Текст книги "Искатель, 2003 № 04"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Журнал «Искатель»,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Федор с Дашей шли впереди в нескольких метрах, и все-таки Голливуд заговорил вполголоса:

– Геля, слушай меня внимательно…

Она скосила на него глаза, словно ослышалась. А когда она слушала его невнимательно? Голливуд молчал долго и, казалось, потерял интерес к начатому разговору, поэтому скорость последующих слов удивила:

– Геля, вон там, в начале аттракционов, стоит павильончик…

– Похожий на туалет?

– Да. Это предсказатель судьбы. Там есть отверстие в виде открытого рта какой-то древней богини, вроде бы Гекаты, Судьбы. В приемное отверстие опускаешь десятку, суешь руку в рот богини, с ладони считывается информация, и через минуту выбрасывается карточка с предсказанием твоей судьбы.

– Как же это делается?

– Автоматика, компьютер. Электронная гадалка, в сущности.

– Глупости.

– Геля, я подобью всех погадать. А ты проследи, чтобы Федька сунул Гекате ту руку, на которой перстень.

– Григорий, зачем?

– Слышала цену рубина? Федька мне продает его.

– При чем здесь гаданье?

– А вдруг рубин фальшивый? В будке имеется сканирующее устройство – вмиг проверит.

Голливуд не спускал острого взгляда с ее лица. Геля молчала, но было заметно, что история с гаданьем ей не по душе. Не дождавшись ответа, он добавил:

– Как только дойдет Федькина очередь, ты сразу же уходи скорым шагом, почти бегом, затеряйся среди народа, выйди из парка и жди меня у северных ворот.

Геля остановилась, как лошадь на ходу, протестующе упершись ногами в землю. Но Голливуд ее поднял и пару метров пронес. Его голос, огрубевший и неузнаваемый, приказал:

– Иди! Потом все объясню…

Они уже поравнялись с будкой-гадалкой. Голливуд дышал медленно и глубоко так, что плечи двигались, словно лежали на легких. Породистый тяжелый нос побелел неравномерно, потому что вся белизна скопилась на переносице. В глазах застыла глубокая синева, словно он увидел низкую тучу, которой никто не видел.

Голливуд остановился и выдернул из кармана несколько десяток.

– Господа, почему бы нам не узнать своей судьбы? Вон автомат!

Федор с Дашей идею шумно поддержали нетрезвыми голосами. Они расхватали десятки и все оказались у будочки. Первым сунул деньги и руку Голливуд. Внутри богини что-то крутанулось, звякнуло, вздохнуло – из щели, куда опускались деньги, выскочила карточка с пятью фразами. Голливуд смотреть текст не стал.

– Теперь вы, прочтем все судьбы разом.

Следующей играла Даша: не утерпела и глянула в карточку, но оглашать не стала. К автомату подошел Федор.

– Ладонью вниз, – предупредил его Голливуд и бросил мгновенный взгляд на Гелю.

Она пошла. Сперва медленно, потому что какая-то сила мешала ногам, словно ступала в рассыпчатый песок. Потом шаг убыстрила и свернула в тихую аллею, заметенную кленовыми листьями, не высохшими от утренней росы, скользкими…

Животный крик взвился и пересек парк. Геля охнула, словно этот крик обрел материальность пули и впился ей в голову. Она побежала, скользя, пригибаясь, падая…

Голливуд уже стоял у северных ворот. На ее ошарашенный взгляд он ответил пожатием плеч и легкими словами:

– Наверное, автомат испортился.

И, чтобы уклониться от разговора, остановил такси. В машине, при постороннем, пришлось молчать до самого Гелиного дома.

38

Рябинин вошел в свой кабинет и глянул на часы: уже шесть вечера. Зачем вернулся в прокуратуру? Шел бы домой. Весь день проработал в РУВД. И опять-таки вопрос: зачем напросился в помощники по делу, не подследственному прокуратуре? Интересный состав преступления? Но ведь он был интересным, пока не разобрался…

Семья приличного предпринимателя: муж, жена и дочка-студентка. Из квартиры украли шкатулку с тремя тысячами долларов и десятком золотых колец, перстней и цепочек. Рябинин осмотрел квартиру. Замок не взломан, и, главное, хитро спрятанная шкатулка взята целеустремленно, без поисков и без выброшенного белья из шкафов. Вор знал ее местонахождение. Рябинин обратил внимание на подругу дочери, но та была из семьи еще более приличного предпринимателя и ни в чем не нуждалась. Но кражу совершила все-таки она.

Рябинин снял плащ и включил два необходимых в эти вечерние часы прибора – кофейник и приемник…

Что движет нашей жизнью? Любовь, желания, ДНК, звезды, Бог?.. Нет. Нашей жизнью управляет престижность. Та самая безобидная прежняя «мода», которая в результате раковых процессов переродилась в престижность.

Украла шкатулку… Почему же? Тусовалась в прикольной компании, где каждый чем-то похвалялся: дружбой с артистом, любовницей из топ-моделей, черепом африканского каннибала, умением разливать абсент через жженый сахар, турами на Барбадос… Девице хвастать было нечем. И тогда заявила, что она криминальный авторитет. В доказательство принесла шкатулку. В натуре.

Вошел Леденцов. Следователь насторожился, не происшествие ли, но лицо майора лишь отсвечивало рыжиной. Рябинин усмехнулся:

– Боря, я знаю, как тебя вызвать? Достаточно включить кофейник.

Майор сел, показывая готовность к кофепитию. Рябинин знал, что без дела Леденцов не приходит. Нет, деликатнее будет сказать, что в запасе у него всегда есть парочка трудных вопросов, и начнет он издалека.

– Сергей, кто такой «дурак»?

Это уж слишком издалека, поэтому Рябинин ответил поабстрактнее:

– Боря, что химики называют грязью?

– Сероводород.

– Не те вещества, не туда положенные. Вот я и думаю: дурак – это не тот человек не на том месте. А на своем месте он вроде бы уже и не дурак.

Химический пример майору не подошел. Он шевельнул плечами – видимо, только что был в спортзале – и начал приближаться к теме:

– А преступники, так сказать, в своей массе?

– Как и вся масса, – уклонился Рябинин от прямого ответа.

Леденцов допил кофе и протянул чашку: нет, не возвращал, а просил еще. Следователь вспомнил о девице со шкатулкой и рассказал, как пример глупости. Майор не согласился:

– Малолетка…

– Двадцать лет. Нет, Боря, это болезнь.

– Какая же?

– Психологи обозначили ее славофилией. Желание прославиться любым путем.

Рябинин знал, что майор крадется к какому-то главному вопросу – и не торопил. Потому что они отдыхали. Следователь знал, что после восемнадцати часов его на происшествие не выдернут – заступил дежурный по городу. Майора же, как начальника, могли потревожить в любое время суток и в любом месте.

– Сергей, но ведь встречаются преступники поумней нас с тобой.

Рябининская рука нырнула в ящик стола и вытянула книгу. Оперативник на лету успел прочесть, что это роман Агаты Кристи.

– Боря, вот что говорит инспектор Лежен: «Преступления не может совершать выдающаяся личность. Никаких суперменов».

– Ерунда, – отрезал майор. – Редко, но попадаются уголовные личности, поумней нас с тобой.

Рябинин молча согласился. Правда, эти умные личности случались не среди бандитов или воров, а, как правило, среди мошенников. Лет пять назад он вел дело, где человек со средним образованием много лет успешно жил под личиной писателя, академика, генерала и даже министра. Засыпался, когда обернулся директором ресторана. Да ум ли это, а не хитрость ли?

– Сергей, может ли криминальный супермен совершить ошибку?

– Ошибку может совершить даже гений.

– Скажем так: из двух путей выбрать самый глупый?

– Боря, не надо вязать чулок, а выдай конкретику…

Леденцов выдал. Про обед на четверых, про дорогой рубин на пальце, про будочку-оракул, про коллективное гадание:

– А когда руку сунул парень с рубином, то его зверский крик услышали даже на колесе обозрения.

– Сорвали кольцо? – попробовал догадаться следователь.

– Палец отрубили и унесли.

– Кто?

– Неизвестно.

Они помолчали. Казалось бы, в наше время кровавыми преступлениями не удивишь, но почему-то отрубленный палец задел сильнее трупа.

– Боря, будку обыскали?

– Автоматика в порядке. Видимо, там сидел человек и сработал топором.

– Где потерпевший?

– У хирурга, там и Чадович.

– Ну, а вторая пара?

– Убежали мгновенно.

– Что говорит потерпевший о своих гостях?

– Ее видел впервые, а о нем ничего не знает, кроме имени-отчества. Ни адреса, ни места работы. Вроде бы предприниматель.

Рябинин догадался, зачем майор пришел: узнать, кому понадобился палец с рубином и почему его отрубили. И теперь следователь мог более образнее ответить на вопрос, кто такой дурак. Это человек, который гонится за престижностью.

– Сергей, рубин-то понадобился нашему приятелю. Описание внешности, которое дала жена потерпевшего, полностью совпадает, например, с описанием, данным Ольгой, театралкой.

– Боря, ты хочешь сказать, что он допустил ошибку?

– Зачем рубить, когда можно снять?

– Ну, и зачем?

– Чадович считает, что тут замешана нечистая. Оля говорила, что у него копыта, – уклонился от прямого ответа майор.

Говорят, что рыжие, вроде Леденцова, хитрые; но и белесые, в смысле, седоватые, вроде Рябинина, тоже не лыком шиты.

– Боря, я знаю, кто такой «дурак».

– Ну?

– Дурак – это человек, который ради престижности не щадит ни своей жизни, ни чужой.

– Все-таки рубить было глупостью.

– Боря, что такое дорогой камень? Ювелирное изделие. А что такое рубин на живом человеческом пальце? Это же раритет!

39

Частно-индивидуальное предприятие «Карельская береза» располагалось на первом этаже каменного здания, стоящего в глубине двора. И, как бы подтверждая верность названию фирмы, многолетние березы затемнили пространство. Правда, не карельские: кряжистые, с черными наростами и белой корой, отчего казались полосатыми. Кроме названия, на вывеске изображались золотистые стулья, разумеется, двенадцать штук.

В конторке, отгороженной от производственного зала реечной стенкой, их встретил довольно молодой человек, никак не тянувший на руководителя.

– Нам бы директора, – потребовал Голливуд.

– В фирме не директор, а собственник.

– Хозяин, значит, – перевел Челнок.

– Тогда, собственника, – остановился на первом названии Голливуд.

– Я собственник.

– Мы насчет заказа.

– Садитесь, пожалуйста.

Стульев было двенадцать: пять у одной стены, пять у другой, и два у стола хозяина. Визитеры сели не те, что у стола. Хозяин же на свое место не пошел, разглядывая их и, видимо, пробовал определить солидность клиентов. Голливуд ему помог:

– Нельзя ли поговорить с человеком, который непосредственно выполняет работу?

– Я выполняю. Моя фирма состоит из двух лиц; меня и жены.

– Берете любой заказ?

– Делаем мебель для господ с чувством собственного достоинства, – сказал он. – Да вы гляньте…

Хозяин провел их в мастерскую – бесконечный ангар, разделенный на сектора. В первом лежали доски, фанера, реечки, бруски всех цветов – только что зеленого не было. Запах дерева, смолы и лака настолько был густ, что Челнок расчихался. Хозяин сообщил тоном музейного работника:

– Дуб, бук, массив и шпон… Черное дерево, пальмовое дерево, палисандр… Строганый шпон ценных пород…

Заметив рассеянность клиентов, мимо разнообразно-диковинных станков хозяин провел их прямиком к возвышению, где стояли образцы мебели.

– Последнее время я работаю в стиле арт деко.

– Нам не в стиле, – буркнул Челнок.

– Нет, в стиле, – поправил Голливуд.

– Видимо, вас интересуют модули для офисов?

– Не модули.

– Сейчас заказывают ширмы, – предположил хозяин.

– А нам бы ящик, – наконец-то сообщил Голливуд.

– Какой ящик?

– Длинный и узкий.

– Вроде гробика, – растолковал Челнок.

Хозяин – молодой человек в модном комбинезоне, белой рубашке, галстуке – сперва оторопел. Затем эта оторопелость сменилась горделивым раздражением:

– Господа, я не гробовщик, а столяр-краснодеревщик. Точнее, мебельный дизайнер.

– Нам и нужен дизайнер, только гробовой, – нашелся Челнок.

Хозяин скорым шагом повел их к выходу, показывая, что разговор окончен. Но в конторке Голливуд неожиданно сел, чему последовал и Челнок. Предприниматель вкопанно застыл, догадываясь, что это не клиенты, а, видимо, рэкетиры. Медленно и бочком он проник за свой стол, под которым находилась тревожная кнопка.

– Братан, не брызгай слюной, – миролюбиво предложил Челнок. – Мы же заказ делаем.

– На гроб? – усмехнулся хозяин, но ногу до кнопки не дотянул.

– На узкий футляр.

– Из ценных пород дерева, – вставил Голливуд.

– Футляр для чего?

– Для тела мужского, высушенного, – уточнил Челнок.

– Для покойника?

Челнок, которому было поручено начать переговоры, озлился. Задышал тяжело, маленькое лицо побелело, ноги задергались так, что, казалось, он бежит сидя.

– Какого хрена раздуваешь ноздри? Покойника будем держать, картошку хранить… Тебе не все равно? Баксами платим, мать твою…

Последние слова – не про мать, а про баксы – краснодеревщика смягчили. Оправдался он примиренчески:

– Я должен знать характер заказа.

Голливуд счел, что пришла пора вмешаться. Он встал, пересек конторку тремя рассекающими шагами и заговорил тоном, перебить который не поднимался язык:

– Футляр примерно два метра на полметра. Вообще-то их делают из ливанского кедра, но сойдет и палисандр или что-то вроде. Крышку надо украсить драгоценными камнями и золотом. Каких-нибудь камешков и кусков бронзы мы принесем. На крышке придется вырезать имя клиента. И что-то вроде клинописных букв. Ну, бальзамировать кошку просить не будем…

– Какую кошку?

– Которую кладут с клиентом, поскольку священное животное. Но вырезать барса из черного дерева надо…

Лицо предпринимателя менялось по мере поступления информации. Щеки задергались, глаза сузились, губы вытянулись – злость играла. Но он ее сдерживал, отчего лицо стало твердеть, как у барса, вырезанного из дерева – только не черного, а красного. Заметив это, Голливуд достал из кармана глянцевую картинку и бросил на стол. Краснодеревщик ее разгладил.

– Это же саркофаг.

– А мы про что? – ожил Челнок.

– Произведение искусства…

– Не надо произведения, но чтобы смотрелся.

– Нарядный чтобы, – уточнил Челнок.

Краснодеревщик зримо погрузился в неуверенность. Голливуд его взбодрил: из того же кармана достал деньги и положил на фотографию саркофага.

– Две тысячи долларов, аванс. Всю работу сам оценишь.

Краснодеревщик погладил деньги…

Когда они вышли на улицу, Челнок вздохнул:

– Черное дерево, бронза… Зачем все это мумии?

– Ей клали в саркофаг и меню.

– На хрена?

– Кормиться в потустороннем мире.

– Ради этих денег я бы мумию в рюкзаке принес.

– Саркофаг – это дом для души, – просветил его Голливуд.

40

В будни парк жил чужими звуками, долетавшими с улиц. Не работали аттракционы, не было почти людей, не скрипел под их ногами песок, и не слышались крики детей. Теплый конец осени. Солнце светит и греет, но куда оно не попадает, там черно и холодно.

Сперва Чадович и Оладько прочесывали парк порознь. Но с середины дня начали ходить парой. Какой смысл кого-то высматривать на второй день происшествия? Начальник считал, что смысл есть. Да и капитан Оладько смысла не отрицал.

– Какой? – удивлялся Чадович.

– А почему убийцы частенько приходят на похороны своих жертв?

– Бандитские братки не приходят.

– Ну, эти за гранью.

– Капитан, какой смысл преступнику лишний раз светиться?

– Любопытство.

– Ценой собственной свободы?

– Это особое любопытство.

Ходили они по эллипсоидной кривой и с таким расчетом, чтобы будка-оракул не выпадала из их поля зрения. Вчера эксперты-криминалисты, в поисках любых следов, чуть было не расщепили ее на составные части.

– Капитан, – спросил Чадович, который называть старшего товарища по имени стеснялся, – и много случаев, чтобы убийца приходил к жертве?

– Не много, но случались. Есть ситуации, когда преступник почти всегда находится рядом с трупом, и, я бы сказал, обязан там быть.

– При автонаездах?

– Нет, я имею в виду действия умышленные. Когда муж убивает жену или наоборот.

Среди гулявших в парке они выделялись. Один очень высокий, худой, нескладный, с костистым лицом, обтянутым дубленой кожей; второй роста среднего, франтоватый, с русыми кудрями до плеч. Не иначе как известный артист со своим телохранителем.

– У меня, Володя, был эпизод, когда убийца заделался понятым при осмотре его жертвы.

– Как же так?

– Труп на улице, ночь. Прохожих мало. Нужны понятые. Я квартал отъехал, увидел гражданина, ну, и попросил в понятые. А он-то ножом и пырнул.

Чадович хотел расспросить, что было дальше, но высокие кусты заслонили будку и все прилегающее пространство. Они свернули на другую аллею, больше похожую на просеку, прорубленную в толстых светлоствольных тополях, где Оладько уже начал другую историю на ту же тему:

– Или вот эпизодик… Осматриваем труп в квартире. Вдруг входит мужик. Что надо? Замешкался, закашлялся… Короче, убийца. Вернулся за оброненной кепкой. Вспомнил, что могут найти по одной волосинке, поскольку ДНК…

– Ну, а не пришел, то и не нашли бы?

– Еще бабушка надвое сказала.

День перевалил на вторую половину. Парковый кислород и длительная ходьба навели их на почти одновременную тему. Первым высказался Чадович, что как-то видел по телевизору развлекательную передачу «Кто эротичнее съест банан?» Оладько заметил, что сардельку есть эротичнее. В результате Чадович сбегал к ближайшему ларьку, откуда принес бутерброды с курятиной и минералку. Они сели на скамейку, не выпуская взглядом объект наблюдения, и закусили. Оладько, правда, заметил, что курятина отдает кошкой. Лейтенант его не поддержал, но не потому, что лично покупал бутерброды, а потому, что никогда кошек не ел и вкуса их не знал.

Чадович вернулся к прерванной теме:

– Совпадения да случайности, а вот так, чтобы убийца пришел с целью глянуть на убитого…

– Было. Нашли в лесу труп с ножевым ранением. В яме завален хворостом. Труп увезли в морг. По рекомендации следователя прокуратуры Рябинина устроили засаду. Начальство матерится. Людей на дело не хватает, а тут пятеро суток кто-то дежурит. На шестые сутки к яме подошел грибник с корзиночкой, осмотрелся и начал разгребать сучья. Тут его и взяли.

– Но почему он пришел, почему?

– У Рябинина есть какая-то теория. Я думаю, что убийца не выдержал пытки неизвестностью. Он совершил убийство. По его понятиям, чуть ли не подвиг. А по телеку не показывают, в газетах не пишут, его вроде бы никто не ищет… Молчанка. В голову лезут всякие мысли, в том числе и глюки. А может, и не убил? Вот нервы и не выдерживают…

– У нашего артиста нервы выдержат.

– А вдруг пошлет того, маленького, которого ты упустил?

Их скамейка со временем оказалась в тени, и они сразу почувствовали осень. Ветерок побежал не летний, сквозняковый. Он, ветерок, решил потрепать клен – да ведь не лето: с него сразу тяжело упало несколько испуганных покрасневших листьев.

Оладько потирал руки. Чадович изредка шевелил плечами, словно они чесались. Оперативники не замерзли – переживали вынужденное безделье. Свои дела стояли, ребята в отделе зашивались… Оладько вздохнул:

– Совчатый увольняется.

– Он же работает без году неделя?

– Явился к полковнику, сообщил, что потерял табельное оружие, и принес готовенький рапорт об уходе из органов.

– Совесть заела.

– Наивный ты, как и твои локоны, – усмехнулся Оладько. – Полковник мне приказал ехать с Совчатым и без пистолета не возвращаться. Если не найдет, то, говорит, сверни ему голову.

– Где же возьмет, если потерял?

– Через час оружие мы привезли – пистолет лежал у него дома под подушкой.

– Перед увольнением задумал присвоить?

– Уже не первый эпизод. Специально идут в милицию, чтобы получить оружие, удостоверение, обмундирование и смыться в охранную структуру или в бандитскую.

Они поговорили о кадрах, которые набирают даже по объявлениям на заборах; о непрофессионалах, которых назначают на руководящие должности; о литерных оперативных мероприятиях, дающих хороший результат; о себе, о дураках, рискующих жизнью за мизерную зарплату; об американской полиции, имеющей на вооружении двенадцатизарядный «Смит-и-Вессон» и автомобиль «Мустанг, не идущий в открытую продажу…

Разговор оборвался разом, на полуслове, словно они были приборами, которые обесточили. Оба смотрели на женщину с распущенными волосами цвета жидкого кофе: она прошла мимо томно-ленивой походкой и как-то сияя загорелым лицом в упавшем на него солнце. Оладько выдернул из пиджака карандашный портрет женщины, хорошо нарисованной Дашей, супругой потерпевшего. На секунду оперативники впились в него взглядами…

Не сговариваясь, вскочили и пошли за ней. Конец аллеи был густо затенен кустами жимолости. Здесь расходились в стороны две загогулистые и уже сумеречные дорожки, на которых женщины уже не было видно. Оладько приказал:

– Я по этой, ты по той.

Оперативники разошлись, Чадович побежал по своей. Уже после второго поворота он ее догнал. Девушка обернулась:

– Ну?

– Мадам, хочу познакомиться…

– А ты кто?

– Я – клон.

– Из пробирки? – усмехнулась она вроде бы одними карими глазами, блеснувшими полированным деревом.

– Я из бутыли, – пошутил и он.

– И много там вас, клонов?

– Где?

– В милиции…

Удара он не видел: острая, прямо-таки костяная боль посадила его на землю. По хрусту веток лейтенант понял, что она ушла напрямик, через кусты. Хруст веток с противоположной стороны привел Оладько. Капитан спросил, сдерживая не то крик, не то рев:

– Убежала!

– Да.

– А чего ты сидишь?

– Изучаю ее следы, – буркнул Чадович, потирая ногу.

41

Что такое «ближний пригород»? Это когда из леса виден микрорайон. Пансионат походил на желтый деревянный торт: столько на нем было наверчено верандочек, башенок и балкончиков. Утонуть в зелени он не мог, потому что сосняк был прорежен, как и все пригородные леса. Не то мелкое озерцо, не то водянистое болото расположилось рядом с пансионатом. На том берегу стоял домик частника, тоже желтый, видимо, крашенный остатками пансионатской краски.

Начальник хозяйственной – или какой там части? – водил Голливуда по пансионатскому дому, пустому и гулковатому.

– На улице тепло, могли бы функционировать, – заметил Голливуд.

– Нерентабельно, путевки дорогие, никто не едет. Консервируем до мая. Доживете?

– Договор дороже денег.

Администратор смотрел на нового работника с сомнением. И хотя Голливуд был в кирзачах, в потертой теплой куртке и в кепке, на сторожа он не походил. Усики, бородка, шрам… Кепка на нем сидит как с чужой головы… Походка вразвалочку… Такой видный парень согласился сторожить всю зиму за деньги символические.

– Вы того… не злоупотребляете?

– Употребляю, но не во зло.

– Жить-то придется здесь.

– Само собой.

– Всего одна соседка вон в том желтом домике, тетя Вера, бывшая сторожиха.

Они прошлись по комнатам для отдыхающих, тихих и уже остуженных. По двум гостиным с занавешенными телевизорами. По душевым, обезвоженным на зиму. По столовой с перевернутыми столами. По кухне, казалось, еще хранившей запах котлет.

– Ну и плита, – удивился Голливуд.

– Да, быка можно зажарить. Здесь готовили на сотни людей.

Они вышли на явно ветшавшее парадное крыльцо. Администратор осмотрел, вздохнул и встречу заключил:

– Жду вас завтра в конторе. Телефон знаете. Всего хорошего.

И он пошел не совсем уверенно, словно ему мешали листья на песчаной дорожке. Голливуд проводил его до калитки и долго стоял, разглядывая озерцо. К осени без дождей оно обмелело, и у берегов обнажились валуны, словно высунулись крутолобые тюлени.

Голливуд тоже вышел за калитку и прошагал до густого ольшаника, где, прикрытая листвой, стояла «девятка». Из нее вылез Челнок.

– Вася, знакомься, перед тобой сторож пансионата «Холодные ключи».

– С тебя причитается, – нашелся Челнок.

Они вытащили две громадные сумки и отволокли в одну из комнат пансионата, но сели в просторной кухне, где было уютнее. Голливуд достал бутылки и еду. Изобилие, как в ресторане.

– Клево! – решил вслух Челнок.

– Но есть один зигзаг, – и Голливуд глянул на него темно-синим взглядом, в котором темноты было гуще, чем синевы.

Челнок кивнул. В его жизни зигзагов больше, чем прямых.

Когда они выпили по первой, Челнок глубокомысленно заметил:

– Надо было мне идти в хоккеисты. Там миллионные контракты.

– Ты разве играешь?

– Хреново, но мне и не надо миллионов, можно поменьше.

– Васек, ты дурак или прикалываешься?

Челнок не обиделся: обижаться ему не по карману. Дурак – это человек, который ничего не знает и ничего не понимает. А нет ли в этом ума побольше, чем у самого умного? Ведь жить спокойнее. Да и везет дуракам.

Был у него дружок, дурнее не бывает. Купил в сэконд-хэнде куртку поношенную, а в кармане нашел пачку баксов, тугую, как черствый батон.

– Зигзаг тебе известный: с пансионата не отлучаться и людям не показываться, поскольку ты гражданин Чумидзе.

Был у него дружок по имени Чума: мало того, что идиот, да еще и педик. Тетя этого педика умерла и оставила ему, педику, загородный коттедж.

– Вася, и не вздумай пойти к Витальичу: он без приглашения не принимает.

А Сонька, общественная миска, с головой, набитой цацками, вышла замуж за персидского хана и теперь разъезжает на белом верблюде.

– Григорий, этот Витальич живет лучше тебя: как прыщ на заднице.

– Торговать раритетами выгоднее, чем взять обменник.

На кухне было полно посуды, но они ели-пили привычным образом: из консервных банок, руками, с бумажек, из стаканов. Голливуд пил коньяк, но больше обычного. Челнок осмотрел кухню. Сильнее всего удивила плита, и особенно духовка, или какая-то жаровня: свинью можно целиком запечь.

– Житуха, как у мясника брюхо, – заключил Челнок.

– Об этом ли я мечтаю? – усмехнулся Голливуд.

– А об чем?

– На испанском курорте «Коста-Бланка» самый длинный песчаный пляж, на котором жизнь кипит всю ночь.

– Чего делают-то?

– В Баден-Бадене алкоголиков считают больными и утром выдают пятнадцать марок.

– На опохмелку, значит?

– А на Самоа пьют только пальмовую водку.

– Гриша, это ты все про что?

Челнок уважительно смотрел на товарища. Профессор, в натуре. Если его лицо что и портило, так лишь непрерывно-перекрестные морщинки, значение которых Гриша ему давно растолковал. Они, эти кожистые бороздки, говорили о силе личности, которая даже не болеет. Жизненная нестыковка: Витальич, жирная пельменина, у которого долларов, что у дурака махорки, командует самим Голливудом. На хрена такой прикол?

– Вася, а ты о чем мечтаешь?

Челнок вопроса сразу не понял, поэтому налил полстакана водки, медленно выпил и закусил шпротинкой, изловив ее в банке за хвост.

– Когда о чем.

– То есть?

– Когда о пожрать, когда о выпить, когда о бабе, ну, и о выпить.

– И все?

– Главное, чтобы не попасть на шконку.

– Васек, а о чем-нибудь романтичном? Например, заиметь первоначальный капитал?

– Зачем? Пропью.

Голливуд со стаканом в руке подошел к окну, опоясывающему всю стену. Гладь озерца не блестела, а туманилась, словно вода в нем была горячей. Сухая осень: березки на берегу пожелтели и даже зеленые листья осыпаются.

– Желаешь чего-нибудь сильно, до зуда кожи? – поставил Голливуд вопрос иначе.

– Чего зудеть…

– Тогда зачем живешь?

– Все живут.

– Челнок, крысы поедают своих детей, если те рождаются уродами.

– Намекаешь, что я похож не крысу?

Голливуд хохотнул, чуть не расплескав коньяк. На всякий случай хохотнул и Челнок.

– Вася, я хочу сказать, как природа беспокоится о продлении жизни. А тебе жизнь вроде бы и не нужна.

– Когда есть бабки, то нужна.

– Васек, наркотики, СПИД… А не освобождается ли природа таким образом от балласта?..

– Какого балласта?

– Людей, не ценящих жизнь. Ты хоть смерти-то боишься? Челнок задумался надолго и всерьез: так ведь и вопрос был задан не пустяковый. Даже водку не выпил, грея стакан в руке. Откашлявшись, как перед докладом или перед важным заявлением, он заговорил:

– Андреич, смотря какое житье после смерти.

– Ты про загробную?

– Нет.

– А про какую же?

– Которая на земле после смерти.

Голливуд усмехнулся, пригубил коньяк и разговор оборвал, поскольку Васек пьянел скоро и начинал молоть несуразицу. Но напарника тема задела. Посопев своим коротким носом, Челнок поделился, видимо, тайным:

– Крестьянин в Америке завещал похоронить себя рядом со своим домом, но не в могиле, а в бетонном бункере…

– Ну и что?

– А в рот ему вставили трубочку и вывели наружу. Приятели в гости приходят и покойному рюмашку через трубочку вливают. И жизнь его продолжается.

– А без алкоголя жизни нет?

– Неужели кофей сосать?..

– То-то ты, Васек, ходишь, как покойник.

– Андреич, у тебя походка тоже костыльная.

Взгляд Челнока нарвался на синий огонь. Огонь других глаз, на шрам покрасневший-посиневший, на бородку, ставшую проволочной, на побелевшие морщины-бороздки…

– Андреич, да я так, к слову…

– Живи здесь тихо, как гриб в земле. На днях привезу мумию.

Челнок кивнул сильно и с чувством, как лошадь на водопое.

42

Ни коровы, ни козы, ни кур, даже собаки нет. И в огороде осень, все выкопано и собрано. Нечего делать. Варвара Федосеевна от лживости этой мысли даже поморщилась: на земле да и сидеть без дела? Срам.

Она глянула в окно на озеро: морщилась не от безделья – от страха, засевшего где-то в голове, в костях черепа. Казалось бы, отдыхающие пансионата мешали все лето музыкой да играми, а поди же ты – ей жилось спокойнее.

Варвара Федосеевна вышла на крыльцо, где на солнышке проветривался выкопанный чеснок. Она скоренько сгребла головки в корзинку, да не все: из семи головок сделала что-то вроде бус на шнурке, повесив их на шею, и опять глянула на озеро, как собака, на которую замахнулись палкой. Треск подъехавшего мотоцикла успокоил.

Участковый слез с мотоцикла и подошел к женщине. Поздоровавшись, он заметил:

– Кто же на груди чеснок сушит?

– А я не сушу.

– От насморка?

– Не угадал. Пройдем в дом?

– Федосеевна, некогда. Говори, зачем милицию вызывала.

Все-таки он сел на скамейку под окном. Села и хозяйка, шумно вздохнув: молод участковый, мальчишка в погонах. Поймет ли? И все-таки призналась:

– Федор, боюсь я…

Милиционер глянул на нее, чуть было не усмехнувшись: ширококостная, крупная, выше его ростом и по-деревенски ухватистая.

– Боишься воров?

– Мужа.

– Он же умер давно.

– Утонул вот в этом озере.

– И ходит?

– Вчера был. Вот чесноком и повязалась: говорят, нечистую отгоняет. Еще надо опоясаться узловатой веревкой.

Участковый глянул на часы – сейчас уйдет. Женщина схватила его за локоть.

– Федор, ты не все знаешь, тогда здесь не работал. Труп-то его не нашли.

– В таком маленьком озере?

– Тот берег топкий, в болото переходящий. Ну, и вынесли решение, что его топь засосала.

– И он теперь ходит к тебе?

– Вон под то окно приходил.

– И видела лицо?

– Только тень метнулась к калитке.

– Варвара Федосеевна, у меня в садоводстве «Натуральные соки» восемнадцать дач обнесли, а я туг про утопленника…

Участковый не поверил бы, что лицо такой крепкой и не очень старой женщины может измениться вмиг. Прилившая кровь летний загар потемнила, как задубила; нижняя губа отвисла и стала синеватой; зрачки сделались как бы самостоятельными, двигаясь вперед; пальцы рук побелели… Участковый снял фуражку и положил рядом: хрен с ними, с «Натуральными соками».