Текст книги "Искатель, 2003 № 04"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Журнал «Искатель»,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

В сумке мелодично затренькало; только музыкальное ухо распознало бы, что это си-минорная соната Шопена. Чадович мобильник достал. Энергично-деловитый голос сообщил:

– Участковый тридцатого отдела милиции… Я насчет ориентировки про скрипку.

– Слушаю, участковый.

– Жильцы одного из домов сообщили, что вчера в двадцать два часа гражданин Танцулин вернулся домой с горбатым футляром в руке.

– Что за горбатый футляр?

– Для скрипки.

– Так может он скрипач.

– Оператор в котельной.

– Еду в ваш отдел.

Участковый, тоже молодой парень и тоже старший лейтенант, привез Чадовича в проходной двор и позвонил в квартиру первого этажа. Дверь открыл тощий мужчина с небритым лицом. Чадовича удивили его щеки, которые на худом лице подрагивали, как грязный студень.

– Гражданин Танцулин? – спросил участковый.

Вместо ответа, небритый мужчина приглашающе отступил вовнутрь квартиры. Милиционеры вошли. Хозяин квартиры сообщил почти доверительно:

– Я вас ждал.

Оперативники переглянулись. Участковый от вопроса не удержался:

– Почему же?

– Сколько веревочка ни вьется…

Чадович не удержался от другого вопроса, который вылетел из него, как пробка из бутылки шампанского:

– Где она?

– В комнате.

Участковый ловко защелкнул на руках Танцулина наручники. Чадович прошел в неприбранную комнату с неметенным полом, с грязной посудой на столе и тяжким спиртоносно-луковым духом. Футляр со скрипкой лежал на диване. Чадович подскочил и вовремя замер, вспомнив о процессуальном оформлении. Он достал мобильник и набрал номер.

– Товарищ майор, нашел!

– Где она?

– Лежит в футляре на диване. Как оформить: отпечатки пальцев, протокол изъятия, с понятыми?..

– Футляр-то открой, – посоветовал майор.

Чадович уже протянул руку, которая повисла недонесенной. Краем глаза он увидел в углу на стене… Скрипка висела открыто и простенько, как семейная фотография.

– До развода жена пиликала, – сказал Танцулин.

Лейтенант рывком открыл футляр – в нем лежала бутылка водки «Столичная».

– Из универсама. Сумки проверяют, а футляр стесняются. Ну, поллитровку и положу. Ребята, честное слово, всего бутылок пять вынес…

14

Валентин Павлович совершал утренний обход квартиры. Двухкомнатная малогабаритка, но ценность жилплощади определяется не метражом. В сущности, это был музей. Впечатление музейности складывалось и потому, что все предметы стояли-виседи открыто, напоказ. Кому? Редким понимающим людям. Какой же смысл иметь красоту и держать ее в сундуках? Он знал, что в раритетах смыслит немного, но они, раритеты, существуют не для искусствоведов, а для людей разных; раритеты творились не для каталогов, альбомов и диссертаций, а для того, чтобы человек ими любовался.

Валентин Павлович брел по квартире с чашкой кофе в руке…

Большая, до полуметра, икона в серебряном окладе, гравировка, полихромная эмаль по скани. Мастерская Павла Овчинникова, 1892 г.

Картина Абрахама ван Хуфа, редкий мастер XVII века, в Эрмитаже только одна его картина. Были сомнения, что это не подлинник, но говорят, что даже в Третьяковке есть подделки…

Пастель Николая Рериха, а рядом «Портрет мужчины с трубкой» неизвестного художника. Портрет не на полотне, а маслом на прокатной меди…

Еще две иконы. «Зачатие св. Анны», дешевенькая, купил за 50 долларов. А вот сколько стоило «Рождество Марии» XV века, он не знал. Коллекционеры-выжиги уверяли, что иконный бизнес приносил доходов больше, чем наркотики…

Серебряный кубок с крышкой и фигуркой, вес в два килограмма, изготовлен венской фирмой «Майер» в 1864 году. За кубок давали до десяти тысяч долларов…

Истинные коллекционеры, как правило, имели узкую специализацию. Марки собирали какой-нибудь страны, деньги – конкретного периода, книги – определенного направления. Даже живопись систематизировали: только портреты, только батальные сцены, только лошадей… Валентин Павлович был всеяден – лишь бы вещь ценная.

Бутылка ливадийского белого портвейна якобы из личной коллекции Николая II. По крайней мере, царская печать стояла, двуглавый орел…

Фигурка «Дворник», одна из семидесяти, выполненных Карлом Фаберже в 1910 году по заказу Нобеля в цикле «Петербургские уличные типы»…

Пятитомник «Отечественная война 1812 года и русское общество», изданный в 1912 году…

Немного нумизматики, монеты, потому что собирание банкнот зовется бонистикой. Копейка с изображением Георгия Победоносца и полушка с Российским гербом…

Экспонат особый, в принципе простенький, – бронзовая статуэтка. Но этой статуэткой коллекционер по кличке Жлоб ударом в висок убил другого коллекционера Марка Глейхмана, труп завернул в ковер и на своей машине увез в родную деревню Туточкино. Статуэтка побывала в суде как вещественное доказательство и в конце концов попала в комиссионку…

Входная дверь ожила. Ключи от квартиры были только у жены, с ним не разведенной, но все-таки бывшей. Даже в просторном плаще она казалась полноватой. Усмехнувшись, спросила:

– Все худеешь?

– В Евангелии сказано: «Умервщляй себя и оживешь».

– Валентин, тебя же ветер качает…

– Нет, я сам качаюсь.

– Ничего не делаешь…

– Я на пенсии.

– Ничем не занят…

– Татьяша, я любуюсь коллекцией.

– Ты не любуешься, а стережешь ее.

Осмотрев диван – не раритет ли? – Татьяна присела на краешек, готовая сорваться и уйти. Когда молчание стало таким длинным, что казалось, напольный серебряный подсвечник зазвенит от плотной тишины, Валентин Павлович предложил:

– Чаю выпьешь?

– Живешь на первом этаже при таких ценностях и не боишься?

– На окнах решетки, двери железные и квартира на сигнализации.

– Когда я уходила к дочери, ты обещал съехаться с ней…

– А коллекция?

– Выделим тебе комнату.

Он задумался. Всегда кажется, что думающий человек более покладистый: если задумался, то, значит, засомневался. А уж если он улыбнулся, как Валентин Павлович…

– Татьяна, у ее жениха странное имя.

– Что в нем странного?

– Понтон.

– Антон, а не Понтон. Валентин, тебе пора посетить психиатрию…

Ушла она, неприятно и демонстративно шурша плащом. А когда-то радовались вместе с ним приобретению первой диковинки. Что же они тогда купили?

Валентин Павлович прошагал в туалет. Мысль въелась: действительно, что и где они купили, положив начало коллекции? Расстегнуть брюки он не успел. Мозг уловил грядущую секунду. Не то глаза затмило, не то сердце схватило…

Удар в живот, по голове, вдоль спины… Треск и гул… Уходящий из-под ног пол… Все это слилось в единое и мгновенное действо…

Валентин Павлович потерял сознание.

15

Леденцов смотрел на молодых оперативников сурово не потому, что они были в чем-то виноваты, а потому, что они подчиненные. Лейтенант Фомин доложил о раскрытии квартирной кражи: подросток влез через форточку и украл плеер, несколько порнушных кассет и четыре тома пресловутого Гарри Поттера. Все правильно, кража; правильно, кража раскрыта. Статистика отразит работу уголовного розыска.

– Чадович, как скрипка?

– Работаю, товарищ майор.

– Учти, дело на контроле. Мы все ищем эту скрипку, а ты впереди, вроде паровозика.

– Есть, вроде паровозика.

– Аккумулируй и координируй.

– В каком смысле?

– Аккумулируй информацию, координируй действия…

Леденцов вздохнул. Складывалась прикольная ситуация, которую мало кто понимал. Украдены книги с плеером на сумму незначительную, и украдена дорогущая скрипка. Первое преступление раскрыто, второе нет. Раскрываемость пятьдесят процентов. Неплохо для отчета. Но майора задевала даже не статистика…

Первую кражу совершил подросток, скорее всего, впервые. Вторую совершил профессионал. Первого поймали, второго нет, и неизвестно, поймают ли. Картина типичная. Со временем что же происходит? Слабая и неопытная часть криминала выходит из игры, пополняясь новичками… А опытная, профессиональная, рецидивная, мафиозно-бандитская продолжает жить и глумиться над народом?

– Людей не хватает, – мрачно поведал избитую мысль капитан Оладько.

– Да? – как бы удивился Леденцов. – А я вчера видел, как Фомин вместе с другим оперативником, вдвоем, допрашивали старушку.

– В целях психологии, – буркнул Фомин.

– Лейтенант, я вот прочел… Не знаю, в каких целях, но жители Тибета поодиночке в туалет не ходят, а только втроем.

– Есть, товарищ майор, ходить в туалет поодиночке, – отозвался Фомин.

Наверняка реакция Леденцова была бы жесткой и мгновенной, но звонил телефон. Майор слушал долго и сосредоточенно. Его взгляд, который должен бы упереться в Фомина, переметнулся на Чадовича. Ничего хорошего лейтенанту он не предвещал. Небось, еще одна скрипка, потому что Чадович аккумулировал и координировал. Положив трубку, майор сообщил всем:

– На Обойной улице подорвали коллекционера. – И уже не всем, а Чадовичу добавил: – Бери лейтенанта Фомина и лети туда.

– А как же Тибет? – успел ввернуть Чадович.

Улица Обойная находилась в соседнем районе. Взрыв дело серьезное, поэтому на место происшествия спецслужб понаехало, как на громкое убийство: РУВД, ГУВД, ФСБ и прокуратура. Чадович с товарищем оказались тут сбоку припеку. Идея майора Леденцова очевидна: те, кто похитил скрипку, могли быть из группы охотников за раритетами. Если только эта группа существовала.

В квартире, похожей на музей, в который одномоментно впустили табунчик туристов, Чадовича сперва приняли за газетчика, а потом почему-то за голландца. Знакомый капитан посмеялся:

– Обрежь свои белокурые патлы.

Но Чадовича интересовала суть происшествия.

– Капитан, коллекционер-то жив?

– Да, отправили на всякий случай в больницу.

– Почему «на всякий случай»?

– Легкое сотрясение да царапины.

– Это после взрыва-то? – удивился Чадович.

– Какого взрыва? – еще сильнее удивился капитан.

– Который тут прогремел…

– Никакого взрыва, ложная тревога.

– А что же было?

– Хозяин квартиры зашел в туалет, и пол провалился. Ну, шум, пыль. Соседи в крик по моде: террористы, взрыв.

Поскольку Чадович удрученно смолк, капитан вознамерился уйти. И верно, никаких признаков взрыва: ни развороченных стен, ни едкого дыма с огнем, ни криков пострадавших. Фомин догадался спросить:

– Почему же рухнул пол?

– А вы поозирайтееь.

Они поозирались. Блеск хрусталя и лака, серебра и бронзы, позолоты и янтаря… Капитан этот праздник сияния истолковал вопросом:

– Неужели никто не польстится?

– Как? – спросили оперативники в один голос.

– Путем подкопа под туалетом. Там следователь работает.

– Где? – не понял Чадович.

– Под туалетом.

Майор Леденцов предвидел: взрыв не взрыв, а покушались на раритеты. Они заглянули в туалет и ничего, кроме провала, не увидели. Лишь голоса внизу. Оперативники через двор прошли в подвал, где пришлось показать удостоверения. Занятый измерениями и протоколом, следователь на вопросы отвечал коротко и торопливо:

– Подняли пол, не рассчитали, и его часть вместе с унитазом рухнула.

– Как же сдвинули бетонную плиту? – спросил Чадович.

– Самодельным домкратиком силой в двадцать пять тонн.

Следователь показал на свинченные трубки из какого-то сплава. Чадовичу было неудобно отрывать следователя, но все-таки он спросил:

– Сколько их было?

– Двое. – Следователь показал на кучу глинистой земли, наваленной в подвале.

Фомин уже там ползал и манил товарища. Чадович подошел. Отчетливые следы ботинок, уже обработанные следователем: после гипсовой заливки вмятины от каблуков и подошвы казались вычерченными. Нормальная обувь. И'Чадович решился дернуть следователя еще раз:

– Извините, какой, по-вашему, размер обуви?

– Сорок один и сорок два.

Не их «скрипачи». Да и не могли эти, где сорок один и сорок два, так скоро пойти на новое громкое преступление. Следователь попросил ребят из своей бригады:

– Кто-нибудь принесите ящик для домкрата.

Двое оперативников ринулись к выходу из подвала. Чадович одного удержал:

– Знаешь, жители Тибета в туалет поодиночке не ходят, а только втроем.

16

Следователь прокуратуры Рябинин сделал открытие: теперь изжога возникала не только от реалий жизни, но и от прочитанного. Журналистка слезливо писала о женщине, матери, которая с детьми содержалась за колючей проволокой. Был, естественно, притянут весь мельтешивший в прессе набор: гуманизм, права человека, суровость наказания… Бедная женщина.

А у нее пять судимостей. Чего только нет… Квартирные кражи; перекодировала контрольно-кассовые аппараты и похитила крупную сумму; отравила собутыльника; с грудным ребенком на руках спрыгнула с балкона шестого этажа… Теперь живет в женской колонии с тремя детьми – двое родились уже здесь. Ждет четвертого. Больна сифилисом.

Рябинин швырнул газету подальше – она взлетела и опустилась на сейф. В сущности, не так злила преступница, как журналистка.

Ему давно казалось, что на юристов, философов, журналистов, филологов – специалистов по общественным наукам – учить не надо. Молодые люди усваивают мысли да правила и потом штампуют ими всю жизнь. А она, жизнь, разнообразна. Не учить? А как? Загрузить умной литературой: читай, изучай, думай. Пока не появится своя концепция, пусть неверная, отличная от официальной, но своя.

В кабинет вкатилось солнышко, то бишь майор Леденцов: рыжеватая шевелюра, красноватое лицо, светло-замшевая куртка. Обрадовался Рябинин ворчливо:

– Давненько не был.

– Кручусь по одному делу…

– Убийство?

– Хищение людей: кандидата наук украли.

– Каких наук-то?

– Филологических.

– Толковый?

– Хрен его знает. Почитал я для интереса его диссертацию: несет по кочкам Маяковского за воспевание революции.

Рябинина умиляла свеженькая форма ниспровержения авторитетов. Не прямо, не в открытую, не с трибуны, как в былые времена. Хороший поэт? А у меня есть версия… Путем через версии. И чем невероятнее сочинялась версия, тем крепче она липла. «Не домой, не в суп, а к любимой в гости две морковинки несу за зеленый хвостик». Кажется так, он, Маяковский.

– Освободили кандидата?

– Связь с похитителями имеем, а не подойти.

– Просят выкуп?

– Ерундовый, две тысячи долларов.

– Проще выкупить.

– Кто станет платить?

– Ну, если работал в институте, то дирекция…

– Сидят без денег, научные кабинеты под сауны сдали.

– Боря, а жена?

– Рада радешенька.

– А друзья-приятели?

– За рубежом валюту стругают.

Маяковский был отомщен. Леденцов снял куртку, тем самым давая хозяину кабинета знак. Следователь его принял и взялся за кофеварку. Попутно он решал физиологический вопрос: журнальная статья вызвала злость с изжогой, приход друга вызвал радость… Хватит ли ее, чтобы утихомирить изжогу?

– Боря, я знаю тебя лет пятнадцать… Если ты зашел, значит, с каким-то вопросом.

– Обижаешь, Сергей. Хожу и по дружбе.

– Когда?

– На той неделе забегал.

– Сотню одалживал.

– Это высшее проявление дружбы, потому что у людей плохих и посторонних в долг не берут.

В шкафу, придавленные бланками протоколов, стояли кофейные чашечки, светленькие и миниатюрные. Для натурального кофе. Не пить же из них порошковое, магазинное, да на столе, заваленном бумагами, папками, фотографиями, на которых трупы в позах, не способствующих аппетиту. Поэтому Рябинин завел чашки другие, емкие, фаянсовые, тяжелые, как в американских полицейских участках.

– Сергей, у следователя хорошая память.

– Разве у оперативника хуже?

– Следователь в деле дольше копается и поэтому больше помнит.

– Прочел вчера… В городе Ельниково живет человек, который за десятилетний период помнит всех футболистов во всех командах по именам, какие и где прошли игры, сколько и кому забили голов. Представляешь, какой дурак живет в городе Ельниково?

– Ну почему дурак? – слегка насупился майор, сам когда-то игравший в футбол.

– Боря, неужели ему больше нечего помнить?

Им-то было о чем, тем более что кофепитие к беседе располагает. Совместное планирование операций, выезды на происшествия, сложные допросы, проколы… Посмеялись, вспомнив выезд в бордель, где клиенты бросились на них с кулаками, приняв оперативную группу тоже за клиентов, прибывших не в свое время. И Рябинин вдруг признался:

– Боря, а с памятью у меня возрастные проблемы.

– Какой же у тебя возраст…

– Забываю выключать свет и воду. Ванну перелил. Чайник у меня кипел до тех пор, пока не запрыгал на плите. Лида попросит что-нибудь купить – забуду…

– Пусть напишет.

– Ага, даже напечатала список на машинке, чего купить после работы. Запираю вечером кабинет – список исчез. Ни в карманах нет, ни в ящиках стола, ни в сейфе…

– Наверное, в мусорной корзине.

– Не угадал. Я нашел его через три дня. Где думаешь?

– Дома.

– Список продуктов я вшил в том уголовного дела по обвинению гражданина Бомболеева в разбойном нападении на ювелирный магазин.

– Вот попало бы в суд…

– Да уж. Протокол изъятия краденого: золотое кольцо девяносто шестой пробы, медальон с бриллиантом в четыре карата, бусы вьетнамского жемчуга, кулон с сапфиром… И следующим лист: сыру полкило «российского», курицу нежирную и только не «ножки Буша», сметану, но не развесную, помидоры грунтовые…

Они посмеялись. Майор добродушно, следователь обидчиво. И налил по второй кружке кофе, ссылаясь на американцев, которые пьют его постоянно и везде, кроме туалетов. Рябинин удивлялся, что майор не задает вопроса, который напрашивается сам собой. Вопрос напросился:

– Сергей, тогда как же ты работаешь?

– Парадокс! Помню все крупные дела за двадцать лет. Нет бытовой памяти, но есть профессиональная.

Леденцов обрадовался: за ней он и пришел, за профессиональной памятью. Вернее, за советом. И рассказал про хищение скрипки. Скрипки Таплера. Рябинин не понял беспокойства майора – впервые, что ли, крадут ценные вещи?

– Боря, эта кража заказная.

– Мы отработали коллекционеров, антикварные магазины, зарубежные каналы… Пусто.

– Тогда давай думать…

Они начали думать. Но что такое «думать» с точки зрения оперативно-следственного работника? Перебирать в памяти уголовные эпизоды.

– Боря, преступность специализируется. Есть, к примеру, пироманы – только поджигают. Есть только детей крадут или квартиры чистят, или карманники…

Леденцов понимал, что имени преступника следователь не назовет. Майору требовалось хотя бы направление, где искать; хотя бы пунктир в нужную сторону.

– Сергей, хочешь сказать, что скрипку взял человек, который специализируется на кражах скрипок?

– Нет.

– Ага, на музыкальных инструментах?

– Боря, измени ракурс. Глянь на вора не только как на охотника за прибылью, но и как на человека, имеющего свои пристрастия.

– Доллары – вот их пристрастия.

– Я вот уверен, что охотник за картинами карманником не станет.

Майор знал за Рябининым слабинку: поговорить на общие темы вроде смысла жизни или виктимности. Оно и понятно: оперативники крутятся в массах, в своем коллективе, в учреждениях и офисах.

Следователь же сидит одни в кабинете и, кроме вызванных повесткой, людей не видит.

– Сергей, к чему мне эти беседы?

– Не помню фамилию. Лет пять-шесть назад судили парня, который брал только дорогие и красивые вещи.

– Оладько его засек на краже уникального мобильника из слоновой кости.

– Вот! И ведь он, помню, к долларам не прикоснулся.

– Какой вывод? – спросил майор.

– Боря, есть личности, которые воруют только что-нибудь оригинальное.

– Что может быть удобнее денег, на которые теперь все купишь? Наша секретарша приобрела дерево квахукку. Вроде бы хинное.

– А кураж? Лет десять назад из оранжереи было украдено тридцать ценных, ценнейших орхидей. Не помню ни оперативников, которые работали по делу, ни имени вора, а вот названия цветов… Доротис пульхерриа. Но попался он на другой краже. Думаешь, чего?

– Слона из зоопарка?

– Из НИИ похитил редкоземельный металл родий. Его в год добывают пару сотен килограммов.

– Дорогой?

– В то время один грамм стоил восемьдесят долларов.

В то время… Леденцов поморщился: розыск будет походить на добычу грамма этого самого радия, то есть родия. Преступления десятилетней давности. И дело даже не в этом: сесть за компьютер, перелопатить архивы… Искать придется не по статьям уголовного кодекса, а смотреть характер преступлений. По оригинальности и необычности. Но ведь эти люди или отбыли, или завязали, или волокут новые сроки, или умерли… Фантазии следователя. Сомнения Леденцова Рябинин увидел:

– Боря, это всего лишь одно из направлений розыска.

– У меня на все направления агентуры не наберется.

– Одним агентом станет больше.

– Это кем же?

– Мною. Руководство договорилось передать дело о скрипке в прокуратуру.

– Тебе?

– Мне. Опять работаем вместе, бригадой.

Майор улыбнулся во всю ширину своего рыжего лица. Рябинин радости ему добавил:

– И дело о буденновской сабле тоже мне.

– А его-то почему?

– Боря, тебе не кажется, что у этих краж один почерк?

17

Чадович знал, что опыта у него маловато. Развеялось детское представление о работе уголовного розыска, как череде погонь, захватов и стрельб. Это для телесериалов. Оно и понятно: в кино не покажешь такую занудь, как сбор информации. А в сущности, уголовный сыск сводился к нему, к сбору информации. Правда, особой, которая отличается от всякой другой, как охотничье ружье от гранатомета.

А ведь любой студент ухмыльнется, прослышав, какие сведения зовутся в милиции информацией. И то: практика имеет дело с мегабайтами, гигабайтами и терабайтами. На магнитных носителях за год накапливается до двух миллионов терабайтов, а один терабайт – это миллион мегабайтов. В милиции же фраза свидетеля «Я узнала его на фотографии» – сколько это информации, один бит? – может повлечь оперативно-судьбоносные результаты. Розыск, опознания, арест, суд, многолетний срок лишения свободы…

Очевидно, что кражу скрипки наскоком не раскроешь. Предстояла долгая и нудная работа, та самая, которую не показывают в телесериалах. Например, поквартирный обход микрорайона и беседы с жильцами. Чадович взялся за комиссионные и антикварные магазины города, которых оказалось не так уж и мало. Надежда на толику случайной информации: не выставят же уникальную краденую скрипку в открытую продажу? Лейтенант Фомин работал с коллекционерами города. Капитан Оладько перекрыл пути за рубеж.

Антикварный магазин «Ренессанс» показался Чадовичу недоустроенным. Что-то прибивали, что-то двигали. Молодой лохматый парень объяснил:

– Это бывшая скупка. Устраиваемся. В какой области ваши интересы?

– В области криминала. – И лейтенант предъявил удостоверение. Парень удивился, начав разглядывать оперативника по квадратному сантиметру.

– Обычно милицию я узнаю с первого появления.

– Это как же?

– По силуэту. Линия плеч подчеркивает физическую силу, линия спины – стать, линия шеи – мужественность…

– А линия брюк? – перебил оперативник.

– Подчеркивает сексуальность. А вы на мента не похожи.

– Но с сексуальностью у меня все в порядке, – заверил Чадович и начал расспрашивать о деле.

Магазин работал около года. И старины, и покупателей было немного. Парень старался вспомнить все случаи, как-то причастные к криминалу:

– Принесли десять офортов Рембрандта. Ну, думаем, подделки. Обратились в Эрмитаж. Один офорт подлинный.

– Откуда он?

– Из личной коллекции.

Работник магазина казался оперативнику слишком молодым и легким для такого серьезного, как антиквариат, дела. Тут место для солидного искусствоведа. Ни о каких скрипках он не слышал. Зато рассказал о туфлях, сплетенных из платиновых нитей, принесенных старушкой. И вдруг вспомнил:

– Был криминал! Отсидевший зек предложил произведение искусства: сделанный из хлебного мякиша пистолет в натуральную величину.

На прощание оперативник спросил:

– А кем ты работал до этого магазина?

– Портным в ателье, – и сам рассмеялся этому обстоятельству.

Чадович вспоминал: а были у него удачные выходы на глухие дела? Были. Сбежавший бандюга кому-то сказал малозначащую фразу: «В моем городе озеро». Именно в городе. Они с ребятами сидели над картами, запросили Географическое общество, ездили по областям… И нашли город с озером посредине. А дальше все по рутине: местный уголовный розыск, фоторобот, задержание…

В антикварном магазине с простым названием «Старина» его встретили почти неприязненно. Не то приемщик, не то оценщик, не то какой-то заведующий угрюмо сообщил:

– Скрипок не предлагали. Из музыкальных инструментов имеется только пианино, на котором играл Соловьев-Седой. – Антикварщик мизинцем поковырял в ухе, вытащил мизинец, внимательно осмотрел и добавил: – Предположительно.

– Краденые вещи пытались сдать?

– Икону «Вход в Иерусалим». Мужик принес и больше не пришел. Девяносто томов Льва Николаевича Толстого привезли, а паспорт не показывают. Так и укатили.

К его ноге приблизилась кошка, походившая на живой цветной коврик, со всеми оттенками, кроме синего и зеленого. Ее появление навело актикварщика на мысль:

– Приносили каменные раритеты.

– Это что?

– Контрабанда древними останками.

– Останками кого?

– Мамонтов, ископаемых носорогов и тому подобного. Но это не по нашей части.

Его плоское лицо, похожее на растянутое полотно, с которого исчезли всякие мелочи, вроде глаз и носа, розовато оживилось. Не из-за ископаемых мамонтов, а из-за кошки, прыгнувшей на какой-то бархатный пуфик, махом ладони он сбросил ее на пол и поковырял мизинцем в ухе. Погладив сброшенную кошку, Чадович ушел.

Он вспоминал: а раскрывались ли им преступления скоро и удачливо? Одно, к которому он и руки не приложил. Была ограблена столовская касса. Заскочив по делам в вытрезвитель, увидел двух парней с как-то равномерно и взаимно избитыми рожами.

Подрались спьяну. Интуиция, как искорка в темноте. Чадович за них взялся; интуиция, то есть искра в темноте, разгорелась. Ребята ограбили кассу, выпили, стали делить выручку и жесточайше подрались…

Магазин назывался «Ностальгия». Мол, тоска по старинным вещам. Солидные залы, набитые антиквариатом: рояль белого цвета, буфет с инкрустациями, кровать с грифонами… Оперативника принял пожилой директор с лицом, словно вырезанным из красного дерева. Выслушав оперативника, он задумался:

– Приносили краденую скрипку Гварнери, XVII век, но это было лет десять назад.

Броде бы и все. Но директор огорошил:

– Кофе хотите?

Они сидели в небольшом кабинетике под широченным абажуром бронзовой лампы, наверное, века девятнадцатого. Отпив треть чашки, лейтенант ощутил усталость, тут же решив, что на сегодня это последний магазин.

– А кроме скрипки краденое приносили?

– Случалось. Как-то предложили гравюру Хокусаи, но мы шума не подняли. Грубоватая копия. Приносили «Ветку ландыша», нефрит и бриллианты, якобы Фаберже, но продавец назвать себя отказался.

– Интересные вещи у людей… А про скрипку не знаете.

– Дорогой, ценные инструменты идут по другим каналам.

Директор поставил чашку и как-то странно поперхнулся. Ничем, ни кофе, ни воздухом. Так давятся прыгнувшей в рот мыслью. Чадович ждал. Директор достал платок, вытер губы и сказал длинновато-непонятно:

– Молодой человек, начинать партию в шахматы белыми фигурами совсем не то, что начинать футбольный матч белым мячом.

Лейтенант кивнул и стал ждать. Антиквар тоже чего-то выжидал; видимо, возвращения той мысли, от которой поперхнулся. Они оба дождались.

– Не помню точно, но, видимо, пару дней назад зашел молодой человек и спросил: «Папаша, антикварные скрипки берете?» Разумеется, это обстоятельство я подтвердил. Он ушел и канул.

– Опишите его!

– Одежду не запомнил, но высокий, статный с правильными чертами лица. Видный парень.

– Что еще?

– Ей-богу, видел его секунду.

Чадовичу захотелось приподнять директора и потрясти вниз головой, чтобы вытрясти информацию, как металлические деньги. Но директор вспомнил:

– Через площадь есть кафе «Кровавая Мэри», я там иногда обедаю. По-моему, этот красавец тоже туда захаживает.

18

Здесь гулял свободный ветерок его семнадцатилетней юности, когда он толокся у стен Института театра и кино. Теперь, наверное, академия: группка девушек застила вывеску. Они, девушки, всегда были тут, и похоже, что те же самые, из его семнадцатилетия.

Он сидел на скамейке, меланхолично разглядывая молодежь. Казалось, что в этот престижный институт идет бесконечный прием. Сюда поступали с двух-трех заходов, пятьдесят человек на место.

На соседнюю скамейку уселось десяток галдящих девиц, как воробьиная стайка. Он довольно улыбнулся, перехватывая их любопытствующие взоры. Девочки со вкусом. Они уловили художественную связь, вернее, художественную организацию пространства. С одной стороны, прославленный институт, готовивший актрис и режиссеров. С другой стороны, мужчина на скамейке, неотъемлемо связанный с этим институтом: ясно-синие задумчивые глаза, густые темно-каштановые волосы, усики и бородка… Майка с набивным рисунком, наверняка от Версаче; пуловер со стразами; светло-коричневые, под цвет волос, замшевые брюки…

Девушки стремительно уходили парами, словно на ходу соскакивали с трамвая. Осталась одна, поглядывавшая на Голливуда чаще других. И хотя сидела она далековато, он спросил:

– Что сдаем?

Девушка, как птица на соседнюю ветку, перелетела на его скамейку:

– Я поступала, но не поступила. А вы режиссер?

– Как догадались?

– Это же видно, – вспыхнула она радостью.

– Но я режиссер особый.

– Какой же?

– Я ставлю трюки.

– Ой, как интересно!

Она сплела длинные белые ноги, которые находились в постоянном мелком движении, дергаясь туда-сюда… Белая кофточка да синяя юбчонка. Худенькие плечи, на которых рюкзачок, тощий, пустой, но модный, похожий на сухое насекомое.

– А я дважды поступала, – девушка пасмурнела. – Читала из Горького, «На дне».

– Э-э, милая, в этом твоя первая ошибка.

– Почему?

– Как тебя звать?

– Оля.

– Оля, теперь о рабочих, крестьянах и прочей шушере книг не пишут, пьес и кино не ставят.

– А о ком же?

– О VIP-персонах. Или о преступниках.

– Как же?..

– Публика любит успех и кровь. Глянь на сериалы.

Слова режиссера укротили ее порывистость. Он никак не мог определить цвет ее глаз: бездонные, а что там за бездонностью… Цвет ли какой, мысль ли с мыслишкой… Глубоко вздохнув для решимости, она спросила:

– А как вас звать?

– Аркадий Аркадьевич.

– Аркадий Аркадьевич, а пьесы вы ставите?

– Не одну.

– Какие, расскажите.

Трудность задачи придала его взгляду усталость. Он посмотрел вдоль улицы. Стояли последние теплые дни. Близлежащее кафе выставило столики на панель и раскинуло красно-белый тент – от лучей последних летних дней. Голливуд глянул на часы.

– Оля, в это время я пью кофе.

– У меня есть термос, – неуверенно предложила она.

Аркадий Аркадьевич улыбнулся, встал и показал рукой на тент. На смущение у Ольги ушло несколько секунд. Кафе на панели обдувалось приятным ветерком, который ласково шевелил ее темную челку. Он, как джентльмен, сам сходил за кофе и бисквитами. Но кофе оказался теплым и порошковым. Девушка на это внимания не обратила, вернувшись к своему вопросу:

– Аркадий Аркадьевич, какие же пьесы вы ставили?