Текст книги "Искатель, 2003 № 04"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Журнал «Искатель»,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

– Где она?

– Вот, цела…

– Один к одному, – заметил Леденцов. – Подобная история вышла на квартире у гражданки со скрипкой.

Казалось бы, что можно придумать разнообразнее человеческих отношений и уголовной практики? Ан нет, идет повторяемость ситуаций, поступков и преступлений. И в последнее время у Рябинина все чаще возникал – нет, вползал в душу – вопрос. Коли повторяемость, то зачем колотиться? Ради чего бороться с преступностью, если она неискоренима?

Место происшествия без трупа, да еще такое аккуратненькое… Следователю работы мало. Она вся у криминалиста: фото, отпечатки пальцев, взломанный замок…

– Светлана Венедиктовна, расскажите, что у вас случилось?

– Видите же, – удивилась она.

– Речь идет о вчерашнем вашем звонке в милицию, – подсказал майор.

Женщина поведала о визите девушки, об их разговоре, о бумаге из театра, об акульих челюстях, отданных просительнице… Ее рассказ – чуть ли не каждое слово – фиксировался дубликатно: следователем в протоколе допроса и Леденцовым в его оперативном блокноте.

– И вот ни раритета, ни девушки, – вздохнула старая женщина.

– А он и верно стоил двадцать тысяч долларов? – спросил Рябинин.

– При мне эту сумму турист мужу предлагал.

– А где театральный запрос?

– Девице отдала, мне он ни к чему. Скажите, если зубы сама отдала, это кражей не считается?

– Мошенничество, – буркнул майор.

Рябинин думал о восходящих этапах, по которым движется душа человека к какой-то своей вершине. Ей, душе, требуется новизна, чтобы не усохнуть; ей, душе, надоедают пройденные этапы. Пройденные этапы лишают стимула к работе. Эти почти ежедневные кражи, мошенничества, убийства…

– Светлана Венедиктовна, – спросил Рябинин. – Раритет вы отдали… Зачем же лезут в квартиру?

– Может, хотели меня убить?

– Когда вы ушли в магазин? – усмехнулся майор.

Но у следователя имелся более едкий вопрос:

– Светлана Венедиктовна, вы жизнь прожили. Опыт и так далее. Понимаю, девушка вас разжалобила. Но отдать дорогую и памятную вещь незнакомому человеку…

– Как! – пружинисто вскочила хозяйка. – Я же взяла в залог ее паспорт.

– Где он? – Майор не вскочил, но поднялся резво.

– Сейчас…

Светлана Венедиктовна подбежала к креслу, схватила настольную лампу и водрузила на место. Вновь подняла и дунула на круг, оставленный лампой на лакированной столешнице. Женщина шарила по столу, заглядывала под кресло, вставала на колени, отгибала ковер…

– Где же паспорт? – удивилась она.

– Может быть, вы его тоже отдали мошеннице?

– Нет! Когда девушка ушла, он лежал под лампой, кончик торчал.

Майор волком глянул на пожилую женщину: милиция ротозеев презирала сильнее мошенников – не было бы ротозеев, не было бы мошенников. Рябинин же к доверчивым людям относился чуть ли не с нежностью. Жлоба не обманешь, подлеца не обведешь… И чтобы как-то успокоить Светлану Венедиктовну, следователь поделился:

– В Австралии акулья чешуя продается по семи долларов за килограмм. И там водится суповая акула.

– Может быть, кофейку? – предложила хозяйка, расценив слова о суповых акулах, как намек на угощенье.

Протоколы были подписаны, замок изъят, неизвестно чьи отпечатки пальцев сняты, место происшествия сфотографировано… Рябинин застегнул портфель. Светлана Венедиктовна спросила у Леденцова, как у представителя милиции:

– Что же с замком?

– Врежьте новый, – нелюбезно бросил майор.

– А вор еще не придет? – теперь она спросила у Рябинина.

– Нет, что ему нужно, он взял.

– А что взял?

– Паспорт девицы.

29

Челнок подошел к двери своей квартиры и остановился, потому что пятки отяжелели каменно. Не от водки. Выпил-то две чарочки, в смысле, две стопочки. Не от водки, а от предстоящей встречи с женой, которая пускала его в квартиру при двух условиях: с деньгами и трезвого. Бабки сейчас имелись. Что же касается второго условия, то две стопочки походя…

Челнок потянулся к звонку, но не нажал, руку отдернул. Он представил разговор с женой, похожий на работу по металлу электропилы «болгарки» – искры и визг. Ему пришла в голову удивительно полезная мысль: зачем иметь два напряга, когда можно обойтись одним? Придет ночевать и свою порцию базара получит…

Челнок завидовал Голливуду, которого пускала ночевать любая и каждая. Он вроде бы у них и жил. Для связи с миром имел мобильник. С Челноком встречался в местах общественных, вроде кафе да закусочных. Главным образом в «Кровавой Мэри». Или приходил в скверик рядышком к заранее обозначенному дню и часу.

Челнок вышел из парадного и в этот скверик забрел, и присмирел от впечатления. На скамейке сидел загорелый мужчина в шляпе, с усами, с бородкой, с глазами ледяной синевы. Челнок приблизился, сел рядом и деликатно поздоровался:

– Андреич, где чугунок, там и кот.

– Я тебя в «Кровавой Мэри» смотрел.

– Туда мне путь закрыт.

– Почему?

Челнок начал рассказывать, как за ним увязался мент. Но мент и есть мент; лох в штатском. На шарапа не взял. Сплошная беготня да приблуды. И Челнок закончил с гордецой:

– Насчет меня зря мент разгубастился…

Удар был ладонью, но такой силы, что сбросил Челнока на землю. Его узкие глаза расширились и вдруг стали круглыми, большими и блесткими, как стаканные донышки. Он сидел на песке молча и не двигаясь. Голливуд схватил поверженного за шиворот и рывком вскинул на скамейку. Челнок всхлипнул:

– Андреич, за что?

– Почему же ты, анальная трещина, до сих пор молчал? За тобой же может ходить наружка! Через тебя и на меня. Люди нас вместе видели. Да я сегодня в «Кровавой Мэри» был.

– Андреич, я же от мента оторвался вчистую. Слежу, хвоста за мной нет.

Голливуд задумался. Безлюдье и тишина способствовали, потому что скверик был непроходным. Ни цветов, ни детей. Да и пыльный он, как чердачная лестница. Челнок не мешал, сжавшись, как щенок перед взрослой собакой.

– Васек, тебе надо исчезнуть, – заключил Голливуд.

– Из города?

– Нет, из жизни.

– Это… в каком понимании?

– Якобы.

Челнок смахнул с покрасневшей щеки прилипшую травинку. Он не понял, как исчезнуть из жизни якобы и ждал объяснения. Голливуд объяснил:

– Ни жена, ни знакомые не должны тебя видеть, а милиция должна тебя забыть.

– Это как же?

– Якобы.

Голливуд вынул сигареты. С полчаса он курил и терпеливо втолковывал своему подельнику веские слова, с полчаса Челнок слушал, кивал и пытался понять эти веские слова. Наконец, Голливуд встал и предупредил:

– Паспорт не забудь…

…Осенью темнеет рано. Челнок пришел к парку загодя. От выпитой днем водки осталась лишь почти бесшумная икота. Кто придумал, что кладбища и морги удобнее посещать ближе к полуночи?

Голливуд подъехал, как крокодил подплыл: бесшумно и хищновато. Челнок не разбирался в марках автомобилей. Темно-зеленая, с тупым носом и пузатым багажником. Челнок влез на сиденье. Автомобиль понесся по пустеющим улицам…

Видимо, слово «морг» несет в себе мистическую нагрузку. Когда вахтер узнал, куда они едут, больничные ворота открыл без дополнительных вопросов. Приземистое толстостенное здание стояло в далекой глубине двора, прикрытое высоким кустарником. Светилось только одно окно – Челнок зябко передернул плечами. Голливуд нажал кнопку звонка. Дверь распахнул парень с динамичным лицом, что выражалось в бегающем взгляде и подергивании одутловатых щек. Голливуд внушительно потребовал:

– Нам главного.

– Ночью я тут главный.

– Значит, тебя.

Оттеснив его, Голливуд вошел в коридор, увлекая за собой Челнока. Главный запротестовал:

– Сюда нельзя.

– Нам можно.

– Вы из милиции?

– Хуже.

– Так откуда?

– Мы из частной фирмы.

Если слово «морг» людей пугает, то «частная фирма» звучит маняще.

Главный постоял, подумал и сделал рукой жест указующий.

– Тогда прошу в кабинет.

Они вошли. Было неясно, что это за главный. Распоряжается, но кабинет явно не его; выглядит алкашом, но на нем медицинский светло-зеленый халат, от него пахнет спиртяшкой, но на столе чашка кофе… Дежурный?

– Есть дело, – последнее слово Голливуд выделил ударно.

– Может, кофейку, – предложил дежурный.

– Нет-нет, – скоренько вставил Челнок.

В кабинете пахло не кофе, а чем-то сладковато-гниющим. Они сели на топчанистый кожаный диванчик, и Голливуд заговорил:

– Дело у нас секретное, но не потому, что уголовное, а потому, что конкуренция.

Дежурный понятливо кивнул. Голливуд снял шляпу, поправил очки из чистого оконного стекла и продолжил:

– Наша медицинская фирма занимается тем, что давно делают за рубежом. Там существует общество трепанации черепа. Больной добровольно соглашается сделать в черепе микроскопическое отверстие, после чего чувствует себя значительно лучше.

– Дырку в башке сверлят, – объяснил Челнок.

– Ага, вам органы нужны? – понял дежурный.

– Да, и побольше, – согласился Голливуд.

– Как это «побольше»?

– Нужен целый труп, набитый органами.

Дежурный задумался так крепко, что и щеки не дергались. Ребята, вроде бы, приличные. Один в строгом костюме, в научных очках, с бородкой, с чертами лица мужскими и заставляющими себя уважать. Второй невысокий, в очках темных, в просторном пиджаке и широком желтом галстуке: пиджаком Челнок утяжелял плечи, галстуком объемил грудь.

– Трупы-то, ребята, все на учете.

– Какой-нибудь бесхозный.

– Какого полу?

– Мужика.

– Вам ведь, небось, труп получше?

– Это как? – не понял Челнок.

– Ну, почище, помоложе, не обезображенный…

– Шеф, наоборот: нам тело похуже, – объяснил Голливуд.

– Какое же? – теперь не понял работник морга.

– Чтобы лицо скособочилось до неузнаваемости.

– Главное, свеженький чтобы, – добавил Челнок.

– Пойдемте.

Они вышли из кабинета и двинулись по коридору до широкой тяжелой двери. Служитель открыл ее – тьма и сладко-вато-гнилостный запах. Но вспыхнул свет такой яркости, что глаза сами зажмурились. Весь потолок в лампах, белый блесткий кафель… На лежаках желтели две тела. Хозяин морга объяснил:

– Сегодня их мало, а то до десятка бывает. Вот он, ваш.

Руки, ноги, туловище – и красное месиво вместо головы. Челнок инстинктивно встал за спину приятеля. Голливуд осмотрел труп со всех сторон и указательным пальцем постучал по грудной клетке, окрашенной кровавыми потеками.

– Мертвец в натуре, – заверил служитель.

– Где его так?

– Сбит грузовиком. Привезли в реанимацию, где сразу и скончался.

– Кто он?

– Бог его знает. Ни документов, ни приличной одежды. Наверняка бомж.

Они вернулись в кабинет. Голливуд снял уже ненужные очки и сообщил:

– Труп берем.

– Берем… Капитализм, ребята, дохлую кошку бесплатно не получишь.

– Сколько?

– Пятьсот долларов.

– Дядя, охренел? Не живого покупаем, – озлился Челнок.

– Живые-то теперь ничего не стоят. А мне кражу тела заминать да подмазывать надо.

– Триста и кончаем базар, – решил Голливуд.

Работник морга задумался с видимым физическим напряжением, что выражалось двумя признаками: взгляд замер на одной пространственной точке, а ладони легли на щеки, удерживая их тик. Голливуд не стал ждать, вынул деньги, всучил их хранителю морга и велел Челноку:

– Тащи брезент.

Труп завернули и отнесли в багажник. На прощанье Голливуд бросил служителю:

– О нас молчок. Мы фирма серьезная.

Автомобиль сорвался с места. Челнок не понимал, куда едут. В никуда. Нет, на кладбище, где и положено быть трупам. Но на окраинном участке шоссе, где ни машин, ни людей, тормоза сработали. Голливуд выпрыгнул: не дождавшись помощника, открыл багажник и рванул брезент на себя с такой силой, что тело оказалось на асфальте, словно выкатилось. Забросив брезент обратно, Голливуд приказал:

– Паспорт!

Протянутый документ он засунул в карман брюк погибшего, вскочил в машину, газанул и двинулся в гущу кварталов. Попетляв по улицам, Голливуд зарулил машину в какую-то темную подворотню, протер баранку, вылез, поманил товарища и зашагал. Челнок семенил рядом.

– Теперь куда?

– А куда хочешь. Васек, тебя больше нет.

– Якобы? – с надеждой спросил Челнок.

– Этот труп, то есть тебя, похоронят.

– Кто похоронит?

– Жена.

– Откажется.

– Государство похоронит.

– Как же я без паспорта?

– Дам другой. Ты теперь будешь гражданином Чумидзе. Не судим, не женат. Свободен! Тебя даже искать не будут – тебя нет в природе.

30

Рябинин дежурил по городу. Когда перевалило за час ночи, он вздохнул спокойнее. Время пик миновало; главные нарушители порядка, алкаши, разбрелись по домам и вытрезвителям. Следователь вытянул из портфелей пол-литровый термос с кофе. Уже можно, уже пора. Но смотрел на термос почти вопросительно, потому что стоит взяться за крышку, как сработает мистика. Так часто бывало, так должно быть по какому-то закону, еще не известному людям…

Рябинин положил руку на термос, и, словно дождавшись, телефон зазвонил. Это мог быть только один человек, дежурный ГУВД.

– Да? – отозвался Рябинин.

– Следователь, есть трупик.

– Иду.

Чем хороши дежурства по городу? Организованностью. Не надо думать о транспорте – он уже у входа. Не надо думать о бригаде – она уже у машины, потому что оперативники здесь же, в здании, и здесь же, в соседних кабинетах дежурят эксперты. Даже не стоит беспокоиться о пути – довезут…

По мере езды он начал догадываться, что трупик в их районе. Когда машина выехала на кусок шоссе, рассекающее пригородный парк, да когда Рябинин увидел взмах фонарика да почерневшие от ночи кудри Чадовича, он уже не сомневался в территориальной принадлежности этого происшествия. Как и не сомневался, кому поручат расследовать, если убийство.

– Убийство, Сергей Георгиевич, – сообщил лейтенант.

– Машиной сбит, – подтвердил, видимо, понятой.

– Как танком шарахнуло, – согласился второй мужчина.

– Да ну? – буркнул следователь, не любивший скоропалительности.

На асфальте, почти по центру, лежал человек. В том, что это труп, не было никаких сомнений. Вместо лица, вернее, вместо головы кроваво-костная мешанина.

– Дорожно-транспортное происшествие, – поправился Чадович, вспомнив, что убийства и ДТП идут по разным карточкам.

– Где же ГАИ или, как ее, ГИБДД? – риторически спросил Рябинин.

Началась работа. Включили фары. Привязать труп к местности оказалось просто: лес, шоссе и километраж по спидометру. Одежду погибшего зафиксировать было еще проще: ботинки без носков, брюки без трусов и курточка без рубашки. И в карманах ничего, словно был недавно обыскан – один паспорт. Пожалуй, вся тяжесть осмотра легла на судмедэксперта. Рябинин записывал, разложив бланк протокола на капоте автомобиля.

– …глазничный отросток, верхнечелюстные пазухи…

Его мысли, как всегда в последнее время, отвлекались на что-то иное, параллельное. Кровь, кости, мясо… И вообще, физиологические функции нашего организма так противны, что, естественно, появилось понятие о духе.

– …дефект кости, перелом клиновидной формы…

Первая версия, лежащая на поверхности, как и труп, – сбила машина громадной тяжести и на огромной скорости. Груженый самосвал. Или трактор?

– …ламбовидный шок, височные кости… Ночь лунная, шел он посередине. Только пьяный водитель мог не видеть. В груди шевельнулась застарелая злоба. Самолет рухнет, вертолет разобьется, теракт шарахнет… Справедливый и праведный гнев, а тысячи людей гибнут на дорогах – больше, чем от всех падений и терактов – общество спокойно.

– …сломаны правая ключица и правая плечевая кость…

Выйди с пистолетом на улицу и начни палить в людей – пристрелят или посадят. А вклей бутылку водки, сядь в автомобиль и придави прохожего – лишь отберут права.

– …сломаны второй и третий шейные позвонки…

Рябинина что-то затревожило, и оно, тревожащее, казалось обидным. Задачка для школьника. Видимо, к староста мыслям, как деду на печке, неохота поворачиваться. Кушать хочется, да лень ворочаться. Чадович как разбудил:

– Сергей Георгиевич, на машине должны остаться следы отчетливые.

– На какой машине?

– Которая его сбила.

– Володя, машина его не сбивала.

– Как же? – удивился Чадович.

Могучая сила штампа. Шоссе, ночь, разбита голова, да еще понятые высказались… Что же еще, кроме наезда? Штамп, именуемый модой или общепринятым мнением, лепил жизнь поколений. Неглупый лейтенант все видел и все знал, но даже не попытался вырваться из банального круга. Нет, попытался:

– Сергей Георгиевич, тогда чем же разбита голова?

– Скорее всего, тяжелым предметом типа кувалды.

– Здесь, на шоссе?

– Эх, лейтенант…

Чадович обошел вокруг трупа, словно только что его увидел. Рябинин не сомневался, что лейтенант порозовел; по крайней мере, его светлые кудри приоткрытая облаком луна сделала желто-блестящими. Чадович побормотал и выдавил из себя, как извинился:

– Да крови-то нет.

– Сухой асфальт, – подтвердил Рябинин. – И не только. Если бы его сбили с большой силой, то он отлетел бы в кювет. Дальше: тормозного пути нет. Значит, не тормозил. Тогда тело бы переехал, а одежда не порвана, не испачкана, и на теле нет повреждений. Труп привезли и сбросили.

Рябинин усмехнулся скраденной усмешкой: хорошо лекции читать и других учить. А сам-то? И он спросил у судмедэксперта то, что спросить надо было давно:

– Когда примерно наступила смерть?

– Часов пять-шесть назад.

Рябинин обыскал куртку и брюки. Обнаружить труп без документов – что выловить голое тело из реки. Но документ оказался один, главный – паспорт. Чадович, глядевший из-за плеча следователя, не то охнул, не то ойкнул:

– Сергей Георгиевич, я знаю его!

– Василия Акимовича Гужова?

– Из кафе «Кровавая Мэри». Который ушел от меня хитрым маневром. Приятель того, главного.

– Тогда, лейтенант, при первой возможности вези ко мне его жену или родственника.

– Кто и за что его убил? – задумался вслух Чадович.

– Володя, меня интересует другое…

– Что, Сергей Георгиевич?

– Зачем и почему убийцы не закопали труп, не спрятали, а подкинули нам?

31

До перестройки много писали и говорили о смысле жизни. Теперь перестали, потому что смысл жизни нашли – в долларах. Голливуд с этим был не согласен. Уж хотя бы потому, что смысл жизни не должен укладываться в одномоментность – нужна протяженность момента. Пришел в ночной клуб с пачкой «зеленых», просадил их от заката до рассвета – и все. И в этом смысл? Кусок ночного кайфа.

Смысл жизни в том, чтобы получать удовольствие от своего дела. Не так просто, как звучит. В природе все попарно; обувь и та делится на правую и левую.

Во-первых, дело надо выбрать такое, чтобы менты ахнули. Чтобы и они тебя зауважали, чтобы газетчики слетелись мухами, чтобы не копеечное, чтобы у прокурора мозги за мозгу заехали… И, само собой, чтобы не поймали. А колбасень – обокрасть квартиру, ограбить мужика, ворваться в Сбербанк с чулком на морде – это все для отморозков, у которых мозги расположены в крутых затылках.

Во-вторых, вытекающее из во-первых: дело обдумывается до прозрачности. Как собака ест мясо – до полированной косточки. Смысл жизни в том, чтобы все делать со смыслом.

Сейчас Голливуд обдумывал заказ на мумию. Возникла идея мгновенная, яркая и бьющая силой, как электровспышка при замыкании. И нет рядом друга, с кем идею можно было бы обкатать. Челнок? Слаб, как и все пьяницы. Физически никакой, юридически не существующий, умственно недалекий. Идея пока сырая. Голливуд знал, что незавершенным, а тем более сомнениями, делиться с дураком нельзя.

Смысл жизни в том, чтобы все делать со смыслом…

Голливуду в библиотеке нравилось. Людей больше, чем в ресторане, а тишина. Много девушек. Работает буфет, есть курилка. Он взял у сотрудницы кипу еще вчера заказанных книг и нашел свободное место. Тисненая папка с чистой бумагой. Две авторучки, шариковая и перьевая. Ну, и тишина.

Он выбирал и читал все, что касалось мумий. Информация попадалась, главным образом, историческая. Ему нужна другая, медицинская, но если таковая и была, то он ее не понимал. «Посмертное переливание крови…», «Процесс заживления изменил первичную морфологию повреждения…», «Фотодинамическая терапия…», «Посмертные процессы…»

Голливуд знал определенно: у мумий посмертных процессов идти не должно.

Он вздохнул и пошел в буфет. Очередишка из пяти человек дала малое время размять ноги. Девица, которую он приметил еще вчера из-за бледно-шоколадных распущенных волос, взяла бутылку пива. Выпив чашку кофе, Голливуд вернулся за стол. Не читать, а думать, потому что тишина.

Идея яркая, как электровспышка при замыкании…

В детстве он видел на пожарище сгоревшего домохозяина. Полностью сохранившаяся форма лица и тела, но черное, обуглившееся – кусок углерода в форме человека. А если бы температуру пониже?..

Сколько написано про вскрытые могилы, где покойники лежали, словно и не умирали? В сухих песчаных грунтах или в мерзлотных. Если такое происходило со служителем церкви, то его объявляли святым. Значит, достаточно сухости и температуры?

А известные эпизоды с одинокими стариками-старушками, брошенно умирающими в квартирах? Если помещение не проветривалось и было жарко, то они подсыхали и месяцами сохранялись безо всякого бальзамирования.

Голливуд прошел в курилку. Там никого не было, кроме девицы с бледно-шоколадными распущенными волосами, тихо курившей в уголке. Голливуд подсел. Троим можно и не разговаривать, но двоим в пустой комнате сидеть молча неестественно.

– Я думал, что в библиотеках пива не пьют, – поделился он, закуривая.

– Если бы здесь продавали, я бы и от водки не отказалась, – заявила девица с такой хрипотцой, словно она уже неделю от нее не отказывалась.

– Неприятности?

– Да хрен поймешь…

– Все-таки? – заинтересовался он, поскольку под разговор курится веселее.

– Да ну. – Она бросила сигарету в урну и вышла сильной злой походкой.

Вполне возможно, что пива она выпила не одну бутылку. Голливуд докурил и вернулся в читальный зал. Наконец-то в журнале попалась толковая статья о бальзамировании. Непростое дело. В древнем Египте была узкая специализация: один удалял сердце, второй – мозг, третий – внутренности… И семьдесят дней выдерживали в соляном растворе…

Голливуд вспомнил историю, рассказанную работницей овощебазы. По пьянке мужик свалился в чан с огуречным рассолом. Захлебнулся, пролежал в емкости всю зиму, а вытащили – как огурчик. Просолился. Выходило, что мумию можно получить не только египетским способом.

Голливуду не так хотелось курить, как размять тело хотя бы недалекой ходьбой. В курилке сидело человек пять. Девице тоже не работалось – дымила в своем уголке. Голливуд сел рядом и продолжил разговор, как со старой знакомой:

– Все-таки, что за неприятности?

– Тараканья возня. Мне за пару недель надо выучить английскую грамматику.

– Жесткий срок.

– Одно чмо…

– Кто?

– Бизнесмен предложил место референта, но с условием, что заговорю по-английски.

– Разве по книгам выучишь?

– Записалась на разговорные курсы, а пока освежить школьные обрывки.

Голливуд оглядел ее посвежевшим взглядом. Может быть, бизнесмену и нужна секретарша, но не ради английского языка…

Если длинные волосы были цвета бледного шоколада, то кожа блестела шоколадом крутым и точно отполированным; казалось, что она загорела не только под одеждой, но и под прической. Под стать коже ореховым блеском сверкали глаза. Губы, видимо, мягкие, противоречащие ее характеру. Фигура при среднем росте плотная, томно-ленивая, готовая каждую минуту потянуться.

– А муж референтить разрешил?

Усмехнувшись, она таки потянулась – сидя:

– Мне замуж нельзя.

– Почему?

– Я порчу мужей как ауди-, так и видеоспособом.

Голливуд не понял и определил, что ей под тридцать. Впрочем, видеоряд был отменный: одни груди выступили бы из любого ряда.

– Ну, и как звать будущего референта?

– Геля.

Голливуд ждал ответного любопытства, но она поднялась, придавила окурок и двинулась в сторону читального зала. Он вослед, почти навязчиво бросил:

– А меня Григорием.

Геля кивнула на ходу: мол, расслышала. Голливуд держался металлического правила: не отвечать на желание человека познакомиться. Инициатива должна исходить только от него. Полезная привычка, исключающая «подсадную утку».

Что за имя – Геля? От слова «гильотина»?

32

Утром вызвал прокурор района. Рябинин не сомневался, что по поводу краж сабли, скрипки и акульих зубов. Он не понимал, чем эти дела важнее других, например, пятидесятимиллионного хищения денег из банка путем оформления фиктивных кредитов. Оказалось, что скрипка состояла на учете в каком-то международном центре, а сабля и акульи зубы были известными городскими раритетами.

– Сергей Георгиевич, у вас двадцать лет следственного стажа. Кончите это дело и переходите в центральный аппарат.

– В каком смысле?

– Вам давно предлагают должность заместителя начальника Следственного Управления.

– Спасибо, но я не хочу.

– Боитесь не справиться?

– Я уже ничего не боюсь, кроме…

Рябинин не стал продолжать не нужную здесь мысль. Но прокурор ждал, заинтересовавшись, чего может бояться следователь прокуратуры. И Рябинин признался:

– Я боюсь только биохимических процессов, протекающих в моем организме.

Поскольку ничего не понявший прокурор молчал, Рябинин кивнул и удалился. Не объяснять же, что этих процессов надо бояться и прокурору, и всем остальным. А если объяснять, то надо строить конечную цепочку: от биохимических процессов внутри зависит наше здоровье. А счастье зависит от здоровья, и больше ни от чего, потому что все остальное человеку под силу, под разумную силу.

Рябинин вернулся в кабинет с легким осадком. Ему уже в третий раз предлагали повышение, видимо, в последний. Коллеги полагают, что у него дрянной характер; те самые коллеги, которые не могли жить без продвижения по службе, как алкоголики без водки. Но Рябинин считал, что карьеризм – это не что иное, как признак бездуховности, потому что…

У его кабинета маячили две фигуры: мужская и женская – Чадович с какой-то женщиной. Лейтенант объяснил:

– Гражданка Гужова доставлена, Сергей Георгиевич.

Рябинин отомкнул кабинет, впустил женщину, а лейтенанта не впустил, потому что тот уже исчез. И то, не дело оперативника приводить свидетелей в прокуратуру.

– Гужова, почему не явились по повестке?

– У меня свои дела есть.

– Садитесь.

– Постою, мне сидеть не на чем.

Плащик висел на ней так, словно под ним никакого тела не было. Да и лицо измождено до одних выпирающих скул. Рябинин умел определять на глаз жен крутых алкоголиков. Женщина все-таки села.

– Гражданка Гужова, где работаете?

– В ларьке мужикам сигареты продаю.

– Дети есть?

– Двое малолеток.

– Вам надо съездить со мной в морг на опознание вашего мужа.

– «Ехало» не едет и «ну» не везет.

– Как это понимать?

– А так, что никуда не поеду.

– Почему же?

– На живого смотреть не могла, а уж на покойника…

Этого Рябинин не мог взять в толк; пил, денег не давал, дома не жил… Но все-таки вместе пройден кусок жизни, двое детей, которые хотя бы могилку отца знать должны?

– Пил всю совместную жизнь?

– Сперва-то не сильно, но его все равно считали алкоголиком.

– Почему же?

– Матюгался на каждом шагу.

– А как же замуж выходили?

Она удивилась: вопросу или тому, что когда-то выходила замуж? Темный плащ, черные приглаженные волосы, серая кожа… Ни косметики, ни духов. Рябинин догадался, что на его непосильный вопрос ей не ответить и задал другой, попроще:

– Гужова, как же с ним столько прожили? Двое детей…

– Виделись-то мало. Он то срок отбывает, то в вытрезвителе, то у бомжей, то у бабы.

– Ну и брак, – усмехнулся Рябинин уже не так по поводу мужа, как по поводу ее терпения.

– Большинство баб считает, что не важно какой мужик – любил бы. Ну, а потом я начала думать, что с ним не стала бы жить ни одна женщина. Ушла бы. Но я ошиблась.

– То есть?

– Женщина не ушла бы – она бы его задушила.

У Рябинина была еще одна тайная причина, по которой ему не хотелось идти на руководящую работу. Он тайком писал «Дневник следователя», задуманный сложно и даже громоздко: криминальные сюжеты, мысли, юмор и личная одуряющая любовь. Разве там, на аппаратной работе, будет такой материал, как Гужова? Все-таки Рябинин построжал:

– Надо же труп опознать.

– Отказываюсь, пусть бомжи опознают.

– Во что был одет?..

– Господи, да откуда я знаю? Месяца три его не видела.

Опознавать труп не принудишь. Просить Чадовича найти пару бомжей, с которыми Василий Акимович жил? Обременять лейтенанта новой работой неудобно, поскольку он занят розыском девицы с акульими зубами.

– Гужова, друзей его знали?

– Все бомжи микрорайона.

– А не видели хорошо одетого, симпатичного, даже солидного с бородкой и с усиками?

– Где видела?

– Может быть, к вам заходил…

– Да какой порядочный пойдет в нашу квартиру, где обои висят клочьями?

Звонил телефон. Пора. Долго помалкивал. Рябинин снял трубку с некоторым облегчением. Уж больно тягостно разговаривать с этой женщиной. Обои висят клочьями… Если муж не приходит, то кто их дерет? Дети? И почему бы не подклеить?

– Да, – спросил он трубку.

– Сергей, твои подозрения оправдались, – сообщил майор Леденцов. – Труп не Гужова.

– Как установил?

– Сделали дактилоскопию трупа. Гужов же сидел, «пальчики» его хранятся. А это труп неизвестного гражданина. Теперь новая морока – кто он?

– Боря, у меня другая морока. Это же надо взять труп, скорее всего, из морга, привезти на дорогу и положить ему в карман паспорт Гужова. Кто-то очень хочет, чтобы Гужова мы числили в покойниках.

– А мы не будем.

И, чтобы подтвердить майорскую мысль, Рябинин уведомил женщину:

– Опознание отменяется, ваш муж живехонек.

– Солнце ходит по кругу, – философски вздохнула женщина и пошла из кабинета.

33

Ходить к коллекционеру Челнок не любил, но тому что-то понадобилось, и Голливуд послал…

Альберт Витальевич ел дыню, работая ножом. Не нож, а сущий клинок: длинный, узкий, с ледяным блеском, не потеплевший от текущего по нему сока. Гостю не предлагал, зная, что всем овощам и фруктам тот предпочитает спиртное. Спросил он как бы невзначай, не надеясь на приятный ответ:

– Как мумия?

– Это не скрипку взять, – обиделся Челнок и ввернул поговорку, полагая к месту: – бери не то, что в руки бежит, а бери то, к чему душа лежит.

Коллекционер пожевал толстыми тубами понимающе: к мумии душа у ребят не лежала. Но все это лирика, поэтому спросил настойчивее:

– Ну, а по существу?

– У Голливуда есть идея.

– Какая?

– Не говорит.

Коллекционер зыркнул глазами, но нажимать не стал. С одной стороны, вдаваться в технику приобретения раритетов он не хотел; с другой стороны, пускать это дело на самотек тоже опасно. Перетянула здравая мысль, что удобнее всего оставаться покупателем.

Дыня истекала соком. Коллекционер объяснил:

– Этот сорт так и называется – водяной.

– Альберт Витальевич, иметь дело с мумиями – это не тыкву резать.

– А что такое?

– Самолет, который вез мумию, упал в море.

Коллекционер размашистым ударом отсек ломтик – тонкий, как сыр в буфете. Он и цвета был сырного и казался почти прозрачным, вроде желтовато-мутного стекла. Коллекционеру ничего не осталось, как глянуть сквозь него на солнце, лучом шмыгнувшего в кухню.