Текст книги "Я вижу тебя насквозь (СИ)"

Автор книги: Стаси и Элен Твенти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 43
Преследование

Факты.

Я сидела за своим столом в «Гелиосе», вцепившись в эту мысль, как утопающий в бревно.

Дверь кабинета оставалась приоткрытой – ровно настолько, чтобы видеть узкий кусочек коридора, подтверждение реальности, но не настолько, чтобы чувствовать себя выставленной на обозрение.

Якорь. Факты.

Факт № 1. Я на работе. Солнечный свет мягко ложится на стол, скользит по лакированному дереву, и я ощущаю под ладонями его гладкую, теплую поверхность. Реальность – тактильная, живая, под пальцами.

Факт № 2. Передо мной карта пациента – Катя Волкова. Я беру ручку, привычную, утяжеляющую руку своим равновесием. Пальцы дрожат, но я заставляю их слушаться.

«…рекомендовано продолжить когнитивное рефреймирование, сфокусированное на…» – пишу я, концентрируясь на каждом слове, на каждом вдохе.

Из коридора доносится ровный гул кулера, приглушенный голос Инги. Привычные, бытовые звуки. Мой маленький мир. Моя действительность.

Я дышу глубже. Ирина – просто руководитель. Марк – коллега, симпатичный, но не более. Все остальное – паранойя. Кровотечение транса в явь, как говорил ментор.

Сейчас я это остановлю. Просто работать.

Ручка касается бумаги. Чернила блестят свежей линией.

«…на иррациональности, воспринимаемой…»

Скре-е-е-ежет.

Рука замирает. На белоснежной карте расползается чернильная клякса, будто черное пятно страха.

Звук прорывает воздух – долгий, вязкий, режущий, будто кто-то процарапал лезвием по металлу.

Он не в голове. Он – снаружи. В коридоре.

Звук хищно врезается в мое ухо, разрывая ткань обыденности – кулер, Ингу, свет, тишину. Все исчезает, оставляя только себя.

Долгий. Тяжелый. Протяжный.

Это не тележка. Не стул. Не лифт.

Металл. Старый, ржавый, оживший.

Нет. Мозг судорожно ищет оправдания. Это технический лифт… или прачечная. У них всегда скрипело колесо…

Скре-е-е-ежет.

На этот раз звук ближе. Прямо у двери.

Колесо не может звучать так. Это не лифт. Это – засов.

Тот самый. Из «Подвала».

Тот, что я сама придумала.

Я медленно поднимаю голову.

Тишина.

Звук не исчез – он замер. Словно тот, кто его издавал, понял, что я услышала. И теперь ждет.

Стул мягко отъезжает по паркету. Я встаю.

В ушах – стук крови, тяжелый и гулкий, как шаги под землей.

Он здесь. Он ходит по коридорам «Гелиоса».

Это нереально.

Но клякса на карте – реальна. Пот на ладонях – реален. Сердце, готовое вырваться из груди, – тоже.

Я делаю шаг к двери – и запах накрывает, будто волна.

Из щели тянет влажной, старой сыростью, гнилой древесиной и легким, сладким, тошнотворным духом прелых яблок.

Запах «Подвала».

Я толкаю дверь.

Коридор – тот же. Бледно-оливковые стены, блестящий паркет, орхидея в фарфоровом горшке.

Но все застыло, будто кто-то нажал пауза.

Ни звука. Кулер не гудит. Телефон в регистратуре молчит. Инга исчезла. Мир стоит, как муляж за стеклом.

Никакого засова. Никакой тележки. Только пустота, натянутая до звона.

Я стою в проеме, и мой «якорь фактов» рассыпается в пыль. Я не вижу его. Но он здесь.

И в этой звенящей неподвижности я ясно слышу, как он хочет сказать:

«Я могу прийти, куда захочу. И когда захочу.»

Глава 44
Пауза

Я застыла в дверном проеме, пальцы судорожно вцепились в холодный косяк. Коридор тянулся передо мной безмолвным тоннелем – пустым, безжизненным, пропитанным запахом воска и чистоты. Никаких следов, ни шороха, ни тени.

Тишина давила, как подушка на лицо.

Я сошла с ума. Эта мысль, простая и безжалостная, пробила голову, как игла. Не паранойя. Не тревога. Психоз. Настоящий. Аудиальная и обонятельная галлюцинация. Меня следовало немедленно госпитализировать.

Доктор Вероника Андреева, психотерапевт с семилетним стажем, слышит ржавые засовы в стерильном новеньком коридоре.

Медленно, с осторожностью человека, боящегося собственного тела, я попятилась назад, шаг за шагом возвращаясь в кабинет. Воздух был густым, как вода, и каждое движение давалось усилием.

– Вероника Андреевна?

Звук чужого голоса прорезал тишину, как удар током. Я вздрогнула так сильно, что пятки скользнули по полу. Резко обернулась – сердце ударило в горло.

В дверном проеме стоял Сергей Петрович из бухгалтерии. Полноватый, с лысиной, аккуратными очками в тонкой оправе и неизменной папкой в руках – человек, у которого, казалось, никогда не происходило ничего необычного. Само воплощение офисной обыденности.

Реальность в теле.

Он выглядел растерянно, смущенно, будто сам не понимал, что нарушил.

– Я вас напугал? Простите. Вы… в порядке?

Я не могла ответить. Только смотрела, пытаясь заставить сердце замедлить безумный ритм.

– Вы, наверное, тоже это слышали? – продолжил он, морщась и кивая в сторону коридора.

Я не сразу осознала смысл. Тоже… слышали?

– Слышала… что? – слова едва вырвались из горла.

– Ну, этот кошмар! – раздраженно взмахнул он папкой. – Этот визг. Я уж думал, у меня одного зубы сводит.

Я застыла.

Он слышал! Он тоже слышал!

Это не галлюцинация.

– Наконец-то! – ворчливо продолжал он, не замечая моего оцепенения. – Я Ирине Викторовне уже две недели служебные записки шлю! Невозможно работать. Видимо, решили наконец смазать петли на двери в архив. Невыносимо скрипела. Прямо по нервам.

Он удовлетворенно хмыкнул, поправил очки, собрал свои бумаги.

– Ладно, извините, что отвлек.

Сергей Петрович развернулся и неторопливо пошел по коридору, оставляя за собой едва слышное шуршание страниц – самое мирное, земное шуршание на свете.

Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась за поворотом, и лишь тогда позволила себе сделать шаг назад.

Вернулась в кабинет, опустилась в кресло.

Облегчение. Такое, что почти больно.

Это был не он. Не Силуэт. Не чужая тьма, пришедшая за мной.

Это была просто дверь. Самая обыкновенная, реальная дверь, со скрипучими петлями, которые слышал даже Сергей Петрович.

Психоз отменялся. Реальность снова подчинялась правилам. Я должна была рассмеяться, ощутить, как отпускает, как возвращается воздух.

Но не смогла.

Я сидела за столом и смотрела на чернильную кляксу, расплывшуюся, как след после черного сна.

«…смазать петли…»

«…дверь в архив…»

Архив.

Я моргнула. Где в «Гелиосе» находился архив? Не на нашем этаже. Ниже. Внизу, где стояли старые бумажные карты пациентов за последние тридцать лет. Там прохладно, сухо, и пахнет пылью. Туда никто не любил спускаться.

Подвал.

Медленно, как будто чужими руками, я открыла ноутбук, зашла на «ЛитСтраницы», нашла файл – Глава 23.

Щелк. Экран вспыхнул.

Я читала:

«Нет. Нет, нет, нет, этого не может быть. Дверь была заперта. Она помнит. Она сама, собственными руками задвинула тяжелый железный засов…»

Мир вокруг словно отозвался эхом на мои собственные слова.

Я закрыла ноутбук. Сердце медленно, почти с треском, сжималось от осознания.

Это не галлюцинация. И не совпадение.

Реальность не опровергла мой страх. Она подтвердила его.

Мир – физический, скучный, безопасный мир с Сергеем Петровичем, Ингой, воском на полу и кулером у стены – начал переписывать себя под мой сценарий.

Глава 45
Пациентка Катя

Якорь – это факты.

Факт №1: я на работе.

Факт №2: это была дверь в архив, и ее слышал Сергей Петрович – значит, звук реален.

Факт №3: мой следующий пациент уже ждет.

Я смахнула в корзину карту с чернильной кляксой, как будто вместе с ней можно было выбросить и дрожь в груди. Взяла чистый бланк, нажала кнопку селектора.

– Катя Волкова, можете входить.

Она вошла – тихо, почти бесшумно. Та же сероватая фигура, то же безразмерное худи, которое скрывало хрупкость, превращая девушку в нечто призрачное. Она опустилась на краешек кресла, словно боялась оставить отпечаток.

– Здравствуйте, Катя. Как прошла ваша неделя? – я приготовилась услышать привычные слова про лифты, стены, давящие потолки.

Молчание. Долгое, вязкое, настороженное.

– Катя?

Она подняла взгляд. В ее глазах не было прежней затравленности. Что-то изменилось – смущение, да, но под ним теплился другой страх, более глубокий, личный.

– Знаете, доктор… – произнесла она тихо, глядя на свои обкусанные ногти, – мой страх… он изменился.

Холод начал подниматься от ног, пробираясь по позвоночнику, как тонкая струйка инея. Я сжала ручку под столом, пытаясь вернуть телу контроль.

– Изменился… как?

– Раньше… – Катя запнулась, подбирая слова. – Раньше я боялась тесноты. Что стены сойдутся, что воздуха не хватит. Вы помните.

– Да, – кивнула я. Маска доктора Вероники снова легла на лицо, как ледяной грим.

– А теперь… – она поежилась, будто рядом прошел сквозняк. – Теперь я не боюсь стен.

Она подняла глаза и произнесла почти шепотом:

– Теперь мне кажется, что в тесноте… со мной кто-то есть.

Холод достиг сердца.

Якорь фактов. Якорь фактов.

Это просто перенос. Проекция. Персонификация страха. Классика.

– Я… я не понимаю, – солгала я, чувствуя, как во мне просыпается тот самый ужас, которому я запрещала дышать.

– В лифте, – продолжила она. – Я ехала… и вдруг поняла, что за моей спиной, в углу, кто-то стоит. Хотя там было пусто. Мне не стало тесно. Мне стало холодно. Он просто… смотрел.

«Я вижу тебя насквозь».

«Кто-то, кто там уже живет».

«Он просто смотрел».

Мой монстр. Мой Силуэт. Мой «Наблюдатель».

Он вышел из моего кабинета. Из моего транса. Из ноутбука.

Он теперь ездит в лифтах с моими пациентами.

– Катя, – я заставила свой голос стать ровным, почти гипнотическим. Это было оружие, единственное, что у меня осталось. – Это просто новая форма вашей тревоги. Раньше она была безличной, теперь мозг дал ей… форму.

– Форму? – повторила она, будто пробуя слово на вкус. – Какую?

Я почувствовала, как губы сами произносят:

– Темную. Высокую?

Катя побледнела, как бумага, и медленно кивнула.

Внутри меня что-то оборвалось.

Я не помню, как довела сеанс до конца. Слова вылетали автоматически: дыхательные упражнения, концентрация на телесных ощущениях, контроль паники. Я говорила, что все будет хорошо, и знала, что лгу.

Когда дверь за Катей закрылась, я осталась сидеть, вцепившись в стол, будто в якорь посреди шторма. Мир вокруг был неподвижен, но я чувствовала – воздух дрожит.

Это больше не моя личная паранойя. Это – эпидемия.

Я поднялась резко, стул покатился назад. Нужен воздух. Вода. Тишина. Или увольнение. Или костер, в котором сгорят все мои тексты.

Я вышла в коридор – почти бегом – и едва не столкнулась с Марком.

Он выглядел иначе: усталое лицо, тусклые глаза, небрежно расстегнутый ворот рубашки. Никакой игры, никакой опасной легкости – только человеческая утомленность.

– О, Вероника, – сказал он, проводя рукой по волосам. – Ты не видела Ирину? Она рвет и мечет.

Я смотрела на него, всматриваясь в каждое движение, каждый изгиб губ, ищя тень насмешки, угрозу, след маски.

Ничего. Только усталость и раздражение.

– Она хочет этот идиотский отчет по мюнхенской группе, – пробормотал он, сверяясь с телефоном. – Уже три пятнадцать, я даже не обедал. Если я не сдам его сейчас, она…

Я уже не слушала.

Мысли плескались, сталкиваясь, как ртуть.

Он заразил Катю. Или я заразила?

Может, он – носитель? А может, Катя – источник? Может, Силуэт родился не во мне, а в ней, и я – всего лишь отражение?

– Прости, – выдавила я. – Я не видела.

Я обошла Марка, не глядя. Его слова растворялись в воздухе, не оставляя следа.

У меня не было времени для отчетов и офисных бурь.

Потому что где-то в лифте моей пациентки стоял мой монстр.

Глава 46
Паранойя

Дверь моего кабинета почти закрыта – оставлена щель, узкая, ровно на палец. Этого достаточно, чтобы слышать звуки из коридора, но недостаточно, чтобы кто-то мог войти без предупреждения. Уже на следующий день я сидела за столом, даже не делая вид, будто работаю: просто смотрела на эту щель, как будто от нее зависела моя безопасность.

Каждый звук за дверью превращался в угрозу.

Тяжелые шаги Сергея Петровича – архив, подвал, он знает про мой страх.

Звонок телефона в регистратуре – они говорят обо мне.

Тихий смех из комнаты отдыха – Марк. Он рассказывает про мой психоз. Они смеются надо мной.

Я избегала всех. Утром столкнулась с Ириной Викторовной у кулера – случайная встреча, но ее хватило, чтобы день пошел под откос. Она улыбнулась мне своей «материнской» улыбкой, той, в которой забота всегда чуть теплее, чем нужно, – и в этом тепле чувствовалась угроза.

«Вижу тебя насквозь», – будто произнесла она беззвучно.

Я развернулась резко, изобразив, что что-то забыла, и почти бегом вернулась в кабинет. Ее улыбка еще долго липла к спине – как паутина, тонкая, сладкая и ядовитая.

Полчаса назад в дверь постучал Марк.

– Вероника? – его голос доносился через щель, мягкий, настойчивый.

Я застыла.

– Я принес тебе кофе. Из «Алхимии». Ты вчера…

Он пытался войти, но не решался, и от этого его «забота» казалась еще более навязчивой. Словно он просовывал ее в мой мир, как щупальце – осторожно, но настойчиво.

– Я… я на видеозвонке с пациентом, – солгала я, не двигаясь с места.

Молчание.

– … А. Ладно, – наконец сказал он. – Я оставлю его здесь, на полу. Выпей.

Я ждала, пока звук его шагов растворится в коридоре. Лишь потом посмотрела на стаканчик, стоящий у двери. Пластиковая крышка, тонкий след пара.

Яд.

Я не притронулась.

Они все знали. Это не заговор – нет, нечто куда хуже. Это инфекция.

Мой страх, мой Силуэт, моя выдуманная тень – она вырвалась наружу и теперь заражает других.

Или, возможно, они уже были заражены.

Ирина. Марк. Катя. Сергей.

Они не люди – актеры в чужом спектакле, в его спектакле.

Их слова – «слежка», «насквозь», «скрип» – это не случайность, не совпадение. Это реплики.

Он пишет сценарий, а я все еще притворяюсь, будто контролирую текст.

Дома я вошла в свой кабинет, и тишина встретила меня глухим звуком, как будто стены дышали медленнее, чем нужно. В углу сиротливо стояло старое велюровое кресло – то самое, из которого я наблюдала за собственными страхами. На столе – диктофон, немой свидетель моих исповедей. Рядом – черный, тяжелый блок ИБП с крошечным зеленым огоньком, мерцающим, будто насмешливо подмигивающим. Все это теперь казалось ненужным – инструментами человека, который когда-то верил в порядок и терапию.

Какой я была наивной.

Я думала, что страх можно вызывать искусственно – ритуалом, трансом, контролируемым погружением. Что ужас – это материал, с которым можно работать, как с глиной. Какая нелепая иллюзия.

Я включила ноутбук.

«ЛитСтраницы» открылись мгновенно, как будто тоже ждали.

Nocturne_Fan был онлайн. И не только он – целая толпа теней с никнеймами, скрывающихся за аватарками, молча следила.

Я положила пальцы на клавиатуру.

Теперь мне не нужно было ничего выдумывать. Не требовался сценарий, чтобы описать ужас. Достаточно просто вспомнить вчерашний день.

Я начала писать.

О чистом, стерильном коридоре клиники, где под запахом антисептика прячется аромат гнилых яблок, стоит лишь на мгновение закрыть глаза. О звуке далекой двери, что скрипит, как ржавый засов. О пациентке, которая чувствует взгляд в тесном лифте, хотя там никого нет. О главвраче, чья улыбка мягче ваты, но ранит глубже ножа. О коллеге, приносящем кофе – и о том, как этот кофе превращается в символ отравы.

Пальцы больше не дрожали. Они двигались быстро, с уверенностью, будто слова сами знали, куда ложиться. Я больше не писала хоррор. Я вела дневник.

Когда остановилась, в комнате стояла тишина. Я откинулась на спинку стула и почувствовала, как губы расползаются в улыбке – странной, кривой, почти болезненной.

Nocturne_Fan хотел реализма. Он просил «сырое мясо».

Он его получит.

Я напишу самый реалистичный хоррор-роман в мире. Потому что это уже не роман. Это хроника – моей собственной разлагающейся жизни.

Глава 47
Снотворное

Я допечатала последнюю фразу, будто перерезала натянутую до звона струну, и с почти физическим облегчением захлопнула ноутбук. Пальцы пульсировали – не от напряжения, а от той безудержной силы, с которой я только что вытравила из себя все: вязкую паранойю, навязчивый страх, голос Кати, липкую улыбку Ирины Викторовны и протяжный, почти жалобный скрип архивной двери. Казалось, что шкура стала на размер меньше, а внутренности – на размер больше, и они давят, распирают меня изнутри.

Опустошение накрыло мгновенно, как пустой берег после отлива, но за ним поднялась другая волна – холодная, ледяная, неумолимая. Я знала, что единственное, что ждет меня теперь, – необходимость встать из-за стола, пройти в темную спальню и попытаться уснуть. И знала, что это невозможно. Мозг продолжал крутить сегодняшний день, будто сломанный проектор, упрямо возвращающийся на один и тот же кадр: «Со мной кто-то есть». «Скре-е-е-ежет». «Я вижу тебя насквозь». «Слежка».

Я уже видела себя – сидящую на кухне до рассвета, под звенящим светом лампы, с дрожащими руками, слушающую, как сгущаются углы и набирают форму тени вдоль стен. А он… он бы ждал в этой темноте, дышал бы прямо ей в затылок.

Нет. Я не позволю ему такой роскоши. Не сегодня.

Я поднялась, словно по грудь утопая в густом сиропе, и пошла в ванную. В зеркале отражалось существо, которое я уже едва узнавала – расфокусированное, бледное, с глазами, поблескивающими, как стекло. Я поспешно отвела взгляд и открыла аптечку. Снотворное. Рецептурное. Сильное. Таблетки осыпались на ладонь холодными белыми камешками. Две. Я даже не задумалась. Запила их водой из-под крана – она текла ледяной струей, обжигала зубы, но я не остановилась.

Добравшись до кровати, я рухнула в нее, не меняя одежды, не заботясь ни о свете, ни о покрывале. Сон не пришел – он обрушился. Как удар по голове. Как падение в пропасть без дна. Никаких сновидений. Никаких образов. Лишь вязкая, тягучая тьма, в которой я перестала существовать.

…

Проснулась я внезапно – настолько резко, что мне показалось, будто кто-то щелкнул выключателем у меня внутри. Я распахнула глаза и увидела потолок. Тишина накрыла комнату плотным стеклянным куполом: ни шороха машин за окном, ни мерного гула холодильника – даже собственное дыхание казалось приглушенным, будто я находилась в вакууме.

Снотворное все еще цепко удерживало тело; конечности налились тяжестью, как будто их наполнили свинцом. Зато сознание прояснилось пугающе – до болезненной остроты, до ощущения, что мысль может режущей кромкой поцарапать череп изнутри.

Я повернула голову к тумбочке. Электронные часы светились ровным багровым отсветом.

3:15.

Эти цифры будто вибрировали, пойманные моим взглядом, и в их свете я ощущала себя прибитой к матрасу.

И тогда я услышала звук.

Тук…

Он пронзил тишину, как игла. Это был не стук сердца – я почти не чувствовала собственного пульса.

Тук…

Тело застыло, а внутри что-то чуть дрогнуло, словно воздух стал гуще.

Тук…

Звук не относился к спальне. Он не доносился с улицы. Он шел из-за стены – той самой, что отделяла меня от кабинета.

Тук…

Ровный, безмятежный, почти равнодушный звук. Непостижимый своей простотой.

Тук… Тук…

Я знала этот ритм. До боли. До тошноты. Это метроном. Мой метроном – лежащий на столике рядом с диктофоном.

Тук… Тук…

Металлический щелчок с каждым повтором становился отчетливее, будто шаги, приближающиеся ко мне по коридору. А вместе с ним приходило понимание: он не мог работать сам. Выключенный прибор не включается без прикосновения. Кто-то вошел в мой кабинет. Кто-то прошел через запертую дверь. Нашел метроном. И запустил его, установив ритм.

Строгий, бездушный, неумолимый.

Тук…

Тук…

И я слушала этот звук, распятая между страхом и параличом, понимая: я не одна.

Глава 48
Метроном

Тук… Тук…

Звук был негромким, но он пробивался сквозь ватную тишину, сквозь туман снотворного, прямо мне в мозг.

Я села на кровати. Резкое движение. Тело взбунтовалось, голова качнулась. Двойная доза не отпускала. Я чувствовала себя пьяной, больной. Но я села.

Тук… Тук…

Он не прекращался. Ровный, механический, безжалостный. Он звал меня.

Я спустила ноги с кровати. Пол был ледяным. Я встала, пошатнулась, вцепившись в косяк двери. Красные цифры на часах. 3:17.

Я пошла по темному коридору. Каждый шаг был как погружение в вязкую, холодную воду. Я шла на звук.

Тук… Тук…

Он становился громче. Он был магнитом. Я дошла до двери кабинета. Она была приоткрыта, как я ее и оставила. Из щели тянуло… Я не знала, чем. Не тиной. Не плесенью. Холодом. И звуком.

Тук… Тук…

Я толкнула дверь. Кабинет был темным. Лишь тусклый зеленый огонек на блоке ИБП и бледный прямоугольник окна, за которым спал мертвый город.

Я сделала шаг внутрь. Звук был здесь. Он заполнял комнату. Я пошла к столу.

Тук… Тук…

Он играл, издеваясь над моим ритуалом. Я дошла до стола, шаря рукой по поверхности. Телефон. Диктофон. Чашка. Метронома не было.

«Нет, – вспомнила я. – Я убрала его. Я… я боялась». Моя рука, дрожа, нашла ручку верхнего ящика стола. Я дернула. Заперто. Я пошарила в чашке, где хранила мелочь. Ключ. Я не помнила, как запирала ящик.

Щелк. Ящик выдвинулся. Тук… Тук… Звук не стал громче. Он все еще был в комнате.

Я засунула руку внутрь, разгребая старые блокноты, ручки. Мои пальцы наткнулись на него. Маленький, деревянный, пирамидальный. Я вытащила его.

Он был тихим. Он был холодным. Грузик был опущен. Маятник был закреплен скобой. Он был выключен. Он был мертв.

Я держала его в руке.

Тук… Тук…

Звук продолжался. Я медленно, очень медленно, подняла голову. Я держала в руке беззвучный прибор. А звук…

Он шел не из ящика. Он шел не со стола. Он шел из самого темного угла комнаты. Туда, где стоял фикус. Туда, где не доставал ни свет ИБП, ни отблеск уличных фонарей.

Тук… Тук…

Звук шел из него. Он был там. Он не ждал меня в трансе. Он сидел в моем кабинете, в темноте, в трех метрах от меня. И он издавал этот звук. Он подделывал мой метроном. Он звал меня.

Я смотрела в эту тьму, и я видела, как она сгущается. Она была плотнее, чем остальная темнота в комнате. Она была живой.

ТУК… ТУК… Громче. Настойчивее.

Я закричала. Беззвучно. Я бросила метроном. Он с грохотом упал на пол. Моя рука. Трясущаяся, не моя. Она метнулась к столу, к лампе, подключенной к ИБП. Я нащупала выключатель.

ЩЕЛК.

Резкий, желтый, спасительный свет ударил по комнате, выжигая тени.

…тук…

Звук оборвался. Не затих. Не замедлился. Он просто прекратился. Мгновенно. Словно я щелкнула выключателеми́на лампе, и на нем.

Я стояла, дрожа, тяжело дыша, посреди залитого светом кабинета. Я посмотрела в угол. Фикус. Просто фикус. И тень за ним. Обычная, плоская тень от лампы. Ничего.

Тишина. Она была оглушительной. И я знала. Он не исчез. Он просто… затаился, когда я включила свет.