

– Этого требует Ирина Викторовна. Порядок в пространстве – порядок в голове.

– Порядок в голове, – он медленно повторил, и улыбка на его губах стала тоньше, а взгляд – острее. – А у вас с этим, кажется, полный порядок. Вы – местная легенда, я слышал. Доктор Вероника Андреевна, которая берется за то, от чего другие отказываются.

Лесть. Самый дешевый прием.

– Я просто делаю свою работу.

– Да? – он сделал еще глоток. – Тогда вы делаете ее слишком хорошо.

Я напряглась.

– Что вы имеете в виду?

Марк поставил чашку и посмотрел на меня в упор. Улыбка исчезла. На мгновение я увидела того самого «оценивающего» специалиста с планерки. Он сократил дистанцию на один шаг. Недостаточно, чтобы я ощутила неловкость, но достаточно, чтобы маска беззаботности спала с моего лица.

– Я имею в виду, – его голос стал тише, опустившись почти до интимного шепота, – что у вас под глазами тени, которые не скрыть никаким консилером. И ваши руки в полном порядке, – он кивнул на мои неподвижно сцепленные пальцы, – но вы сжимаете их так крепко, что костяшки побелели.

Я рефлекторно разжала ладони, проклиная собственную неосмотрительность. А этот Марк оказался намного более наблюдательным, что другие мои коллеги.

– Простите мой профессиональный цинизм, – мягко продолжил он, – но я вижу человека, который не спал. Причем не просто «не спал», а… очень плохо провел ночь.

Холод – тот самый, из подвала – пробежал у меня по спине от нехорошего предчувствия.

– Тяжелая ночь? – спросил он.

Я заставила себя посмотреть прямо Марку в глаза. Я должна была вернуть контроль над диалогом.

– Можно и так сказать, – усталая усмешка коснулась моих губ. – Засиделась за статьей для одного научного журнала. Скучная академическая рутина, знаете ли. Дедлайны.

Я отвернулась, беря пластиковый стаканчик для воды и чувствуя его пронзительный взгляд на своем затылке.

– Статья. Ну конечно, – в его голосе прозвучала игривость. Он снова улыбался, когда я обернулась. – Звучит… мучительно. Академическая рутина – худший враг живого ума.

Марк подошел еще ближе, снова сокращая дистанцию, и оперся о кулер рядом со мной.

– Вам срочно нужна реабилитация, Вероника. И это, – он кивнул на стаканчик в моей руке, – вам точно не поможет. И даже это, – он указал на кофемашину, – не спасет. Это просто топливо, а вам нужно удовольствие.

Я вскинула бровь, хотя сама едва не подавилась воздухом от негодования.

– И что вы предлагаете в качестве терапии, доктор Вольский?

– Я предлагаю худший кофе в городе, – его темные глаза смеялись. – Но, возможно, в лучшей компании. Есть тут одна кофейня за углом, «Алхимия». У них отвратительный эспрессо, зато божественные фисташковые круассаны. Они как-то компенсируют друг друга.

Я была сбита с толку. Это не входило ни в один протокол.

– Я… на работе, – нашлась я.

– Не сейчас, разумеется, – он рассмеялся, делая шаг назад, возвращая мне столь необходимое пространство. – Я вижу, вам нужно еще дожить до вечера. Но, скажем, сегодня после работы? Или завтра? Я угощаю. Врачебная солидарность. Мы должны спасать друг друга от… – он сделал паузу, и его улыбка стала шире, – … скучных статей.

Он снова это сделал. Принял мою ложь и тут же показал, что видит ее насквозь, но завернул это во флирт.

– Я подумаю, – выдала я самый нейтральный ответ из всех.

– Отлично, – кивнул он, словно я уже согласилась. – Хорошего дня, Вероника. Постарайтесь не слишком увлекаться наукой сегодня ночью.

Он ушел, оставив меня одну в тихой комнате. Я посмотрела на стаканчик с водой в своей руке, а потом – на кофемашину.

Со мной остался лишь аромат его дорогого парфюма и легкая дрожь в пальцах, которая не имела ничего общего с ночным лесом.

Глава 6
Кофе

Я не знаю, почему согласилась.

Возможно, это было истощение. Возможно, любопытство. Или, что было страшнее всего, простое отчаянное желание, чтобы хоть кто-то посмотрел на меня и увидел не доктора Веронику, а просто женщину.

Мы пересеклись у выхода ровно в шесть. Марк ждал меня. На нем было легкое пальто, небрежно накинутое поверх свитера.

– А я уж думал, статьи победили, – улыбнулся он.

– Я решила, что они подождут, – сухо ответила я.

Кофейня «Алхимия» была полной противоположностью «Гелиоса». Тесная, шумная, пахнущая не лимонным воском, а жженым кофе, кардамоном и горячей выпечкой. За стойкой бариста с татуировками на руках почти кричал, принимая заказ. Стены были из грубого кирпича, свет – теплый и тусклый.

Здесь не было контроля, но была жизнь. И мне стало жутко неуютно.

– Два эспрессо и… – он посмотрел на меня вопросительно. – … И два фисташковых круассана, – закончил он, не дожидаясь ответа. А затем добавил уже мне – Поверьте.

Мы сели за крошечный столик у окна, на который я поставила сумку как барьер между нами.

– Итак, – он поставил передо мной чашку. – Пробуйте. Худший кофе в вашей жизни.

Я сделала глоток и поморщилась. Марк был прав. Кофе оказался кислым и водянистым.

– Ужасно, – констатировала я.

– Точно, – он рассмеялся, и этот смех был первым по-настоящему искренним звуком, что я от него слышала. – А теперь круассан.

Я откусила. Идеально. Хрустящий, маслянистый, с тягучей фисташковой пастой. Баланс восстановлен.

– Ладно, – признала я. – Вы разбираетесь в… компенсаторных механизмах.

– Это моя специальность, – он откинулся на стуле, его поза была открытой, расслабленной. Но внимательные глаза не отрывались от моего лица. – Как и ваша. Я читал вашу статью о работе с ПТСР у жертв насилия. Ту, что была в «Вестнике психиатрии». Вы жестко пишете. Никакой воды. Мне понравилось.

Я напряглась. Он проделал «домашнюю работу».

– Я стараюсь придерживаться фактов.

– Факты – это скучно, Вероника. А вы пишете не скучно. Вы пишете… зная. Вы хорошо понимаете механизм страха. Почти… интимно.

Запах хвои. Хруст веток. Я сжала чашку.

– Мы все его понимаем. Это наша работа.

– Нет, – он покачал головой, улыбка стала мягче, профессиональнее. – Мы изучаем его. Мы его классифицируем. А это другое. Большинство из нас боятся так же, как и наши пациенты. Мы просто прячем это за DSM-5 и протоколами. А вы, – он наклонился чуть ближе, понижая голос, – вы, кажется, не боитесь. Или боитесь так сильно, что научились с этим жить.

Я смотрела на Марка, пытаясь отыскать скрытую угрозу, но ее не было. Не было того хищного оценивания, что я почувствовала в клинике. Скорее было… понимание. Он говорил на моем языке.

– Мы говорим о методах терапии, – я вернула разговор в профессиональное русло. – Вы сторонник КПТ? Или у вас мюнхенская школа, больше в экзистенциализм?

– Я сторонник того, что работает, – легко ответил он. – Я считаю, что нельзя лечить фобию, просто рассказывая пациенту, что его страх иррационален. Это как говорить утопающему, что воды не существует. Нужно нырнуть вместе с ним.

Нырнуть вместе с ним. Я замерла. Это было близко. Слишком близко к тому, что я делала.

– Это рискованно, – сказала я. – Можно потерять объективность. Стать… соучастником.

– А можно стать спасателем, – парировал он. – Разве не в этом суть? Разве не ради этого мы работаем?

Разговор тек легко. Марк был умен, быстр, он ловил мои мысли на лету и развивал их. Он не пытался меня впечатлить, а просто поддерживал каждую мою идею. Я не заметила, как убрала сумку в сторону, как расслабила плечи. Я не чувствовала себя «доктором Вероникой». Я не чувствовала себя загнанным зверем из своих кошмаров.

Я впервые за… я не могла вспомнить, за сколько лет… чувствовала простую, человеческую симпатию.

– У вас был хороший учитель, – сказала я, сама удивляясь своей откровенности. – У вас очень точные формулировки.

– У меня были разные учителя, – уклончиво ответил он. – А у вас? Кто научил вас так… нырять?

Я улыбнулась. На этот раз искренне, вспоминая.

– У меня был ментор, еще в ординатуре. Он был… жесткий. Невероятный циник. Но он единственный, кто видел во мне не просто студентку, а… потенциал. Заставлял копать глубже, не бояться тьмы пациентов.

– Звучит как идеальный наставник, – в его голосе проскользнула странная нотка.

– Он был лучшим. И единственным, кто понимал меня. Я… я ему очень благодарна. Он всегда шутил, что его старые часы отстают, и он вечно опаздывает на встречи с самим собой.

Я отпила остывший кислый кофе, заметив за собой легкую тоску, пришедшую вслед за воспоминаниями о менторе. Словно оставив его, я забыла и частичку себя. Какую-то важную, но неуловимую частичку.

– И когда я получила первую большую премию за научную работу… я подарила ему часы. Хорошие, швейцарские. Он их заслужил.

Я подняла на Марка глаза, ожидая разделить с ним эту теплую память.

Но человек, сидевший напротив, изменился.

Это длилось всего секунду. Улыбка – воздушная и располагающая – застыла, а потом сползла. Его глаза, которые я уже почти привыкла считать теплыми, стали абсолютно холодными. Марк смотрел сквозь меня. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак.

Но все произошло так быстро, что я могла бы списать это на игру света в кофейне.

А потом он моргнул.

Улыбка вернулась, но стала другой – натянутой, искусственной.

– Часы, – повторил он. Голос был ровный, но… пустой. – Это… очень щедрый подарок. Он, должно быть, был вам очень дорог.

– Да, – я медленно кивнула, чувствуя, как холод расползается от моей груди. Легкость исчезла. – Был.

– Что ж, – сказал Марк, снова возвращая дружелюбную версию себя, – говоря о времени… Мне, к сожалению, пора. Завтра рано вставать.

Он встал, оставил на столе несколько крупных купюр.

– Спасибо за компанию, Вероника. Это было… познавательно.

Марк улыбнулся мне той самой улыбкой, которую я видела на планерке. Идеальный фасад. И ушел.

Я осталась сидеть за столиком. Аромат кардамона и фисташек вдруг стал тошнотворно-сладким.

Глава 7
Интеллектуальная дуэль

Конференц-зал «Гелиоса» был сродни хирургическому отделению больницы. Местом, где мы препарировали чужие умы и, что гораздо чаще, – собственные неудачи.

Я сидела, зажав в руке ручку, как скальпель. Еженедельный консилиум. Ирина Викторовна грозной скалой возвышалась во главе стола, ее очки Cartier поблескивали, отражая экран проектора.

Павел, терапевт из соседнего крыла, заканчивал свой доклад. Случай был сложным и грозил стать тупиковым. Пациент, мужчина сорока лет, страдал от внезапных диссоциативных приступов – он «выключался» из реальности ровно на три минуты, всегда в одно и то же время, в 16:15. Никаких видимых триггеров. Никакой логики.

– … и МРТ чистое, – развел руками Павел, нервно щелкая колпачком ручки. – Фармакотерапия дает нулевой результат. Я склоняюсь к атипичной форме эпилепсии, которую мы просто не можем поймать…

– Ерунда, – мой голос прозвучал ровно и холодно, разрезая гул проектора.

Павел вздрогнул. Ирина Викторовна вопросительно подняла бровь, приглашая продолжить.

– Это не эпилепсия, Павел, – сказала я, открывая свой блокнот. – Это – часы. Пациент не болен, он пунктуален. Это классическая, хотя и глубоко скрытая, реакция на годовщину.

Я просмотрела свои записи.

– Вы сказали, он потерял жену три года назад? Вы проверили время? 16:15. Это не время приступа. Это время события. Звонок из больницы. Момент, когда ему сообщили о…

– Я проверял, – перебил меня Павел, слишком поспешно. – Он не помнит, во сколько ему позвонили. Он вообще плохо помнит тот день.

– Разумеется, – отрезала я. – Это называется вытеснение. Мозг защищается. А тело помнит. В 16:15 его тело бьет в набат, напоминая о травме, которую сознание отказывается признавать. Вам нужно копаться не в результатах МРТ, а в расписании того дня. Поминутном.

В комнате повисла тишина. Моя гипотеза была точной, клинически выверенной и, скорее всего, верной. Я была «золотым специалистом». Я видела паттерны. Ирина Викторовна едва заметно кивнула, принимая мою правоту.

– Элегантная теория, Вероника Андреевна, – раздался вдруг голос.

Марк.

Я повернула к нему голову, но он смотрел не на меня, а на экран проектора, где застыла карта пациента. Его игривость, та, что была в «Алхимии», исчезла. Марк превратился в скрупулезного специалиста с цепким взглядом, которому так радовалась Ирина Викторовна.

– Очень элегантная, – повторил он. – Но, возможно, неверная.

Павел посмотрел на него с надеждой, я – с холодным раздражением.

– Что вы имеете в виду, доктор Вольский? – спросила Ирина Викторовна.

– Я согласен с Вероникой Андреевной, – сказал Марк, не поворачивая головы. – Дело в травме. Но я не думаю, что тело «помнит» время. Тело помнит триггер. Он наконец повернулся и посмотрел не на меня, а на Павла. – Вы сказали, приступы начались три месяца назад? Не три года назад, в день смерти, а именно три месяца?

– Д-да, – кивнул Павел.

– Что изменилось в его жизни три месяца назад?

– Ничего. Он… он переехал в новый офис. Другой этаж. Вот и все.

Марк хищно улыбнулся, как хирург, который только что нашел абсцесс.

– 16:15, – сказал он. – Что происходит в его новом офисе в 16:15?

Павел моргнул.

– Я… я не знаю.

– Узнайте, – голос Марка стал тише, но тверже. – Может быть, в 16:15 мимо его кабинета проезжает тележка уборщицы. И скрип ее колеса в точности повторяет звук больничной каталки, на которой везли его жену. Или звонок внутреннего телефона, которым его вызвали к начальству, чтобы сообщить… – Он сделал паузу. – Вы ищете внутренние часы, Вероника. А я бы поискал внешний будильник. Травма не живет в вакууме. Она всегда цепляется за якорь. За запах. За скрип. За свет.

Марк замолчал. Звенящая тишина в комнате накаляла нервы. Но я не могла не признать: если моя теория была хороша, то его – гениальна. Она была глубже, тоньше, связывала воедино все нестыковки: и время, и трехмесячную задержку, и переезд. Марк не просто проанализировал, а почувствовал механизм.

Ирина Викторовна сняла очки и медленно протерла их.

– Превосходно, – сказала она. – Просто превосходно, Марк. Павел, проверьте гипотезу доктора Вольского. Консилиум окончен.

Доктора зашуршали бумагами, задвигали стульями, потянулись к выходу, обсуждая услышанное. Я осталась сидеть, ошеломленная своей легкомысленностью. Я недооценила Марка. Жестоко недооценила. Я видела в нем лишь красивый фасад, мужчину, который очаровывает легким флиртом и сладкой улыбкой. А он оказался…

Марк подошел ко мне, пока я собирала свои бумаги в папку.

– Твой анализ был точным, – сказал он тихо, без тени триумфа.

Я подняла на него глаза. Марк стоял близко, и от него пахло не только парфюмом, но и той странной, чистой энергией работающего мозга.

– Твой был лучше, – признала я сухим голосом.

– Просто другой угол зрения, – он пожал плечами. – Ты смотришь на «что», я смотрю на «как». Мы бы отлично сработались.

Марк улыбнулся теплой, почти застенчивой улыбкой человека, который нашел родственную душу.

– Хорошего дня, Вероника.

Он ушел, оставив меня одну в пустом зале. Я смотрела ему вслед, пытаясь подавить вспышку раздражения. Не на него, а на себя. Этот человек оказался не просто обаятельным ловеласом, а блестящим профессионалом, равным мне и моему эго.

Глава 8
Перерыв

Третью ночь подряд я не закрывала шторы.

За окном стояли неподвижные окна соседних домов, черные прямоугольники с редкими точками света. Свет фонарей отражался в стекле, расчерчивая мой кабинет бледными линиями. В них медленно кружилась пыль.

Я сидела в глубоком кресле – не в том, что предназначалось для «погружений», а в том, что стояло у стола. Кожа кресла приятно холодила сквозь тонкую ткань домашней рубашки. Руки согревала чашка чая, а на языке тлел горьковатый травяной привкус. Пар поднимался тонкими струйками, цеплялся за ресницы и исчезал.

Диктофон, камень-якорь и фитнес-браслет лежали на полке. Метроном молчал. Комната дышала тишиной – плотной, вязкой, почти живой. Только редкие щелчки от батареи напоминали, что мир все еще существует.

Я не писала.

После «Леса» что-то во мне выгорело. Последние сессии оказались слишком… глубокими. Фантомные запахи и ощущения липкой паутины, казалось, въелись в кожу, и я отмывала их три дня. Вода не помогала – казалось, чем дольше я стою под душем, тем сильнее запах хвои врастает в поры.

Мое тело, мой мозг – весь мой отлаженный механизм взбунтовался. Он отказывался снова нырять в этот ледяной колодец первобытного страха.

Я взяла паузу. Я просто спала, ела, ходила в клинику и восстанавливалась. Я снова варила овсянку по утрам, делала кофе, смотрела новости без интереса. Ритуалы, которые раньше давали ощущение структуры, теперь казались бессмысленным шумом.

Но тишина в голове была для меня непривычной. Пустота, не занятая страхом, быстро заполнилась другим.

Марк.

Я прокручивала наш разговор в «Алхимии» снова и снова. Его легкая усмешка. Его проницательность. То, как он видел меня под тщательно сконструированной маской.

И его внезапная перемена.

Я анализировала это с профессиональной точки зрения. Мой рассказ о наставнике и часах. Его реакция. Застывшая улыбка, холод в глазах, сжатый кулак. Это был классический триггер. Неконтролируемая реакция на что-то из его прошлого. Я даже мысленно расписала возможные гипотезы – травматический паттерн, перенос, защита…

Но профессиональный анализ тонул в другом, совершенно иррациональном чувстве.

Он был умен, он был крутым специалистом – наш консилиум в конференц-зале это доказал. И он мне нравился.

Эта мысль была почти такой же пугающей, как скрип засова в подвале. Я не позволяла себе погружаться в подобное чувство уже не помню сколько лет.

Но как же мне было тепло…

Тепло не физически – где-то глубоко внутри, там, где обычно прятался мой страх.

Я поймала себя на том, что утром, собираясь в «Гелиос», дольше обычного выбирала блузку. Ткань шелестела в пальцах, как будто я выбирала не одежду, а роль. Я заметила, что мой взгляд в коридорах клиники ищет небрежную каштановую прическу. Мы обменивались кивками. Марк улыбался мне, и эта улыбка, эта новая, хрупкая возможность чего-то реального делала мои ночные ритуалы… бессмысленными.

Зачем мне выдуманный ужас, когда настоящая жизнь вдруг стала такой… интригующей?

Я была почти окрылена.

Тело стало легким, походка изменилась – меньше тени, больше воздуха. Даже пациенты замечали: «Вы сегодня другая, доктор».

А я просто улыбалась.

Тряхнув головой, я вернулась в реальность, сделала еще один глоток чая и разбудила ноутбук. Экран вспыхнул холодным светом, отразив бледное лицо с усталыми, но уже не такими пустыми глазами.

Открыла «ЛитСтраницы».

Там меня ждала другая сторона затишья. Под главой «Лес» восторг сменился негодованием.

User_44: «Четвертый день без прод. Автор, вы где???»

HorrorFan_1: «Я проверяю страницу каждые три часа. У меня ломка. Это нечестно, так обрывать».

Koshka_V_Teni: «Автор, с вами все в порядке? Мы волнуемся. И ждем. Пожалуйста, напишите хоть что-нибудь…»

Пятьдесят семь комментариев. И последние сорок были вариацией одного и того же: «Где?». «Когда?». «Нам нужно».

Они заполнили экран, будто настойчивые голоса из темноты, зовущие меня обратно.

Мои читатели. Мои… последователи. Они нервничали и голодали.

Я почувствовала знакомый укол тщеславия – моего личного наркотика. Он был острым, приятным, как игла под кожу.

Они нуждались во мне. Они ждали своей дозы.

Я посмотрела на пустой документ. «Глава 25.…» Потом – на диктофон, лежавший на полке. Он поджидал меня будто зверь, готовый в любой момент выскочить из-за угла. Тихо. Терпеливо.

Желание вернуться к ритуалу, дать им то, чего они просят, снова почувствовать этот прилив эйфории… боролось с новым, теплым чувством, которое пахло не гнилыми яблоками, а жженым кофе и фисташками.

Я закрыла ноутбук.

Комната снова погрузилась в мягкий полумрак.

На дне чашки остался осадок, тонкий, зеленовато-коричневый. Я смотрела, как в нем отражаются огоньки города, и думала, что, может быть, впервые за долгое время не хочу спускаться вниз – в темноту.

Пусть ночь пройдет без ритуала. Пусть тишина останется живой.