Текст книги "Искатель, 2003 № 04"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Журнал «Искатель»,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Сортов много. Есть дыни медвяные, как мед, значит.

Коллекционер сыроподобный ломтик съел. Тонкость среза пошла во вред – сок вытек, и дыня показалась суховато-бумажной. Следующий ломоть вышел солидным, даже пузатым, для еды неудобным, отчего пришлось его членить на мелкие поперечные куски.

– Василий, есть дыни банановые.

Челнок сидел, как свежезасушенная мумия. На кой хрен Витальич его призвал? Смотреть, как он дыни жрет? Хотя бы гостю плеснул чего в рюмку. Или пивка. Но коллекционер резал: у него опять вышел ломтик тонкий, серповидный, с зеленоватым ободком вдоль корки.

– Но дыни мочегонны, – сообщил Витальич.

– Есть же туалет…

– А на улице? Хотел угостить тебя сухим вином, так ведь ты же поедешь на автобусе, где нет туалетов.

– В парадную бы заскочил…

Но коллекционер его замечание пропустил мимо ушей, взявшись за дыню, половина которой была уже им съедена, несмотря на мочегонность. Челноку захотелось сообщить, что дыня еще и слабит. Не успел: Витальич вонзил свой кинжаловидный нож и грубо откромсал очередную порцию.

– Василий, а ведь есть и мускатная дыня.

– Альберт Витальич, из всех сортов дынь я уважаю только соленые огурцы.

– Да, с пьянством в России беда. Только подумать: на Валааме, где население не насчитывает и тысячи человек, есть вытрезвитель. А ведь святое место.

Урчание кранов, шаги над головой, шум закипавшего чайника – все заглушалось чавканьем. Хозяин ел дыню. Его желтоватое лицо порозовело, и казалось, что кусок дыни тоже от этого жара розовеет.

– Василий, но я люблю канталупки.

– Я не против, а зачем меня призвали?

Коллекционер встал, поднял тарелку с корками и выпростал их в раковину с такой силой, что жидкая мякоть брызнула на стену. Вымыл руки, тщательно вытер, сел, сложил руки на вздутом животе и, само собой, превратился в недоваренную пельменину.

– Василий, ты кого больше любишь: собак или кошек?

– Кошек. Но не потому, что не люблю собак, а потому, что люди собак любят сильнее.

– Добудете вы мумию, привезу ее заказчику, открою саркофаг…

– Чего откроете?

– Надеюсь, мумию привезете не в трех чемоданах, как расчлененку? И не в сундуке?

– Само собой, не на базаре…

– Открою я саркофаг. И кто оттуда должен выскочить?

Челнок молчал ошарашенно. Не переел ли Витальич дынь? Мумию Челнок в музее видел; ей нипочем не выскочить. Но коллекционер ждал ответа.

– Василий, вспомни: кого при похоронах клали рядом с умершим фараоном?

– A-а, из саркофага должна выскочить евонная супружница.

Альберт Витальевич не улыбнулся и не засмеялся – он фыркнул. Челнок смущенно заерзал, но так и не мог вспомнить, кого еще хоронили с фараонами. Когда коллекционер встал, показывая, что беседа с дураком окончена, Челнок вспомнил:

– Лошадь!

И сам испугался своего предположения: вдруг заставит Витальич достать еще и мумию лошади.

– Кошка, Челнок. В саркофаг клали кошку!

– Так мне чего?..

– Принести сюда красивую черную кошку.

34

Люди думают, что если уголовный розыск, то погони, схватки, пальба… Название должно оправдываться. Но найти свидетеля, съездить за характеристикой, слетать за актом вскрытия, опечатать квартиру, вытащить из мусорных бачков куски трупа – это все тоже уголовный розыск.

Чадович искал некую Олю, унесшую зубы акулы. Казалось бы, чего проще, если есть ее паспорт? Но она в институт не зачислялась, в общежитии не жила и нигде не прописывалась. Временно пребывала у разных подружек.

Лейтенант начал со звонка родителям в Самару: нет, не приехала. Значит, болталась здесь, в городе, все у тех же подружек. Как она обходится без паспорта?

Чадович посетил деканат и вообще побродил по театральному институту. После прокуренных кабинетов криминальной милиции ему казалось, что попал в цветник. Красивые девушки, рафинированные юноши, аромат духов… Ни мата, ни водочного духа.

Девицы поглядывали на него с лукавым интересом, ребята с почтительностью. Он знал почему: высокий, голубоглазый, со светлыми кудрями до плеч – принимали за артиста. Тем лучше. Он уже разузнал несколько имен и адресов.

К девушке, сидевшей на подоконнике и жующей что-то твердое, лейтенант подошел как к воздушному шарику, готовому лопнуть.

– Здравствуйте, я из театра комедии…

Она проглотила то твердое, что жевала, и с подоконника слезла.

– Да, слушаю.

– Ищу вашу подругу Олю…

– A-а, я не видела ее неделю. Я прошла в институт, а она нет. Знаете, дружба как-то сразу кончилась.

И она счастливо улыбнулась загадочной улыбкой Моны Лизы. Впрочем, специалисты эту загадку расшифровали – Мона Лиза была беззубой. Чадович засомневался: девушка такой полноты способна ли играть на сцене? Она его мысли засекла:

– А моя мечта читать для публики стихи. Например, Ахматову.

– Прекрасно.

– Вы помните строчку «Я спросила у кукушки, сколько лет я проживу…»? Думаете, она имела в виду кукушку? – Девушка делилась эрудицией с работником театра.

– А кого же?

– Ничего подобного: она имела в виду КГБ!

– Хорошо, что не МВД, – откланялся Чадович.

В институте делать было нечего, но имелись четыре домашних адреса. Что бы он делал без машины? Канальный проезд – от канала, а не от канальи – пролег рядом, поэтому Чадович прошелся ножками. Дверь, разумеется, не открывали, пока не назвал имя студентки и не сообщил, что из театрального института. Своей внешностью он девушку убедил.

– Я по поводу вашей подруги Оли…

– Она жила у меня всего неделю.

– А теперь?

– Не знаю.

– Что можете о ней сказать?

– Знаете, почему Ольга не поступила в институт? Не следила за здоровьем и не худела. Я рекомендовала есть в день горсть кедровых орешков, а она батон.

– Маловато, – не согласился лейтенант с горстью кедровых орешков.

– Знаете, в чем заключается признак хорошего тона? Быть худенькой и выглядеть на десять лет моложе.

Вера признаку хорошего тона отвечала: маленькая, бледненькая и воздушная, как свежая стружка. Все роли ночных привидений – ее. И Чадович не удержался от совета:

– А вам надо пить дрожжи или пиво.

– Зачем?

– Чтобы пополнеть: вдруг дадут роль купчихи.

– В здоровом теле – здоровый дух, – назидательно бросила Вера.

После этого совета на разговор он уже не надеялся. Лейтенант вернулся к машине и поехал к очередной подруге. Тема здоровья его чем-то задела. Не тема здоровья, а сентенция «В здоровом теле здоровый дух». Это почему же? Полно здоровенных парней, в которых никакого духа нет, кроме винного. «У здорового духа – здоровое тело». Вот так!

Студентка Катя тоже жила недалеко; видимо, Ольга подбирала подруг ближе к институту. Дверь открыли, но беседу Катя вела через щель, правда, довольно широкую. Представившись деятелем Театрального общества, лейтенант пожалел: надо было показать удостоверение.

– Ольга? – удивилась студентка. – Ночевала у меня всего одну ночь.

– А где она теперь?

– Не имею представления.

– Катя, как думаете, почему она никак не могла поступить в институт? – спросил Чадович, затевая разговор.

– Потому что в Бога не верила.

– Ах, поэтому?

– Землю и людей сделал Бог.

Лейтенант вспомнил следователя прокуратуры Рябинина, который утверждал, что землю и людей создал шутник. Чадовича раздражал утилитарный подход к религии: на днях он зрел молебен по поводу открытия свободной экономической зоны. Увидев, что театральный деятель замешкался, студентка попрощалась:

– Всего хорошего.

– Бог тебе в помощь, дочь моя, – попрощался и лейтенант.

Следующей по списку подруги дома не было. У Чадовича остался последний адрес, куда ехать не хотелось, – дачный поселок Лосевка. Близко, но все-таки за городом. Впрочем, прогуляться…

Через полчаса он уже кружил по песчанистым улицам среди кустов и штакетника. Домишко номер восемь белел, словно был сложен из выгоревшего камня. Голые пятки над кустами…

Из них, из кустов, рвалась к небу танцевальная музыка. Туда же рвались ноги, руки, русые волосы, поспевая за ритмом. Чадович сделал несколько шагов, и в открывшийся про-гал увидел, что девушка занимается гимнастикой. Загорелая, высокая, делает «мостик», стоит на руках… Весело и красиво. Уж не Ольга ли? Развлекается? Впрочем, такие энергичные леди экзамены не проваливают.

Она увидела машину и подошла к заборчику. Лейтенант спросил:

– Кира?

– Да.

– Я из милиции, ищу Ольгу…

– Она спит в доме.

Чадович облегченно вздохнул и вошел на участок, в царство зелени и цветов. Вошел, и захотелось тут остаться, тем более что скамеечка стояла. Он присел.

– А почему Ольга спит?

– Переживания.

– По поводу чего?

– Сама расскажет. Сейчас проснется…

Что он за оперативник? Не знает почти ни одного цветка, кроме ромашек да колокольчиков. А как придется фиксировать место происшествия, труп в цветах?

– А вы театр любите? – решила занять его хозяйка.

– Не хожу.

– Почему?

– Теперь даже классика ставится как-то вверх ногами. То герой на стол заберется, то голым на сцену выскочит…

– Режиссеры переосмысливают.

– Выходит, что Чехов и Достоевский чего-то недомысли-ли?

На крылечко вышла девушка в белой кофте и синей юбке. Пока она спускалась, он разглядел темную челку и светло-голубые, как у него, глаза; светло-голубые глаза кажутся бездонными.

– Ольга, к тебе из милиции, – сообщила Кира, вежливо удаляясь в дом.

– Наручники взяли? – игриво спросила Ольга, постояла и медленно, словно ее клонило ветерком, с плачем упала на скамейку. Лейтенант метнулся к дому, потом к девушке, опять к дому… Не мог он стоять столбом и смотреть. Но она словно застыдилась – села и вытерла глаза.

– Вы меня заберете?

– Нет. Оставлю повестку, чтобы завтра вы явились в прокуратуру к Рябинину.

– А сейчас?..

– Все мне подробно расскажете.

Ольга еще раз вытерла глаза, вздохнула, села поудобнее и начала говорить так медленно, словно перезабыла половину алфавита. Плакала вроде бы недолго, а челка влажная. Сколько он слушал? Больше часа. Кусались последние комары. Кира вынесла по стакану сока, редкие желтые листья слетели с березки, из города возвращались дачники… Ольга кончила исповедь и опустила голову. Чадович сказал помягче:

– Завтра все так же изложите следователю…

Попрощавшись, лейтенант пошел к машине. Оперативная информация должна работать немедленно. Взяв трубку, лейтенант нащелкал номер.

– Товарищ майор, Чадович. Передаю словесный портрет главного. Выше среднего роста, широкоплеч, красив, галантен, волосы каштановые волнистые, усики, бородка, глаза ярко-синие с блеском, шрамик не щеке.

– Как узнал?

– Нашел девушку, которая передала ему акульи зубы.

– Где она?

– Завтра будет у Рябинина.

– Лейтенант, пригласи художника, пусть сделает портрет. Уж больно много у него примет.

– Еще про одну не сказал, главную…

– Ну?

– У него вместо ног – копыта.

35

Нужных правил у Голливуда было столько, что он их и не считал. Одним из первых значилось: не бросай работу незавершенной. Что-то недоделать – значит походить на того чудака, который взломал сейф, доллары взял, а евро не тронул, поскольку они ему непривычны. Информацию о мумиях он недособирал. Правда, всю ее век не собрать, но посидеть в библиотеке лишний денек не помешает…

Сегодня он взял только журналы, да и то штук пять. Впрочем, их хватило. Любопытные факты ловились. Кое-что он выписывал. Например, внутрь тела клались ароматические вещества, а само тело обматывалось льняными бинтами, пропитанными смолами. А вот зачем египтяне вместо сердца клали жука-скарабея, он так и не понял. Вместо души?

Насчет скарабея… Скреблось, словно он что-то потерял или забыл важное. Не потерял и не забыл – не доделал начатое.

А почему бы и нет?

Голливуд прошел в курилку. Вряд ли она ходит в библиотеку ежедневно. Ее и не было, пока он не искурил половину сигареты. Войдя, она кивнула ему и деловито села рядом. Он спросил:

– Как сегодня настроение?

– Настроение, что алкоголь – выветривается.

– Английский идет?

– Черепаха скорее бегает. Института я не кончала. А ты?

– Много высших образований начатых и еще больше неоконченных.

– Женат?

– Как и у тебя: все в прошлом.

– Такой видный мужик…

– Мне нельзя жениться: ни одна женщина не выдержит моего бешеного ритма.

– Сексуального? – серьезно спросила она.

– Ритма жизни, – поправил Голливуд, хотя ее предположение было, пожалуй, более лестным…

– А кем ты работаешь?

– Я – египтолог.

– На пирамиды забирался?

– Случалось.

Она глянула на часы, встала и ушла. Не церемонилась. Ни «до свидания», ни «прощай». Видимо, это значило, что следующая встреча сегодня и здесь. На следующем перекуре. Должна же она им заинтересоваться, потому что он видный мужик.

Голливуд вернулся на свое рабочее место. Из статьи, на которую ушел час, он узнал, что изображение бога царства мертвых Осириса нельзя брать в руки; что «душа» фараона по древнеегипетскому зовется Ка; что в Манчестере есть банк мумийных тканей для генетиков…

Настроя на работу сегодня не было.

Видимо, потому, что в читальном зале висела бумажная тишина, в его ушах остался голос девицы с ореховыми глазами: голос сексуальный, которым говорят артистки Голливуда, слегка придавив пальцем низ шеи. Но привлекало в ней не женское, а целеустремленность – она рвалась в референты с силой горного потока. То, что нужно…

А почему бы и нет?

Он отправился в курилку, но не дошел: Геля листала журналы на стенде. Голливуд предложил:

– По кофейку?

Не ответив, она молча пристроилась к его шагу. Буфет был малолюден, поскольку обеденное время не подошло. Голливуд выбрал самый отделенный столик, принес две чашки кофе и плитку шоколада чуть ли не с тетрадный лист. Геля вяло заметила:

– Ни к чему.

– Для фокуса.

– Какого фокуса?

Из кармана куртки он достал две стопочки из серебра, черненные восточной вязью.

– Для кофе? – удивилась она.

Голливуд опять молча вынул плоскую, видимо, тоже серебряную фляжку и наполнил стопки коньяком. Голливуд знал, что она выпьет: в разговоре слишком часто упоминала алкоголь.

– Ну, если только ради знакомства, – кивнула она благосклонно.

Они выпили, хрустко разломили шоколад и пригубили кофе. Ее ореховые глаза заблестели ярче, словно коньяк, минуя желудок, смыл с них все жизненные заботы. О чем говорить с женщиной за рюмкой коньяка?..

– А где трудилась раньше? – как бы продолжил он разговор о месте референта.

– Везде пришлось.

– Впрочем, красивой женщине работать не обязательно.

– Я занималась самой древней профессией.

Смущения на ее лице Голливуд не обнаружил. Впрочем, проституция встала в ряд нормальных профессий – где-то между наукой и бандитизмом. Он это подтвердил:

– Думаю, при твоей внешности в простое не была.

Геля усмехнулась как-то пренебрежительно, словно он дурь сказал:

– Григорий, тебе не известна древнейшая профессия.

– Она всем известна…

– Древнейшая женская профессия – стирка. Прачкой была.

– Что… стирала белье?

– Принимала-выдавала на фабрике-прачечной номер три. Он достал фляжку. Выпили под взаимные кивки, съели по ромбику шоколада и сделали по глотку кофе. Голливуд не поверил в ее прачечную номер три. Такие женщины не стирают. Он вспомнил заметку социолога в газете: успеха в личной жизни добиваются те женщины, которые делают карьеру, как более интересные и сильные. Голливуд подытожил:

– И не замужем, говоришь…

– Теперь не модно.

– Семья всегда будет в моде, потому что женщине нужны дети, а мужику постоянная гавань.

– Поколотилась замужем. Какая там гавань… Машина была ему нужна. На ней ездил, в ней ел, под ней лежал все выходные. Автомобильный идиот, в натуре.

– И больше не пробовала?

– Через Интернет. Приманка такая: высок, красив, строен… Встретились. Ха, держите меня семеро.

– Обманул?

– Нет. Высок, красив, строен, но оловянный солдатик.

– В смысле, солдат?

– В смысле, без одной ноги.

Голливуд достал фляжку. По третьей пятидесятиграммовой емкости; итого вышло по сто пятьдесят граммов. Осталось по разу на посошок. Гелино лицо потребление коньяка никак не отражало. Если только на щеки лег румянец, который сквозь загар проступал лишь далеким отсветом. Да в глазах убыло ореха и прибыло блеска. Впрочем, заметно отвердели губы.

Геля вздохнула:

– Знаешь, что значит теперь удачно выйти замуж?

– За хорошего человека?

– Нет…

– За бизнесмена?

– Деловые хапуги.

– Ну, за артиста?

– Они хороши только в кино.

– За генерала, что ли?

– Лучше…

– Господи, за кого же?

– За иностранца.

Косым взглядом Голливуд оглядел ее одежду. Не похоже, что женщина намерена прельстить иностранца. Джинсовый костюм висит на ней небрежно и скрывает хорошую фигуру. Сумка тоже из джинсы объемна, смахивает на торбу. Черные туфли без задников. Да это не туфли, а тапочки: туфли, значит, в сумке-торбе.

Голливуд сходил за новым кофе к последней стопке.

– Григорий, а что у тебя с ногами?

– Такая походка.

Они выпили и допили. Голливуд приблизил к ее лицу свои губы настолько, насколько позволяли приличия национальной библиотеки.

– Геля, хочешь стать моим помощником?

– В каком… смысле?

– Работать у меня…

– И что за работа?..

– Интеллигентная, детали сообщу потом.

– И платить будешь?

– Не меньше, чем референту с английским.

– Ну, только не в ночном клубе…

– У тебя есть прикид помоднее?

– Конечно.

– Встречаемся здесь послезавтра.

– Все-таки, Григорий, так не делается – с кондачка…

Ее ореховые глаза затмил очевидный испуг, словно они оказались в скорлупе. Голливуд деланно хохотнул:

– Геля, мы всего-навсего сходим в гости.

36

Челнок искал кошку.

На рынке черных не оказалось: или морда белая, или на лбу отметина, или кончик хвоста подкачал… Мумии нужна жгуче-черная кошка-негритянка. И Челнок пошел дворами, зорко поглядывая на помойки и подвальные фортки.

Настроение у Челнока было как у вышедшего из медвытрезвителя. И ведь беспричинно. Паспорт есть, деньжата водятся, а неуютно. Тридцать с лишним, а чем занят? Черную кошку ищет. Говорят, надо было учиться. Трепотня. Все зависит от того, как сложатся узоры жизни. От судьбы все. Вот, допустим, дворовые ребята… Гоша Шевелидзе выучил только таблицу умножения – теперь у него своя фирма по случке породистых собак. Мишка Струитин, попросту Струя, диплом получил за большие деньги, а собственную струю от водопроводной не отличит. Миллионер. А Люська Землянская? Вообще в школу не ходила, а теперь топ-модель, без лифчика себя народу показывает, а в клубе, уже в ночную смену, совсем голая лазает к потолку по шесту.

Челнок пошел дворами старых домов. Видать, проветривали подвалы. Узкие распахнутые окошки были вровень с землей и казались амбразурами здания-дота. Из этих амбразур повылезла тьма кошек, живущих сами по себе. Крупные, мелкие, худые, чумазые…

Почти у каждой кошки несколько котят, в рядок сидят, мордочка к мордочке, увидят человека, спрячутся за мамашу – и опять сидят мордочка к мордочке. Когда никого нет, начинают играть, как обычные котята. А что касается цвета, то любой. Одноцветные – от белого до рыжего. Даже одна зеленая: наверное, забралась в бочку с краской. Многоцветные, как цыганские шали. Но однотонно-черных не было.

Как не любить всех кошек? Замученных, брошенных, подопытных, затравленных собаками… С другой стороны, с точки зрения мыши, если симпатичную мордашку кошки увеличить, то ведь зверь кровожадный.

Челнок побрел в своем свободном поиске.

Дворов через пять он примкнул к небольшой, но сильно шумливой толпе жильцов, не то митингующих, не то ищущих сантехника. Челнок проявил любопытство. Мужик с пустой продуктовой сумкой, видимо, давно отправленный в магазин, объяснил:

– Кошка орет, и не слезть.

Посреди двора стояла долговязая береза. Ее тонкую вершину покачивало движение воздуха. И почти около макушки сидела кошка, орущая тонко и уже охришпе. Главное не то, что она сидела, а главное, что кошка была чернее сажи.

– Почему не снимут?

– Как? Лестницы такой нет, пожарные отказались, а под человеком обломится.

– В МЧС звонили, – сказала женщина. – Запросили пятьсот рублей.

– А если дерево спилить? – предложил челнок.

– Еще чего! Растили много лет, – обиделся мужик.

– А ведь кошка всю ночь просидела, – вздохнула женщина.

Толпа как бы воспряла. Нашелся парень, который шагнул к дереву и обнял его бережно – уж слишком тонка березка, и полез. Челнок придвинулся ближе. Если снимут кошку, она, видимо, бесхозная, да черная… Парень лез прытко, поскольку внизу сучки редкие и толстые – как по лесенке идешь. Добравшись до середины, он решил передохнуть. И Челнок, стоявший под березой, увидел его лицо… Впрочем, до лица разглядел светлые кудри до плеч и уже знакомое очертание фигуры того опера, который гнался за ним…

Челнок ввинтился в людскую массу и припустил, позабыв про всех кошек. Может ли человек привыкнуть к невезению? Может, но обидно.

Прибегнув к одному из тайных каналов, он пригласил Голливуда на спешную встречу. И теперь ждал у обочины на осеннем ветру. К ботинкам липли грязно-желтые листья с деревьев неизвестной породы. Осень подкрадывалась. Вот и мужик прошел в шапке, хотя меху еще рановато. Челнок осклабился, словно увидел на его голове рысь.

К невезению человек притерпеться может, но обидно…

Вот из-за подобной шапки схлопотал он первую ходку. Взял ее, шапку, «на хапок». Нет, первая ходка вышла еще глупее. Две солидные тети предложили подзаработать: посидеть в магазине до трех ночи, а потом встать и уйти, не заперев двери, кстати, замки которых были уже сломаны. Работка, как теплая молодка. Да вот уйти он не успел, поскольку милиция нагрянула раньше трех. Факт налицо: замки вырваны, товаров нет, вор на месте. И хотя теть-продавщиц замели, пошел Челнок как соучастник…

Подъехавшая машина обкатила дополнительным ветерком. Голливуд открыл дверцу и велел:

– Лезь.

Они никуда не поехали. Челнок рассказал про кошку, березу и оперативника на ней. Лицо Голливуда посуровело и стало четче, будто высеченным из очень крепкого материала.

– Член ты, а не Челнок!

– Андреич, как…

– Забыл, кто тебя кормит?

– Ни грамма, Андреич! Все помню. До знакомства с тобой ел я одну сардельку в день.

– Ты работать не хочешь.

– Да чтоб меня СПИД прихватил!

Голливуд смотрел на узкий лоб приятеля, на узкие глазки и узкие губы, которые дергались от обиды. Надо было его успокоить, а то вообще будет ни на что не годен. Своим обычным голосом Голливуд задал необычный вопрос:

– Васек, а ножиком ткнуть сумеешь?

– Кого… ткнуть?

– Лоха.

– Каким ножичком? – не понимал напарник.

– Финочкой по самую рукоять, с маху.

Мелкие черты стали еще мельче, словно лицо Челнока стало на глазах усыхать. Особенно губы, потончавшие до лепестков.

– Григорий, мокруху задумал?

– Допустим.

– На мокруху не ходил… Не могу.

– Я и говорю, работать не хочешь.

– Андреич, напраслина… Любую квартиру… Грабеж… Но без крови…

– Вот и говорю: на халяву надеешься. Мокруху не можешь, кошку поймать не умеешь…

Челноку показалось, что в салоне сделалось жарко и сильнее запахло этим… парфюмом. Где Голливуд берет эти душистые автомобили? Челнок попробовал вжаться в сиденье и затеряться в просторах своего пиджака, потому что переносица его старшего друга побелела от злости, а глаза полыхнули синим сполохом.

– Ты, хрен банановый, даже инфраструктуру не приготовил.

Челнок кивнул: он не знал, что такое «инфраструктура», но он знал, что ее не приготовил. А Голливуд, похоже, все распалялся:

– Почему ты в городе, если тебя нет? Добудем мумию… Как ее понесешь?

– Заверну.

– Во что? В тряпочку? И на плечо?

– В автомобиль.

– В какой? В такси, водителю на колени? И куда повезешь? Из музея прямо к Витальичу. Чтобы засветиться?

– Андреич, а как? – решился Челнок на вопрос.

– Нужно иметь базу в пригороде.

Челнок дождался, пока белесая переносица его начальника порозовеет – верный признак, что успокоился. Даже улыбнулся. И хлопнул товарища по плечу дружески, но сильно. И голосом возвышенным, каким никогда не говорил, выдохнул:

– Сейчас ты у меня споешь, а?

– Что?

– Например, Чайковского в стиле хип-хоп.

– Зачем… Чайковского?

– Ну, Бородина в стиле рэп-мажор.

Челнок принюхался: коньяком не пахло. Тогда к чему такой перепад, как у тети зад? Витальич расплатился? Голливуд долбанул товарища вторично, но уже веселым кулаком:

– Васек, мумия наша!

– Какая?

– Которую мы видели в музее.

– Как понимать «наша»?

– Я договорился. За три тысячи долларов охранник напьется и уснет, за другие три тысячи электронщик на полчаса вырубит сигнализацию.

– Так просто? – удивился Челнок.

– Просто? Да я их месяц обхаживаю. И потом, шесть тысяч долларов – это деньги. Васек, за это надо выпить, а?

37

Где-нибудь в городе, в толпе, он бы ее не узнал. Строгий брючный костюм цвета «орех серебристый». Галстук, цвета «орех полосатый», не завязан, а распущен на манер банта. Трапециевидная сумочка цвета пережаренных кофейных зерен. И как бы над всем этим бледно-шоколадные распущенные волосы и блеск ореховых глаз.

– Вау! – поздоровался Голливуд.

– Ты что, подросток? Лучше скажи, куда мы идем?

– К некоему Федору.

– Тоже занимается наукой?

– Бизнесмен.

– А какое отношение к бизнесу имеешь ты?

– Бизнес мне не чужд.

Геля недоуменно пожала плечами. Уже у двери в квартиру она спросила:

– А я-то зачем?

– Федор женат, явиться без женщины неудобно…

Бизнесмен Федор оказался веселым толстячком невысокого роста в блескучей жилетке и огромных, еще более блеску-чих очках. Если ему было лет тридцать с небольшим, то жене Даше – двадцать тоже с небольшим: спортивная, живенькая, смотрящая мужу в рот. Радушию хозяев не было предела. Уже через десять минут они сидели за столом обильным, как на свадьбе. Не спрашивая разрешения, Голливуд закурил свою японскую сигарету: фильтр из обожженной скорлупы кокосового ореха. Хозяин не удержался от комплимента в адрес гостьи:

– Геля, на вас улетный костюмчик: и красиво, и строго.

– Женщина должна чувствовать себя деловой дамой и девочкой одновременно, – проникновенно-грудным голосом поделилась Геля.

– Хорошо сказали, – восхитилась Даша, на которой был хоть и модный, но спортивный костюмчик.

– Федор, как идет бизнес? – спросил Голливуд.

– Хорошо, но мог бы идти лучше.

– Федор, а чем вы занимаетесь? – спросила Геля.

– Деловой костюм обязывает к деловым вопросам, – щекасто улыбнулся хозяин. – Занимаюсь кое-чем по мелочи. Держу кафель-холл, тюнинговый центр, бутик… Был ресторан, да завистники сожгли. Господа, выпьем!

– Сперва приветственный коктейль, – спохватилась Даша. – Делается в присутствии гостей.

Она приволокла из кухни миксер и блюдо источающих сок и аромат персиков. И запустила миксер. Полученную массу разложила по бокалам и долила шампанским.

– Божественно, – похвалила Геля, отпив.

– Спрашиваете, как идет бизнес? Надеюсь, с Григорием мы выдадим что-нибудь покрупнее кафель-холла, а?

Голливуд кивнул. Выглядел он артистично. Костюм зауженного силуэта без подкладки, тонкий шелковый пуловер, жесткий воротник сорочки… И все в тон цвета «блестящий базальт». Тонкая кокосово-японская сигарета давала струйку дыма тончайшую, как ниточка, и тоже в цвет костюма, базальта, только не блестящего, а шершавого.

– Ешьте пирог с лососем, – угощала Даша.

Стол не в стол и разговор не в разговор, если нет водки. Ее подали в громадной бутылке из светло-серебристого металла, из которого, видимо, делают ракеты. Федор налил всем в стограммовые стопки, сделанные тоже из металла, из серебра. Пить стали без тостов, отхлебывая по мере надобности каждого.

– Закусывайте морской капустой, теперь это престижно из-за йода, – предложила Даша.

– Вся жизнь держится на престиже, – подтвердил хозяин. – Модно коллекционировать. Я знаю человека, который собирает флаконы из-под духов. У него их тысячи.

– Раритеты собирать выгодно, – согласился Голливуд.

– Да, ежедневно по радио призывы: принимаем старые картины, бронзу, мебель и так далее. И в любом состоянии.

– Федор, вы тоже собираете раритеты? – спросила Геля.

– Начал. Обещали привезти из Европы монету, ватиканское евро с профилем Папы Иоанна Павла Второго.

– И вазочку, – подсказала жена.

– Вазочку… Китайская ваза эпохи Цин!

– Вряд ли, – усомнился Голливуд.

– Почему?

– Китайская ваза эпохи Цин на аукционе Сотбис стоит пять миллионов долларов.

Геля бросила на Голливуда взгляд познавательно-восхищенный. От хозяина квартиры он отличался не только изысканной одеждой, а, прежде всего, лицом – интеллигентным и мужественным одновременно. Усы, бородка, шрамик… И поперечные бороздки на лбу, которые, говорят, указывают на ум. Федор решил-таки произнести тост:

– Выпьем за наше совместное с Григорием Андреевичем дело!

– Какое? – удивилась Геля.

– Мы с ним откроем магазин раритетов.

После тоста некоторая чопорность рассыпалась, как лед под ударом. Серебряные чарки зачелночили шустрее. Видимо, Федор не понимал сдержанности гостя. Откашлявшись, он гаркнул на всю квартиру:

– Дашка, сальто!

Гости отшатнулись, потому что под самым их носом взлетели кроссовки, джинсы, торс, голова – Дашка взлетела и встала на свое место. Но сделала кувырок в воздухе. Тут же последовала новая команда:

– Дашка, шпагат!

Она села на пол, словно циркуль, который раздвинули до прямой линии. Геля захлопала.

– В цирке может выступать, – заключил Федор.

Уже в которой раз в Гелины глаза попадал тонкий нахальный лучик, словно на столе вспыхивал фонарик. Сперва она думала, что бликуют очки Федора: с просветляющим покрытием, от Карла Цейса. Но лучик был пронзительно-красным. Видимо, играла грань какой-нибудь вазочки.

– Чтобы живот стал плоским, надо есть пористую глину, – объяснила Дарья свои спортивные успехи.

– А чтобы живот стал мускулистым, надо грызть булыжники, – поддакнул Голливуд вяло-задумчивым голосом.

Федор заметил, что гостья ищет тайный источник красного лучика и, похоже, обрадовался. Через стол он протянул ей руку с одним оттопыренным пальцем, на котором красовался перстень с крупным камнем.

– Натуральный рубин, тайский.

– Это, значит, откуда?

– Из Таиланда. Тайские рубины самые дорогие.

Голливуд заинтересовался, взял Федорову руку и подставил ее осеннему солнцу. Рубин заиграл сочно-красным, как огромное зерно граната, которое переросло все остальные и вывалилось из оболочки плода.

– Федор, и сколько этот рубинчик стоит?

– В цене среднего автомобиля.

– Красный цвет – самый сексуальный. Он бьет прямиком по гормонам, – сообщила Даша.

Геля не понимала; она пришла с Григорием, но зачем пришел он? Разговор с Федором у него явно не клеился. Мешали женщины? Видимо, после ужина мужчины уединятся обсудить свои планы насчет раритетного магазина.

Даша поднялась и сделала заявление:

– Сейчас принесу блюдо прямо-таки ресторанной еды. Курица с нежной мясной начинкой, завернутой в ее же куриную кожу.

– Есть другое предложение: проветриться в парке, – сказал Голливуд.

С ним согласились. Федор так и пошел, в жилетке, видимо, сшитой из тюленьей кожи; Даша тоже не оделась, оставшись в спортивной рубашонке. Парк был через дорогу. Лето – тепло, солнце; нет, осень – вместо зелени все желто-красное. Свободный ветерок шевелил осевшими на землю цветными листьями.