Текст книги "Я вижу тебя насквозь (СИ)"

Автор книги: Стаси и Элен Твенти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 49
Галлюцинация?

Сквозь узкую щель в шторах в комнату пробивался утренний свет, рассекая пространство хирургическим лезвием. Солнце безжалостно подчеркивало каждую пылинку, каждый перекос мебели, словно провело инвентаризацию моего утра. Я сидела на полу, прислонившись спиной к креслу, пытаясь собрать остатки сознания в единый пульсирующий ком.

Голова раскалывалась так, будто череп сжимали двумя ладонями. Во рту стоял химический привкус снотворного. Тело налилось тяжестью, но ум, напротив, отчаянно царапался за возможность удержать реальность – любую, пусть даже самую болезненную. Я медленно оглядела спальню, словно впервые оказалась в ней после долгой разлуки.

Настольная лампа все еще тлела тусклым желтоватым светом, жалким и болезненно неуместным рядом с холодным сиянием утра. На полу, возле ножки стола, лежал мой деревянный метроном – небрежно отброшенный, будто вещдок, выпавший из рук следователя. Ящик стола оставался распахнутым, словно застыв в немом удивлении.

«Сцена преступления», – промелькнуло у меня в голове. Словно не я жила в этой квартире, а кто-то другой, а я – медэксперт, изучающий место происшествия.

Опираясь на подлокотник кресла, я со стоном поднялась. Суставы отозвались старческим хрустом. Я подошла к метроному и легонько пнула его носком тапочка. Он не издал ни звука – даже глухого удара дерева о пол. Я наклонилась, подняла его в ладони, прочувствовала тяжесть корпуса, гладкость лакированной поверхности. Маятник был зажат скобой. Пружина осталась невзведенной. Внутри – ни малейшего намека на жизнь. Просто красивая безделушка из дерева и латуни.

Он не мог тикать. Он не мог.

Я подняла взгляд на угол комнаты – туда, откуда, как я была уверена ночью, шел звук. Ничего, кроме фикуса, пыли на плинтусе и полосы света, режущей тень пополам. Пустота.

И именно в этой голой тишине, сквозь остатки лекарственного тумана, пробилась мысль – ясная, холодная, как ледяная вода, окатившая с головой. Не паника. Не страх. Разум.

«Какая же ты идиотка, Вероника».

Я опустилась в кресло и положила метроном на колени, как пациента, которого предстоит диагностировать. Мне почти хотелось улыбнуться: я не писательница, не героиня дешевого ужастика… я врач. И сейчас, как врач, я смотрела на симптомы.

Пациент: Вероника Андреевна.

Анамнез: длительный острый стресс, нарастающая паранойя, бессонница в течение – сколько уже? – слишком многих дней.

Последнее вмешательство: двойная доза сильнодействующего снотворного.

Я хмыкнула – коротко, сухо, почти каркающе. Кате я бы поставила диагноз за пять минут. Гипнопомпическая галлюцинация. Та, что вырывается в момент пробуждения, когда сознание еще плавает между тенью и светом.

Мозг, забитый страхом и залитый химией, не успел проснуться полностью. Он вынырнул из тьмы, прихватив с собой кусок ночного кошмара, и прилепил его к комнате, как ярлык на чужой чемодан. Все до смешного просто. До унизительной банальности.

Я продолжила разбор механики своего страха. Почему именно метроном? Потому что он – символ моего ритуала, проводник в ту самую бездну, которую я сама себе вырыла. Почему звук возник из угла? Потому что углы – моя слабая точка, место, где я инстинктивно жду угрозу. Мозг всего лишь наложил звук на заранее подготовленную декорацию.

Не Силуэт пришел в дом. Не тварь из глубин моего романа. Это был мой собственный измученный, отравленный таблетками мозг, который стучал в череп изнутри и буквально умолял: «Спаси».

Не вторжение. Симптом.

А если есть симптом – существует и болезнь.

А если есть болезнь – есть и лечение.

Я не одержима. Я не жертва. Я просто… была больна. И это вдруг оказалось самым обнадеживающим выводом за последние недели.

Я вскочила на ноги, подошла к окну и одним резким движением раздвинула шторы. Солнечный свет хлынул внутрь, смыл остатки ночи, разом прогнав призрачные тени, на которых еще держался мой страх.

Всего лишь слуховая галлюцинация.

Всего лишь мозг, доведенный до предела.

И если я знаю природу кошмара – я смогу вернуть себе контроль.

Я действительно в порядке. Или, по крайней мере, теперь точно знаю, как туда вернуться.

Глава 50
Повторение

Я зацепилась за факты, как утопающий – за корягу в ледяной воде.

Факт №1: ночной кошмар представлял собой гипнопомпическую галлюцинацию.

Факт №2: ее вызвали стресс и удвоенная доза снотворного.

Логический вывод: сегодня, когда никакой химии во мне нет, я усну естественным, спокойным сном.

Я лежала в кровати и чувствовала, как меня постепенно окутывает ровное, холодное спокойствие. Свет в коридоре был погашен, дверь в кабинет прикрыта – не заперта, не защищена, лишь отделяющая пространство одной тонкой пластиной дерева. Это не выглядело обороной. Это выглядело решением человека, который определил источник своей тревоги и постановил: панике больше здесь не место.

Я не чувствовала себя загнанным зверем. Я ощущала себя врачом, который наконец поставил верный диагноз собственному мозгу. Я была трезва, ясна, логична. Каждый нерв, казалось, приходил в порядок. Сон накрыл меня почти сразу – плотный, естественный, тяжелый, как теплое одеяло, наброшенное на плечи.

…

Пробуждение оказалось столь же резким, как и накануне. В одно мгновение я распахнула глаза, не продираясь сквозь дремоту, будто кто-то – невидимый и властный – включил меня, щелкнув выключателем. Я лежала на спине, вглядываясь в потолок, и тишина вокруг была настолько абсолютной, что казалась отдельным существом.

Тело слушалось меня полностью – никакой ваты, никакой химической ошеломленности. Мозг работал чрезмерно ясно, почти болезненно. Я медленно повернула голову к прикроватной тумбочке. Красные цифры электронных часов светились в темноте.

3:14.

Я зафиксировала взгляд. Даже дышать не решалась. Цифра «4» едва заметно дрогнула, словно собиралась прыгнуть вниз, уступая место следующей. Она исчезла. Появилась «5».

3:15.

Я выжидала. Длинные секунды расползались, как густая смола. Комната стояла в мертвой неподвижности. Не было ничего.

Я выдохнула – медленно, осторожно – и почти позволила себе расслабиться. Это был просто сон. Вся прошлой ночь – лишь химический шум, подселенная мозгу ложь. Я в порядке. Мой организм просто…

Тук…

Все внутри меня обрушилось. На мгновение я перестала существовать.

Тук…

Звук. Тот самый. Невыразимо спокойный, ровный, механический – будто кто-то отбивал такт чужому дыханию. Он шел из-за стены. Из кабинета.

Нет. Нет, нет, нет. Я не под снотворным. Я не сплю. Я бодрствую. Это не продукт мозга. Это – реальность.

Тук… Тук…

Он не просто повторялся – он звал. Так же неотвратимо, как в ту ночь, будто продолжал прерванный разговор.

Я приподнялась, и сердце заколотилось так неистово, что каждый толчок отдавался в горле. Но сквозь дрожь вдруг проступила другая часть меня – врач, наблюдатель. Не жертва. Экспериментатор.

«Это эксперимент, – сказала я себе, едва слышно, ощущая, как собственный голос дрожит и гаснет в тишине. – Если это галлюцинация, она подчиняется правилам. Ей нужен темный фон. Она боится света».

Тук… Тук…

Звук нарастал, будто тот, кто его создавал, почувствовал мое пробуждение, мою сосредоточенность… вкус страха.

Рука медленно потянулась к лампе. Пальцы дрожали так сильно, что я никак не могла попасть в небольшую кнопку.

ТУК… ТУК…

Звук стал настойчивым, властным, почти раздраженным. Я ударила по выключателю ладонью.

ЩЕЛК!

Резкий свет полоснул по глазам, ослепив на мгновение, отбелив комнату до неестественной яркости.

…тук…

Звук оборвался. Не затих, не угас, а исчез – в том самом месте такта, на котором его застал свет.

Словно лампа и он – часть одной цепи.

Тишина обрушилась внезапно, как глухая стена.

Я сидела среди ярко освещенных простыней, в абсолютно безопасной, абсолютно пустой спальне, и меня била дрожь – не животная, истеричная, а осмысленная, холодная. Дрожь понимания.

Рациональная теория о гипнопомпической галлюцинации разрушилась мгновенно и бесповоротно. Никакой химии. Никаких сонных провалов. Только я. Только реальность. И он.

Это не мой мозг играл со мной. Это кто-то другой принял правила игры.

«Я стучу – ты включаешь свет. Ты включаешь свет – я исчезаю».

Это был диалог. Это было взаимодействие. Это были правила, которые задавала уже не я.

Я медленно повернула голову к закрытой двери кабинета. Дерево выглядело безобидным, почти домашним – и оттого еще более ужасным. Потому что за ним находилось нечто терпеливое, любопытное. Нечто, что больше не ждало ритуалов, не нуждалось в моем трансе или погружении.

Граница, которую я так упорно пыталась провести между реальным и выдуманным, между кабинетом и домом, между текстом и жизнью, – растворилась.

Он просачивался. Он уже здесь.

И он уже жил не только в моей голове.

Глава 51
Наставник

Якорь исчез. Факты, на которые я еще пыталась опираться, рассыпались под пальцами, и реальность «кровоточила» так густо, что швы между внутренним и внешним перестали различаться.

Я сидела на полу в залитом солнечными бликами кабинете и ясно ощущала присутствие в углу: не зрением – чем-то более древним, первобытным. Он не показывался, но его ожидание сгущало воздух так ощутимо, будто это была тень с собственным пульсом. Свет больше не служил границей. Он лишь освещал место, где он стоял.

Я не могла пойти в «Гелиос». Я не могла видеть Марка. Я не могла видеть Ирину. Я не могла смотреть в глаза своим пациентам, зная, что я не могу помочь даже себе. Я не могла спать. Я не могла есть. Я была наедине с ним, и он побеждал.

Оставался последний путь. Я не могла пойти в обычную клинику. Я знала, что меня ждет. Я сама работала с такими. Острый психоз, бред, галлюцинации. Меня бы немедленно госпитализировали, накачали нейролептиками и превратили в овощ. Они бы «лечили» симптомы, не понимая причины. Они бы отняли у меня не только мой страх, но и мой разум. Они бы отняли у меня мою книгу.

Нет. Мне нужно было не лечение. Мне нужна была консультация. Совет того, кто никогда не смотрел бы на меня как на пациентку. Кто понимал метод, с которым я работала. Кто первым сказал мне: «Факты – твой якорь».

Мой ментор.

Он был единственным, кто меня понимал. По-настоящему. Он видел мою амбицию, мой голод, мою одержимость «первоисточником». Он единственный, с кем я могла говорить… не как доктор, а как исследователь. Наши отношения были полными взаимного уважения. Он единственный, чья реальность казалась незыблемой. Он – почти физическая земля под ногами.

Он поймет. Не запихнет меня в палату. Выслушает, все взвесит, разложит по полкам: перегрузка? Реакция на глубокую индукцию? Ошибка в методике? Он – тот, кто способен вернуть мне последний якорь. Последний шанс не просто выжить, а понять, чтобы дописать книгу.

Я натянула пиджак – на мне он висел, как на чужой вешалке. Волосы оставила как есть, не глядя в зеркало. Вышла из дома и направилась к старому корпусу Института психиатрии, где он работал.

Коридоры Института пахли не лимонным воском «Гелиоса». Они пахли вековой пылью, старыми книгами и дезинфекцией. Высокие, гулкие потолки. Скрипучий паркет. Здесь я училась. Здесь, в этих стенах, я выковала свою броню доктора Вероники. Здесь я верила в факты.

Теперь я чувствовала себя призраком, вернувшимся на место собственной смерти.

На кафедре меня встретила Тамара Павловна – незыблемая, как вечный мебельный гарнитур, который стоял здесь задолго до моего появления. Она подняла глаза поверх роговых очков, и в ее голосе прозвучало неподдельное удивление:

– Вероника Андреевна? Какими судьбами… Господи, да что с вами?

Я, должно быть, выглядела ужасно.

– Здравствуйте, Тамара Павловна. Мне… мне срочно нужно видеть профессора, – пальцы вцепились в край ее стола.

– Какого профессора? – брови сошлись на переносице.

– Моего! – выдох сорвался почти со стоном. – Моего наставника! Это…это экстренно.

Тамара Павловна медленно сняла очки. Ее взгляд стал жестким.

– А, этого. Так его здесь больше нет.

Холод. Тот самый, из кабинета Ирины Викторовны.

– Как… как нет? Он в отпуске? Заболел?

– Он уволился, Вероника Андреевна, – отчеканила она, как будто я была тупой студенткой. – Два месяца назад.

– Два… месяца… – губы еле шевелились.

– Да. Собрал вещи в один день и ушел.

– Куда? – голос сорвался. – Куда он ушел? В какую клинику? Мне нужны его контакты. Пожалуйста. Это не просто… это…

Теперь я уже не была врачом. Не была Вероникой. Я превращалась в Катю – испуганную, отчаянную, сломленную.

Тамара Павловна поджала губы.

– Вероника, я не могу разглашать личные данные.

– Вы не понимаете! – ладонь ударила по столешнице. – Мне… мне угрожает опасность! Мне нужно…

– Контактов он не оставил, – перебила она ледяным тоном. – Сказал, что уходит на новое место и сам свяжется с теми, кого посчитает нужным.

Ее взгляд уперся в меня, и в нем звучало не сочувствие, а осторожность. Страх. Она смотрела так, как смотрят на человека, готового сорваться.

– Пожалуйста… – прошепталось само.

– Мне больше нечего вам сказать, – она подняла трубку, давая понять, что разговор окончен.

Я вышла в гулкий коридор, будто вывалившись из чужого тела.

Его нет. Он уволился. Исчез. Оставил меня.

Последняя дверь захлопнулась, и последний якорь оборвался. Мир стянулся в точку. Я осталась одна – абсолютно и бесповоротно.

Глава 52
Часы

Я не помнила дороги домой. Коридоры Института, скрипучий паркет, остановки, автобус – все слилось в одно размазанное пятно, будто мир превратился в декорацию, через которую меня протащили на огромной скорости. Сознание плыло в плотном тумане.

Его нет. Он уволился.

Эта мысль всплывала, тонула и снова всплывала, как сломанный буй в шторм.

Когда я очутилась в гостиной, квартира – место, где каждая вещь когда-то казалась защищающей меня оболочкой – вдруг предстала огромной, пустой и чужой. Последний якорь, последняя тонкая ниточка, связывавшая меня с прежним миром – с тем, где существовали факты, научная логика и твердая реальность – оборвалась.

Я почти бросилась к письменному столу, к ноутбуку, который был для меня лабораторией, тетрадью, исповедальней – местом, где рождалась книга. Открыла крышку, вошла в старую почту, в контакты, в архив университета.

«Профессор…»

Пальцы зависли над клавиатурой. Я пыталась ввести его имя – и споткнулась.

Я… не знала его. Я не помнила.

Я не могла. Вспомнить. Его. Имя.

«Это просто шок. Паника. Ты можешь вспомнить. Ты должна».

Я закрыла глаза, будто так легче было ухватить детали из недр мозга.

Всплыл его кабинет: запах старых книг и потертой кожи; кресло, которое скрипело, когда он откидывался назад; его голос – резкий, уверенный, звучащий в моей голове по сей день: «Факты, Вероника!»; его руки – длинные тонкие пальцы, отбивавшие терпеливый ритм по столешнице. Я помнила все это – четко, ярко.

А вот лицо…

Там, где должна была быть его внешность, зияла сплошная гладь. Размытое, бледное, безымянное пятно, лишенное черт и даже контуров.

Я резко отпрянула от стола, будто увидела нечто опасное.

«Нет. Нет, только не это…»

«Доказательство! – закричал мой мозг. – Должно быть доказательство! Фото! Записка!»

Я бросилась к книжным полкам. Я выдергивала старые учебники, трясла их, ища записки на полях. Ничего. Я открыла ящики своего стола, вываливая на пол старые конспекты, дипломы, бумаги. Ни одной его подписи. Ни одной рецензии. Как? Как я могла пройти шесть лет ординатуры, боготворя человека, от которого у меня не осталось ни единой буквы?

Я распахивала ящики, опрокидывала на пол старые конспекты, дипломы, практические отчеты. Бумаги летели, шуршали, соскальзывали на паркет.

Когда пальцы, лихорадочно перебирая хаос бумаг, наткнулись на что-то тяжелое, холодное, с металлической плотностью, я все еще двигалась по инерции. Достала предмет, не глядя – и только потом взгляд упал на ладонь.

Я застыла.

В моей лежали мужские часы на стальном браслете.

Дыхание остановилось. Я знала их так же хорошо, как собственный метроном. Я помнила, как копила деньги. Как дрожали пальцы, когда я вручала ему коробку, темно-синюю, бархатную. Не могла вспомнить ни его лица, ни имени, но память отчетливо хранила его улыбку – мягкую, необыкновенно теплую. Он надел часы сразу, будто не желал откладывать этот момент.

Это были они.

Я провела дрожащим ногтем по краю корпуса, рядом с цифрой «4». Вот она. Крошечная полукруглая царапина. Я помнила ее. Он задел часы о дверной косяк в тот день, в своем кабинете, неожиданно чертыхнулся, а я тогда сказала, что это придает им характер. И он усмехнулся.

Воспоминание звучало живым, подлинным. Настоящим.

Так почему же эти часы… здесь? В моем ящике.

Не у него, не в его кабинете, не в его доме, не в архиве его жизни.

Здесь – как будто я их забрала.

Или… как будто он вернул их мне. Но когда? Как? Почему?

Я опустилась на пол, сжимая холодный металл так сильно, что он впивался в кожу, и комната слегка поплыла вокруг.

Я больше не могла понять, что реальность, а что – нет.

Глава 53
Оружие

Я сидела за кухонным столом, словно за временным убежищем, куда загнало меня собственное сознание. Дверь в кабинет – запертая, недвижимая, глухая – оставалась нетронутой уже несколько дней. После той ночи, когда метроном заговорил своим невозможным стуком, я не могла вынести даже мысли о том, чтобы приблизиться к ней. Эта дверь стала границей, которую я не решалась переступить.

Передо мной стоял ноутбук. Экран светился пустой страницей, холодным белым прямоугольником, а мигающий курсор бился в угол, как запертая муха. «Глава 51». Всего несколько шагов – и финал. Последний рывок.

На «ЛитСтраницах» творился хаос. Комментарии Nocturne_Fan уже давно перестали напоминать просьбы или советы – в них звучала властная, не терпящая сомнений интонация.

«Ты знаешь, что должно случиться. Не трусь. Закончи это. Убей его».

И ведь он был прав. В рамках сюжета, который сама же я и создала (когда еще верила, что контролирую ткань своей истории), моя героиня, похожая на бледный отпечаток меня самой, уже загнана в ее «Подвал». По моей задумке она должна перестать кричать в темноте и ждать конца; она должна нащупать оружие, подняться и ударить. Убить своего преследователя.

Я положила пальцы на клавиатуру.

«Она нащупала в темноте…»

Что? Осколок стекла? Обломок трубы?

«…она схватила его и, развернувшись, ударила…»

Слова вдруг утратили вес – превратились в бумажные фигурки, которые я безуспешно пыталась заставить играть драму. Никакого напряжения, никакого дыхания, ни тени настоящего ужаса или тяжести принятого решения. Простая имитация жизни, дешевая, как картонные декорации школьного спектакля.

С отвращением я захлопнула ноутбук. Nocturne_Fan мгновенно распознает фальшь – он почувствует, что я предала собственную историю. После всего, что уже случилось: «Оврага». «Запертой комнаты». Голоса, прорезавшего мою голову. Я не могла позволить себе в финале… сдаться? Подменить переживание искусственным жестом?

Я знала, что должна сделать. Чтобы написать эту сцену честно, я обязана была ее прожить. Стать героиней. Войти в темноту так, как она входит. Ощутить под пальцами это оружие. Почувствовать, как сердце поднимается к горлу. Сделать шаг. И попытаться… убить.

Мысль была настолько чудовищной, что грудная клетка на мгновение сжалась, не позволяя вдохнуть. Я посмотрела на дверь кабинета – на ту самую, за которой стоял мой ритуальный трон: кресло, ИБП, метроном, диктофон. Все, к чему я обращалась как к инструментам наблюдения.

И впервые за все это время я боялась не его. Я боялась того, что решила предпринять сама.

Раньше я погружалась, чтобы смотреть. Чтобы пережить в себе чужой страх, чужую беспомощность, записать ощущения. Я становилась наблюдателем собственной уязвимости, а не участником событий. Но теперь все менялось. Мне предстояло идти туда не безоружной жертвой, а хищником, пришедшим в чужой темный лабиринт с намерением нанести удар.

Это переворачивало правила. Создавало новые. Это означало не исследование – войну. Я собиралась войти в его пространство, в его тень, в его – чертов – дом, и попытаться нанести смертельный удар.

А он…

Он больше не таился в полумраке, не был бесплотной фигурой на границе видимости. Он говорил. Он стучал. Он вторгался. Он ждал моего шага. И знал, что я его сделаю.

Что, если скрипт не сработает?

Что, если воображаемая мною труба окажется не оружием, а пустым жестом, который он перехватит, как ребенок перехватывает мяч? Что, если даже в своем собственном управляемом сне – пространстве, где я должна быть всесильной – он окажется сильнее меня?

Я сидела за кухонным столом, и дрожь, медленная, вязкая, расползалась по коже и по мыслям. Передо мной стояли два пути, и оба вели в бездну. Вернуться в кабинет означало рискнуть жизнью – или чем-то еще более хрупким. Отказаться – перечеркнуть все, что довело меня до этой точки.

Книга требовала крови.

Nocturne_Fan требовал крови.

И я сама, загнанная в угол не хуже собственной героини, должна была найти свое оружие.