Текст книги "Искатель, 2003 № 04"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Журнал «Искатель»,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Словно почуяв его тревогу, Голливуд отошел за ларек к ящикам, где они присели.

– Ручка есть?

Челнок пошевелил пальцами: мол, рука есть, а ручки нет. Голливуд дал ему шариковую и лист бумаги. Понятно: оно хоть и кино, а оформить на работу обязаны. Для стажа. Челнок вскинул шарик, готовый вывести слово «Заявление». Но Голливуд охладил:

– Писать-то умеешь?

– Андреич, зачем давишь на психику?

– Тогда запиши, что надо купить. Мешок примерно в метр длины из пластика…

– Из полиэтилена?

– Похож, но он крепче, и непрозрачный. Так, любой непрозрачной синей материи с метр…

Челнока подмывало спросить, на кой хрен все это надо, но суровость начальника к вопросам не располагала. Голливуд знает.

– Так, купи еще метр ленты…

– Изоляционной?

– Голубенькой, которой малышей подвязывают. И главное, плащ, вернее, пыльник.

– На твою фигуру?

– Нет, на твою.

– Зачем мне пыльник? – рискнул спросить Челнок.

– Самый дешевый, с капюшоном, неяркого цвета. Записал?

Челнок кивнул. Его мысль переметнулась на другое: хватит ли денег? Сотню долларов он разменял на деревянные, но они в вокзальном буфете затрепетали в его руке. Точнее, ожили и начали разбегаться, как вспугнутые мыши. Опять-таки люди подходили, по одному, шедшие как те же мыши на сырный дух. Подвалил Бабкевич по кличке Баба, Йодкин был по кличке Ёд, возникла Сонька по кличке Нуда.

– Пиши, – велел Голливуд, – букет цветов…

– Каких? – насторожился Челнок, потому что, если скажем, роз, то штанов не хватит.

– Например, букет орхидей.

– Это которые…

– По тысяче рублей веточка.

Челнок обомлел. Голливуд рассмеялся, отчего лицо стало приятно-ожившим: глаза засинели чистенько, шрамик глянулся не столь мужественно, темно-каштановые усики трепыхнулись, загорело-кремовая кожа сияла радостью…

– Любых цветов, – успокоил он сотоварища.

– Можно из разных?

– Даже из полевых.

– Ромашки, бубенчики.

– Какие бубенчики?

– Да в смысле колокольчики. Колокольчики, бубенчики, пистончики… Главное условие: чтобы букет был ростом с копну и не в одной руке.

Челнок больше вопросов не задавал: спрашивают тогда, когда не понимают чего-то. Зачем спрашивать, если совсем ничего не понимаешь? Тем более что Голливуд, протянув ему пятисотрублевую купюру на обозначенные расходы, поинтересовался:

– Храм на горе знаешь?

– А как же.

– В семь вечера будь там, минута в минуту. Времени впереди много, купить все успеешь.

Челнок не характер имел покладистый, а был приучен подчиняться. Иначе били, обделяли, гнали. Он и срок-то получал не всегда за дело. Подставляли его приятели при первой возможности. Выходило так, что суровые воровские законы его как бы не касались.

Пахан не пахан, но мужик в авторитете велел передать на вокзале костыль старику: мол, приехал дряхлый, без опоры на палку не дойдет. Челнок сделал, привез, передал. Менты их обоих у вагона и сгребли. Костылик-то, длины семьдесят сантиметров, ствол под мелкокалиброванные патроны, с кнопкой спусковым крючком. Ментам Челнок никакой наводки не дал.

8

Храм впечатлял. Белокаменный, купола голубые, кресты золотые… и стоял на возвышенности, словно город охранял.

Голливуд прохаживался в сторонке, прислушиваясь к песенному бормотанью, долетавшему из открытых дверей храма. Молились, каялись в грехах. Напрасно, потому что люди своих грехов не знают. Убийства да кражи – это понятно. А поведение в молодости, недопонимание других людей, бесконечные глупости… В сущности, грех – это глупость. А разве за глупость можно карать?

Из подъехавшей машины вылез священник. Голливуд не разбирался в их званиях, поэтому обратился просто:

– Батюшка, служите в этом соборе?

– Я служу Богу, – уточнил батюшка.

– А людям?

– Через Бога служу и людям.

– Батюшка, а если напрямую?

Священник поспешил к храму. Голливуд озлился на себя: к чему завел бодягу? Лишний раз светиться без причины?

Челнок уже был здесь. Он стоял у белых скамеек напротив паперти и слушал нищенку, игравшую на скрипке. Или она хорошо играла, или мелкий дождик монотонно приближавший осень, делал музыку слезливой. Голливуд подошел…

Его удивило не то, что серый с капюшоном дождевик как бы растворил мелкого Челнока в мороси – впрочем, половину его фигуры закрывал раздерганный букет неизвестных цветов… Удивило лицо сотоварища, сморщенное, постаревшее и плаксивое, как у обиженной обезьяны.

– Васек, ты чего?

– За душу щиплет.

– Полонез Огинского.

– Сердечная старушка…

– Так отблагодари, она сейчас уйдет. Ты сегодня умывался?

– А что?

– Каким мылом? Небось хозяйственным?

– К чему вопросы не по делу?

– Надо умываться мылом «Диги», ты этого достоин.

Голливуд отвел приятеля в сторонку, взял у него все купленное, вроде бы что-то добавил и упаковал в пластиковый мешок. Челнок удивился:

– Это ей?

– Это нам. А ей вот дай сотню и свой букет. Только ты не суетись!

– Чего?

– Не мельтеши. Старенькая, у нее всего две руки. Дай ей положить инструмент на скамейку, в одну руку протяни купюру, во вторую букет и скажи пару слов.

– Каких?

– Что, мол, ваша музыка слезу высекает.

Челнок кивнул. Старушка и верно начала собираться: убрала скрипку в футляр, обернула его и спрятала в мешочек. Ее слушатели, такие же старушки да пара нищих-бомжей, тоже двинулись к паперти. Дождик мелкий, прозрачный, а Голливуд растаял, словно сахарный. Челнок откашлялся, подошел покультурнее к старушке, боком, и сунул букет ей в лицо. Она отшатнулась. Челнок не знал, как назвать – не девушка же и не мадам.

– Тетя, хорошо играешь, по существу.

И протянул сотенную купюру. Она уложила инструмент на скамейку и всплеснула руками:

– Вы стояли в слушали?

– В натуре, – подтвердил Челнок.

– Дай Бог вам здоровья и радости.

Но дождь, которому надоело жить вполсилы, хлынул. Старушка подхватила букет, мешок с инструментом и засеменила в церковь. Челнок осквернять храм своим присутствием не решился. Да и Голливуд подоспел, словно вынырнул из волн. У него невдалеке оказалась машина. Они сели, и только тут Челнок удивился тому, почему он раньше не удивился этому. Зачем Голливуду точно такой же, как и у скрипачки, мешок? Понты колотит? Мешок лежал на заднем сиденье, и, когда Челнок обернулся на него в третий раз, его старший товарищ изрек:

– Васек, не бери в голову.

– А чего это?

– Ставлю очередной этюд.

Челнок успокоился: дела театральные, непонятные. Был на зоне артист: голым брал в руку, скажем, сотенную, и ищи на нем ее – исчезла вчистую. В банке он взял не сотенную и не голым…

– Васек, бабушка поедет на трамвае да еще зайдет молочка купить.

– Понятно, дело старческое.

– Часа полтора ее дома не будет.

– И что? – насторожился Челнок.

– Я тебя подброшу до ее дома, и ты взломай замок.

– Голливуд, ты что, с высотки упал? Вечер же, люди с работы идут…

– Тебе потребуется ровно пять минут: взломать замок и распахнуть дверь.

– А что взять?

– Ничего.

– Это… как понимать «ничего»?

– Так и понимать: замок выломать и уйти.

– Голливуд, у меня в макушке пухнет…

– Потому что театр – дело крутое.

9

Блочная пятиэтажка стояла в глубине двора, образованного другими нормально-кирпичными домами. Давно некрашенная, с разбитыми парадными, с бельем на балконах, пятиэтажка походила на запущенное общежитие.

Голливуд уехал. Челнок поднимался на пятый этаж, прислушиваясь и озираясь, – так ходят в незнакомом лесу. Тут и тишина лесная. Не шумит лифт, нет его.

На лестничную площадку выходили три двери. На одной, на нужной, Челнок осмотрел замок.

– Во, блин!

Бабуся жила безбоязненно: не замок, а бельевая прищепка, которая не пискнет. Даже не стоит проверять, есть ли кто в соседних квартирах. Челнок достал из кармана небольшой набор железок, необходимый каждому мужчине. Замок и верно, не пискнул. Видимо, есть вторая дверь, но ее не оказалось. Не бабуся, а лох. В образовавшийся узкий проем виднелся махонький резиновый сапожок. Чего ж она не надела, когда на улице льет?

Все, дело сделано. Надо уходить, как и велел Голливуд. Челнок двери взламывал редко, но не было случая, чтобы он не вошел в квартиру. Зря работал? Тогда на хрена верблюду ходули? Глянуть, как живет бабуля, играющая душещипательно. Он убрал отмычки, вошел и прикрыл за собой дверь. Само собой, однокомнатная…

Бабуля жила хрен знает ее как. Меблишка древняя, аж черная. Комодик, стоявший врастопырку. Настенные часы, только наверняка не с кукушкой, а с какой-нибудь ощипанной галкой. Картина на стене: не то выгорела, не то у художника краски не хватило. Бомжи живали лучше.

Правда, чистенько.

Челнок поискал взглядом цветной телевизор: не было ни цветного, ни черно-белого. Бабуся жила на пенсию и еще подхалтуривала полонезом Огинского. Квартиру осмотрел поверхностно, для интереса. Брать тут нечего, да и Голливуд запретил. С другой стороны, Челнок был уверен, что у этой музыкантши он копейки бы не украл.

Квартиры случались разные: из одной уходишь, словно из помойки. Случай был с Толяном: дверь приоткрыта, и никого. Он вошел. Запах щекочущий: кислая капуста, лук, плюс тухленькое мясцо. Кругом бутылки пустые разных размеров и форматов. Из мебели стол да кровать. А под этой кроватью ребенок-ползунок сидит и ручки тянет. Задумался Толян крепко о смысле жизни: говорили, пить бросил.

Если уж о детях, то Вована, можно сказать, разбил детский паралич. Получил он двенадцать лет, отсидел десять. Вышел, идет по поселку. Видит, стоит как бы громадная коробка на колесиках. Заглянул. Мать моя родная… Младенец, в смысле ребенок. Вован десять лет не видел детей! Говорят, женился, теперь их у него четверо.

А вот с Костяном – по-русски, с Костей, – вообще случился непонятный триллер. Вошел он поутрянке в жирную квартиру. Импорт пополам с экспортом. Квартирка музейного типа. Взял он, что надо, да задержался… Книг в квартире больше, чем в районной библиотеке: на полках, на столах и на стульях. Неужели все прочли? Пластинки и компакт-диски: ни блатняка, ни русского шансона, ни Мурки. Чайковский да Шостаковский. Неужели слушали? Бар набит бутылками полными или чуть початыми. Почему же не выпили? И уж совсем Костян охренел от записки: «Милый, как всегда вернусь в семь. Целую». Ну и масть: фраернули, как в задницу кольнули! Она что, ежедневно его целует и записки пишет? Короче, сломался Костян от увиденного. Зависть заела: почему нет у него наполненного бара и записок с поцелуями не пишут? Завязал он воровскую жизнь морским узлом…

Пора было смываться. Челнок зашел на кухню и не удержался – распахнул холодильник. Старенький, теперь таких и не выпускают. Сыру кусок да капусты вилок. Полбутылки подсолнечного масла. Ага, и полбутылки коньяка, видимо, для лечебных целей. Никаких рюмок у бабуси не водилось. Крадут, если с собой берут. Бабуся не обидится…

Челнок взял чайную чашку, налил до половины и выпил залпом. От неожиданности его чуть не вывернуло: в коньячной бутылке держался сок, да не яблочный или там малиновый, а кисло-едкий, перестоявший. Скорее всего, из крыжовника прошлогоднего. В горле запершило, в носу защекотало.

– Во, блин! – обидчиво сказал Челнок в адрес старушки. Взяв из раковины влажную тряпку, он усердно протер все, к чему прикасался. Особенно поверхности гладкие и блестящие. Зачем сюда приходил, зачем рисковал и ломал замок? Выпить соку крыжовника? Квартиру посмотреть? Да, были редкие случаи, когда, насмотревшись, ребята бросали воровское ремесло… Но после бабушкиной квартиры пойдешь тырить еще шибче. На полонезе Огинского модного холодильника не приобретешь…

Челнок подошел к двери и начал слушать. На лестничной площадке мышки не слыхать. Никого. Он выскользнул. Да хоть бы и кто: Голливуд накидку предусмотрел – одежды под ней не видно, глаз под капюшоном не разглядеть. Голливуд даже мокрую погоду угадал.

10

Тоски в жизни Чадовича прибывало. Сперва он не понимал почему.

Но только сперва: рутина съедала юные годы, как ржа металлические трубы. Вот уж не думал он, что в оперативной работе столько прямо-таки механического однообразия. Он и в уголовный розыск пошел из любопытства, считая его самым благородным побудительным мотивом. Люди меняли работы не только из-за денег – надоедало делать одно и тоже. Хотелось работы творческой. В конце концов, творить – это удовлетворять трудом свое любопытство.

А он? Скачет, бегает, пишет и подшивает бумажки…

Капитан Оладько занимается делом стриптизерши, которую изнасиловали в ночном клубе. Двое оперативников вторую неделю сидят в засаде – едят и пьют – в ресторане «Инкогнито». Мишка, тоже лейтенант, пошел в бригаду РУБОПа. Конечно, сабля Буденного…

Он будет проситься в отдел борьбы с наркотиками, в ГУБНОН. Там ребята и за бугор ездят. Только надо не устно, а написать официальный рапорт.

Телефон вызвал к начальнику. Видимо, насчет сабли Буденного, поэтому Чадович приготовился к обороне: в смысле, работа идет, но сабля, что иголка в стогу сена…

– Володя, квартирная кража. Вот адрес. Понятых найдешь, участковый там. Если потребуется следователь и эксперт, то позвонишь. Беги, машина едет.

– Товарищ майор, сплошные выезды…

– У нас такая работа, лейтенант.

– Понимаю, что я мент…

– Кто ты? – перебил Леденцов.

На короткостриженные бронзовевшие волосы, на красную кожу лица, на медь его пуговиц падал свет с высоты сейфа, где стояла лампа. Поэтому Леденцов казался каким-то золотым божком, которого только что извлекли из археологических раскопок – потому что не мигал. Но божок мигнул, переспросив:

– Так кто ты?

– Мент.

– Почему «мент»?

– Так прозвали.

– Кто прозвал?

– Не знаю.

– А я знаю – урки.

– В кино…

– Кинорежиссеры повторяют. Ну, а если ворье в законе завтра назовут тебя легавым – будешь?

– Мента хватит.

– А «мусором» назовут? Мент, легавый, мусор – вот полный набор. А почему не милиционер, не лейтенант, не опер?

– Я поехал? – вышел из положения Чадович.

– Да ты на мента и не похож.

– А на кого я похож? – полюбопытствовал лейтенант.

– На куклу Барби, – почему-то разозлился майор.

Чадович поехал на место происшествия, смирившись с «куклой Барби». Злость майора относилась к тем золотистым кудрям, которые у лейтенанта свисали до плеч, и начальник был прав: оперативнику выделяться нельзя. Серая мышка, а не белая ворона…

Лейтенанту казалось, что блочные коробки в свое время заселялись особым народом, пьющим и склочным; или последние выезды так совпали? Он поднялся на последний этаж, где на лестничной площадке стояли люди. Чадович подошел. Навстречу шагнула чистенькая старушонка:

– Молодой человек, проходите, пожалуйста, дальше, мы ждем милицию.

– Я и есть она, – признался оперативник.

Участковый подтвердил:

– Лейтенант, это хозяйка. Взломана дверь.

– Из присутствующих в квартиру кто-нибудь входил?

– Только она.

Старушка в белой курточке, в светлом берете и с ясным моложавым лицом смахивала на грибок-шампиньон. Тонкой рукой она показала на замок. Чадович воздержался бы от слова «взломан»: замок был отомкнут аккуратно, не иначе как подбором ключей. Лейтенант задумался: предстоял долгий и нудный осмотр квартиры. Оперативник есть, участковый на всякий случай тоже, понятые тут… Нужен следователь с экспертом-криминалистом. Но сперва расспросить хозяйку, и начал не с паспортных данных, а с сути:

– Что взято?

– Где?

– Из вашей квартиры.

– Ничего не взято, да у меня и брать нечего.

– Зачем же вызывали милицию?

– А что, можно ходить по чужим квартирам?

О проникновении в чужое помещение статья в уголовном кодексе была. Чадович спросил тоном въедливого крючкотвора:

– Если ничего не взято, то проникновение в квартиру не доказано?

– Не доказано, но замок сломан.

– Так, повреждение имущества. Во сколько вы оцениваете замок? Пишите исковое заявление.

Участковый рассмеялся. Еще бы: в районе угоняли «Мерседесы», отстреливали бизнесменов, взрывали квартиры, грабили обменники… Старушка, похожая на беленький шампиньончик, тоже поняла ситуацию:

– Да, пустяк.

– Подростки хулиганят, – заметил понятой.

– Извините за беспокойство, – тихо сказала старушка.

– Замок сейчас поправлю, – заключил работу на месте происшествия участковый.

Лейтенант отправился в РУВД, и чем ближе подъезжал, тем противнее становилось на душе. Почему? Он же прав – некогда уголовному розыску заниматься мелочью. А настроение… Потеряно время, выбит из колеи, люди оторваны от дела, машину гоняли… Разве это сыскная работа? Мент он, в натуре, а не оперативник.

Уже войдя в кабинет и сев за стол, Чадович поймал себя на потаенной фальши. Не мог его задеть пустой вызов, которых случалось немало…

В памяти – зрительной, что ли? – на лестничной площадке стояла пожилая женщина, похожая на беленький шампиньон…

11

По Челноку уже который день прыгал кайф, живенький, вроде нетрезвых блох. А выпивал-то всего по сто граммов этой самой водки на еловых щепках, джина. Он знал, что кайф не от него, а от сложившихся обстоятельств, легших не поперек, а вдоль. Как тут не запеть старую воровскую молитву?

Господи, спаси и сохрани

От морозной Колымы.

От автомата старшины…

Все вдоволь. Бабки имелись, даже зеленые. Работа была – вез пакет от Голливуда к хозяину. Прикид модный, обед плотный. Жена, правда, лярва, да она теперь ему вроде ни к чему.

Господи, спаси и сохрани

От моря Охотского,

От конвоя вологодского…

Жизнь сладка, потому что с детства едал одну горечь. Отец у него был, но появлялся, только когда сына пора было сечь: слово-то сечь не подходит – секут розгами, а отец дубасил всем, что было у него в руках. И если теперь Челнок видел любого папашу с ребенком, то от души удивлялся, почему этот отец не лупит сынишку, нянчится и не выбрасывает в кусты?

Господи, спаси и сохрани

От злобных вертухаев,

От недовешенных паек…

Мать не работала, принимала алкашей через день. Женщина была роста приземистого, но ума шишковатого: пускала в квартиру того поддавалу, который приносил полновесную закуску. Чем и питались.

Господи, спаси и сохрани

От лагерной вышки,

От короткой стрижки…

Почему ростом не вышел и черты лица мелки, как черепки? Неизвестно, на каком месяце беременности ходила мамаша… Только нужен ей ребенок, как чайнику колеса. Стала избавляться. Жили на втором этаже: она ежедневно прыгала из окна. Видать, Челнок зацепился крепко, не выскочил: только родился маломерком и мелколицым.

Господи, спаси и сохрани

От лесоповала таежного,

От кулака зубодробежного…

Смеялся ли он в детстве? Никогда. Улыбался ли? Так редко, что и не вспомнить. Челнок на свете прожил немного лет, не получил никакого образования, но знал, как свои блатные молитвы… Если ребенок в детстве не смеялся и не радовался, то и взрослым не улыбнется, потому что не умеет. А можно ли сделать жизнь счастливой без смеха и радости?

Господи, спаси и сохрани

От стукачей-попутчиков,

От стальных наручников…

В квартире коллекционера Челнок оробел, хотя уже бывал. Его опять приняли на кухне. Сноровистыми сухими руками, которые как-то не шли к его пухлому телу, Альберт Витальевич, развязал пакет, отбросил мешок с бечевкой и достал скрипку…

Непонятная волна – ни тепла, ни холода – мозглой свежестью окатила спину Челнока. По утрянке так бывает, когда выйдешь из дома часиков в пять… Эту мозглую сырость он пробовал разложить на понимание. Бабкина скрипка? Голливуд подменил? Зачем она коллекционеру старая, наверное, церковная? Или не бабкина?

Скрипка лежала на блестком пластиковом столике рядом со шматом копченой грудинки и казалась деревенской балалайкой.

– Неизвестно, что это за инструмент, – глухим голосом усомнился хозяин.

– Голливуд веников не вяжет.

– Ценные вещи хранят в сейфах.

– Не скажите, – возразил Челнок. – Я как-то в одной квартире нашел в туалете за фановой трубой непочатую бутылку французского коньяка. Он в магазине за баксы идет.

– Чем ценнее вещь, тем труднее ее реализовать.

– За рубеж, – бывало посоветовал Челнок.

– Не просто. Интерпол и всякая бяка.

– Вы же профессионал, – польстил Васек.

Альберт Витальевич довольно сложил руки на емком животе. Да ведь и голова заблестела сквозь редкие пепельно-сивые волосики. Его хорошее настроение вылилось в желание завтракать. Гостю не предложил. Челнок все равно бы отказался: мюсли, салат из сырых овощей и чай из шиповника без сахара.

– Васек, я профессионал, а не скупщик краденого. Принимаю и торгую раритетами. Прежде чем расплатиться за скрипку, я должен узнать, не кусок ли это фанеры.

Челнока начало томить раздражение. Память оживилась, и он рискнул на вольность, высказать то, что слышал от Голливуда:

– Григорий Андреевич достал вам золотые листы с церковного купола…

– Оказалось не золото, а нитрид титана.

– Берестяной короб девятнадцатого века…

– Он что, больших денег стоит?

– Вы еще не расплатились за деревянную Деву Марию из польского костела, – вошел в раж Челнок, понимая, что лезет не в свое дело и от Голливуда схлопочет.

– Молодой человек, передайте своему шефу, что он тоже меня надул.

– Это вряд ли.

– Принес наручники маньяка и серийного убийцы Чикатило. А что оказалось? Наручники квартирного вора по фамилии Чушкин.

Раздражение Челнока пропало мгновенно, словно ничего и не было; его, раздражение, смыла догадка. И Голливуд, и Витальич, оба лепят горбатого – держат его за лоха. Кому нужна эта облупленная скрипка? Это с одной стороны… А с другой: древняя старуха, наверное, дворянка, еще полонез Огинского помнит… и пачкает мозги – играет у церкви. А зачем? Ради копеек? Нет, играет, чтобы не оставлять скрипку в квартире. Не зря он молился по дороге. И лоху ясно… В скрипке бриллианты.

12

Перед Леденцовым с час куражился кандидат наук из какого-то правового НИИ, объясняя, что преступность прошлых лет отличается от преступности современной. Раньше конторские счеты – теперь компьютер, раньше лупа – теперь электронный микроскоп, раньше отпечатки пальцев – теперь ДНК… И преступления другие, и преступники иные. Да ну?

Оперативник Фомин только что вернулся с места происшествия, с квартирной кражи. Взяли видеомагнитофон, водку и копченую колбасу. Что же тут новенького? Старо как мир – хлеба и зрелищ!

Звонил дежурный:

– Товарищ майор, квартирная кража, а ехать некому.

– Чадович где?

– После дежурства. Следователь уже на месте. Товарищ майор, это повторный вызов.

– В каком смысле?

– В этот адрес Чадович вчера выезжал, но никакой кражи не зарегистрировал.

Значит, ее и не было. Лейтенант не из халтурщиков – прятать нераскрытые преступления не будет. Мало еще служит, не испорчен. Леденцов пробежался по списку оперативного состава – ни одного свободного человека. Поручить участковому? А если что-то серьезное, тем более вторичный вызов… Ни одного свободного оперативника, кроме заместителя начальника уголовного розыска, то есть его самого.

Майор надел куртку…

Обычная приевшаяся картина: следователь милиции пишет протокол осмотра, криминалист изучает замок, участковый стоит у двери, понятые топчутся в уголке.

– Товарищ майор, замок, скорее всего, открыт подбором ключей, – сообщил эксперт-криминалист.

– А пальчики?

– Ни одного, даже хозяйкиных нет.

Леденцов и забыл, когда раскрывалось преступление по отпечаткам пальцев. Все умные стали. Майор уже знал, что если злоумышленник долго не ловится, то, скорее всего, он молод, образован и не пьет. Однажды мошенник, одетый аляповато, как шоумен, растолковал: «Если я обдумываю тему один день, меня поймают через день; если обдумываю неделю, схватят через неделю; если размышляю и взвешиваю год – меня никогда не поймают».

Майора не так тревожил рост квартирных краж, как участие в них подростков. На той неделе поступил сигнал, что двое негров обнесли жилище бизнесмена. Что-то новенькое, негры. Их поймали в тот же день благодаря свидетелю, видевшему, как двое подростков жгли за гаражом резину и лица мазали сажей.

Леденцов прошел на кухню, где сидела понурая хозяйка.

– Сколько вам лет?

– Шестьдесят пять, – удивилась она ненужности вопроса.

Внимание майора привлекла не столько согбенная поза женщины, сколько ее одежда, какой-то белый балахонистый халат. Догадавшись, она объяснила:

– Это моя рабочая одежда.

– А вы работаете?

– В Соборе.

– Кем?

– Не в самом Соборе, а у входа.

– И что делаете?

– Собираю деньги.

– Для церкви?

– Для себя.

Нищенствует. Что же у нее могли украсть? Собранное за день подаяние? И она по этому поводу дважды вызывает милицию? Вызывает, как на кражу в квартире, но что тут можно взять? Видимо, эти сомнения старушка прочла на майорском лице, потому что заявила с гордецой:

– Я не побираюсь, а зарабатываю.

– Как?

– Играю на скрипке.

– А… умеете?

– Я бывшая артистка филармонии, вторая скрипка.

Майор помолчал. Бывшая скрипачка оркестра… Стоит на паперти… А как же детсадовские идеи дурачков-идеологов: чем больше станет богатых, тем лучше будем жить? И что же вышло? Богатых стало много, бедных еще больше. Артистка собирает подаяние…

И тут на кухонном столе майор увидел ее, скрипку, которая удивила, словно ружье без приклада. Может быть, для церкви сойдет и обшарпанная, как фанерный чемодан.

– Она же без струны…

– Поэтому милицию и вызвала.

– Струну украли?

– Украли скрипку.

– Вот же она, гражданка.

– Это другая, не моя. Подменили…

Потерпевшая рассказала, как вечером была у храма, вернулась и обнаружила дверь открытой.

– Но скрипка была с вами?

– Да.

– Пришли, дверь открыта, вызвали милицию, легли спать, а утром обнаружили, что в мешке скрипка не ваша? Как же ее подменили?

– Наверное, пока спала… Замок-то могли днем изучить.

– А где вы дома ее храните?

Она показала на угол, за холодильник, где стояло ведро для мусора. Леденцов не понял, но женщина кивнула:

– Да-да, в мусорном бачке.

– Почему?

– Вору и в голову не придет.

Майор не удивился, умудренный криминальным опытом. Семиклассница вернулась из школы и решила сварить пельмени, поскольку матери дома не было. Вскипятила воду, распечатала пачку и хотела высыпать в кастрюлю. Но пельмени нз сыпались, хотя были заморожены. Школьница тряхнула их с силой – в кипящую воду упал, как позеленевший кусок колбасы, тугой рулон свернутых долларов, спрятанный мамой.

– После возвращения из церкви проверяли мешок?

– Нет.

– Расскажите, что происходило в тот день у храма?

Майор подсел к кухонному столу и принялся расспрашивать о всяких мелочах. Через минут десять он уже догадался, что скрипку подменили там, у храма. И от нее, от догадки, хлынул рой вопросов: есть ли у этой женщины родственники, с кем дружит, кто знал о существовании скрипки, кого подозревает?.. Все эти мелкие вопросы затмила тяжелая мысль: если женщина играла на паперти, то о скрипке знали все и подозреваемых будет, что в лесу поганок.

– Взломщик пытался здесь выпить, – вдруг сообщила хозяйка.

И достала из холодильника бутылку и чашку, как доказательство.

– А была полной?

– Да это сок, – усмехнулась женщина.

Майор заподозрил подростка, потому что опытный вор лишний раз следить не будет. Но подросток и скрипку красть не станет. За скрипками охотятся только по наводке.

Леденцов позвал криминалиста. Бутылка, чашка, холодильник… Работа есть. Но не прошло и десяти минут, как эксперт подал удивленно-радостный голос:

– След!

Майор подошел. За мусорным ведром образовалось малое нехоженое пространство, давно неметенное. На нем, на довольно-таки плотном слое пыли, отпечатался ботинок… Нет, не ботинок. Но след явный. Точнее, ботинок неполной конфигурации, словно на полу полежала крупная картофелина со срезанной верхушкой.

– Похож на одну крупную пятку, – сказал криминалист, принимаясь за фиксацию следа.

– Как это пятку?

– Будто без пальцев. Или такое копыто.

Майор вернулся к хозяйке.

– Расскажите об инструменте.

Глаза пожилой женщины потеплели, вернее, помолодели, и голос из официально-испуганного сделался грудным, почти ласковым, словно заговорила о дочери…

Работа в квартире кончилась. Но это не место преступления – оно там, у церкви. Майора заинтересовал невысокий человек, который подарил букет. Впрочем, за день там прошло много люду большого и маленького.

Вполголоса, только для Леденцова, следователь спросил:

– Майор, с чего такой напряг?

– В смысле?

– Вы замнач, выехали на заурядную кражонку…

– Скрипка изготовлена в 1720 году Давидом Таплером, учеником Страдивари.

– Значит, дорогая?

– Страховая стоимость полмиллиона долларов.

13

Начальник изучал оперативника взглядом, словно к чему-то примериваясь. Чадович от легкого неудобства шевельнул плечами: он знал, что глаза начальника кажутся желтоватыми от светло-рыжей шевелюры майора. Ироничной улыбкой Леденцов желтизну с глаз согнал.

– Володя, говорят, ты на чем-то играешь?

– На пианино.

– И что способен исполнить?

– Когда-то си-минорную сонату Шопена умел.

Леденцов смотрел на щеголеватого оперативника, подавляя желание обратиться к нему «златокудрый ты мой».

– Златокудрый… То есть тогда скрипка на тебе.

– Товарищ майор, почему на мне? Я же на этом, на другом инструменте.

– Знаю, что пианино тяжелее скрипки. Берись за дело, лейтенант. Будем работать всем отделом, но главный спрос с тебя. А материал о сабле передай Фомину.

Берись за дело… С какого конца? Чадович начал с оповещения скупочных, комиссионных и антикварных магазинов, хотя какой дурак понесет туда редчайший инструмент, украденный наверняка по заказу? Затем изучил распечатки происшествий: крали все, что угодно, – обезьян из зоопарка, цистерну с вином, зубоврачебное кресло из клиники, – но только не антикварную скрипку. День просидел лейтенант с потерпевшей, проверяя все ее родственные и дружеские связи: даже составил схему, похожую на обозначение железнодорожного узла с нитями-путями. Опросил человек двадцать. Ничего не дали и встречи с негласными агентами.

Некоторые поступки ему претили, но, зажав гордость, лейтенант встретился с асом квартирных воров по кличке Дохлый, который так привык работать с отмычками, что вместо ключей открывал ими собственную квартиру. Дохлый божился, что он тут ни при чем и что ни один правильный крадун на эту скрипку не польстится – если только бестолковку не заклинит.

Чадович любил детективы. Его раздражало, что в них крали антикварные скрипки, редчайшие бриллианты, всемирно известные картины, иконы Феофана Грека… В его начинающей практике воровали деньги из бельевого шкафа, телеаппаратуру из комнаты, посуду из кухни, водку из холодильника…

Но вот и в его начинающей практике похитили скрипку в полмиллиона долларов. Похоже, найти ее будет труднее, чем накрыть бандитский притон.

Чадович успокоился, потому что схлынула первая нетерпеливая волна надежды схватить преступника по горячим следам. Впереди был долгий и нудный период кропотливой работы, ни срок которой не известен, ни результат. А майор Леденцов требовал ежедневного отчета.

Лейтенант стоял у Собора, разглядывая нищих и каких-то личностей, скорее всего, бомжей. Молиться шли и шли. Наверное, не меньше, чем раньше ходило на партийные и комсомольские собрания. В ничем не занятой голове зарождались свободные мысли. Например, если столько верующих, то почему люди боятся смерти – ведь к Богу попадают? Если столько верующих, то почему?..