Текст книги "Искатель, 2003 № 04"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Журнал «Искатель»,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Annotation

«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.

В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.

ИСКАТЕЛЬ 2003

Содержание:

Станислав РОДИОНОВ

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ

INFO

ИСКАТЕЛЬ 2003

№ 4

*

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ», 2003

Содержание:

Станислав РОДИОНОВ

ОПАСНЫЙ РАРИТЕТ

Повесть

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ

ПРОДОЛЖЕНИЕ РУКИ

Рассказ

Станислав РОДИОНОВ

ОПАСНЫЙ РАРИТЕТ

1

Кафе «Кровавая Мэри» не стремилось к элитности – оно стремилось к прибыли. Поэтому здесь можно было увидеть пивную компанию в бутылочном частоколе и чистенький столик с цветами и шампанским.

За таким, с цветами и шампанским, сидел мужчина лет тридцати, выделяясь тем, что на его столике ничего, кроме цветов и бокала вина, не было. Пожалуй, скорее выделялся элегантностью, как дирижер, попавший в торговле ряды сэконд-хэнда. Сделав глоток, он рассматривал зал любопытствующим взглядом синих блестящих глаз.

В дневное время половина столиков пустовала, и смотреть, в сущности, было не на что. Если только на дежурную фигуру, которая обычно болтается в каждом питейном заведении средней руки. Частично бомж, потому что днем деваться ему некуда; частично халявщик, потому что выпить не на что; а главное, азартный собеседник. Разумеется, после дармовой выпивки.

В «Кровавой Мэри» он обитал давно. Никому не мешал и, пожалуй, даже наоборот: беседами о жизни и политике способствовал молодежному пивному застолью. Да и смешноват был; росточка подросткового и с чертами лица такими мелкими, что хотелось разглядеть их в лупу. Комизма добавляла камуфляжная форма, сидевшая на тщедушной фигуре, как распятая на палках.

Он подошел к парочке, намереваясь попросить пивка и затеять разговор, но в кафе появился милиционер, который опытным взглядом вычислил, кто тут лишний. Их несдержанный разговор привлек внимание:

– Опять болтаешься? – спросил милиционер тоном, за которым обычно следуют действия.

– Я ветеран афганской войны.

– Да ну?

– И ветеран чеченской войны.

– Может, еще какой?

– Да, еще. Я участник операции «Буря в пустыне».

Милиционер взял его локоток, чтобы выпроводить. Столик с цветком и шампанским ожил: мужчина встал и неспешной походкой приблизился к милиционеру.

– Товарищ сержант, моя вина…

– Не понял, – действительно не понял сержант.

– Я преподаватель Театрального института. А это мой студент. Мы отрабатываем, так сказать, в естественных условиях этюд «Солдат вернулся из Чечни».

Сержант оглядел преподавателя. Широкоплечий, выше среднего роста, с пышными темно-каштановыми волосами, лежащими волнами… Синий взгляд суров до блеска… Не то загар южный, не то кожа смуглая… А куртка светло-кремовая под цвет волос…

– Натурально играет, – улыбнулся сержант, отпустил ветерана, выпил чашку кофе и ушел.

Преподаватель Театрального института вернулся за свой столик. Ветеран всех последних войн проследовал за ним, как собака, которую вытащили из-под колес:

– Спасибо, мужик.

– Да ты присядь, – велел преподаватель. – Выпьешь?

– Соточку можно.

– Как звать-то? – спросил театральный преподаватель.

– Васек. Но по жизни Челнок.

– Почему Челнок?

– Кликуха такая. Лет пять назад имел я свой бизнес, ездил в Турцию за кожей. Да вышел облом. А вас как?

– Григорий Андреевич. Но поскольку ты Челнок, то я Голливуд.

– Как это?

– Когда-то в фильме снялся, вот кликуху и присобачили.

Знакомство без застолья, что пьянка без матюжка. Бокал с шампанским обернулся бутылкой, разумеется, с шампанским; сто граммов водки превратились в ноль пять, разумеется, той же водки. Ну, а блюдце с бутербродами обросло тарелками и тарелочками с колбаской и сырком, огурчиками и помидорчиками… Застолье двух несовместимых людей здесь никого не удивляло: мордатые парни в коже частенько угощали сирых мира сего.

– Чем промышляешь, Челнок?

– Что Бог подкинет.

– И подкидывает?

– Когда пустые бутылки, а когда и деньжат бросит под ноги.

– Этим можно прожить?

– Живу-то я форточками.

– Не уловил…

– Голливуд, ты глянь на мои плечи – в любую форточку пролезут.

– Ну, и много наворовал?

– Из имущества у меня только трусы, которые стираю в ванной, пока жена не видит.

Голливуд с плеч перевел взгляд на лицо. Нечто кукольное, сделанное не из фарфора или, допустим, плюша, а из лежалого некрепкого дерева. Маленькие глазки где-то там, внутри лица, И лучше бы не улыбался: мелкие острые зубы придавали чертам нечто хорьковое.

– Сидел? – между прочим поинтересовался Голливуд.

– Как в России без этого.

– Большие сроки?

– Ловил я рыбку, где берег пониже да червяк пожиже. Скажем, первая ходка…. Лез в окно пацаном. Чтобы бесшумно выдавить стекло; намазал его вареньем.

Челнок выпил осторожно, с оглядкой, не привыкнув быть полноправным клиентом. Но, поскольку бутылка ополовинилась, клиентом он себя все-таки почувствовал и спросил в открытую:

– А ты, Григорий Андреевич, то есть Голливуд, и верно учишь артистов?

– Я ставлю трюки.

– Фокусы?

– Да, вроде.

– Кроликов из шляпы достаешь?

– Ты из квартир что доставал?

– Что придется, включая жратву.

– Поэтому у тебя из имущества одни трусы. А я из квартир достаю раритеты.

– Воруешь?

– Похож я на вора?

Челнок смотрел – на артиста и похож. Хотя бы волосы, каштановые, лежат волнами, между прочим, тремя: над лбом, на макушке и на затылке. А бородка? Не каштановая, темнее, аккуратная, как волосяная коробочка. И вот какое дело: выпив граммов триста, Челнок разглядел у артиста усики формы птички, севшей на губу и распустившей крылышки.

– Голливуд Андреевич, а что это за раритеты?

– Допустим, ты берешь магазинную кассу. Оружие, сила, короче, ограбление. А в кассе всего-то оказалось тысяч пять-десять деревянных. А если взять у гражданина иконку шестнадцатого века. Тоже пятьдесят тысяч, но баксов. Главное, без стрельбы, без насилия, без масок и шума.

Голливуд говорил смело, уверенный, что понимают его смутно. Да и кто поверит этому недомерку в камуфляже не по росту? Но недомерок задал трезвый вопрос:

– Андреич, значит, ты квартиры шмонаешь? Я через форточку, а ты через дверь.

– Запомни: я ставлю театральные этюды.

Вместо того чтобы запомнить, Челнок решил допить водку. Голливуд поморщился: он чуточку пережал. Изделие в печи перестояло, но перестоявшее изделие спросило почти трезво:

– Голливуд, от меня чего хочешь?

– Почему считаешь, что я что-то хочу?

– Такая жирная халява…

– Хочу, – признался Голливуд. – Я нуждаюсь в ассистенте.

– Это кто?

– Который кролика в шляпу прячет, – раздраженно буркнул Голливуд.

Плавающим взглядом Челнок всматривался в своего нового знакомого, пробуя все-таки понять, что ему нужно. Но вместе с взглядом плавал и Голливуд. Ага, учит артистов, а откуда у него шрам, вернее, шрамик, даже рытвинка, идущая по правой щеке от носа к верхней губе? Небось, пьяный студент шпагой ткнул.

– Андреич, нету у меня кроликов.

Голливуд отодвинулся от стола и начал глазами отыскивать официантку. Застолью пришел конец. Челнок протрезвел, почуяв уплывающую халяву:

– Андреич, приколы приколами, а мужик я верный.

– Алкаш.

– Это грех общенародный.

– Может, в тебе есть что-нибудь похуже алкоголизма… Ты, случаем, не гей?

– Ни в коем разе, – отмежевался Челнок, хотя не знал, что это такое.

– Значит, натурал?

– Да, я в натуре, – рассудил Челнок про себя, что все натуральное лучше синтетического.

– Василий, мне нужен верный помощник.

– Это я, – заверил Челнок.

– Завтра на трезвую голову обсудим первый этюд. Здесь же, в это время. Не пить даже пива!

– Водочку докушаю, Андреич?

– Кстати, на Барбадосе пьют только ром.

2

Майор Леденцов пришел в РУВД пораньше – он так считал. Но в коридорах уже сидели-бродили люди. Нет, не сотрудники. Терпилы, то есть потерпевшие. Те, которые пострадали за прошедшую ночь. Только за одну.

В прошлое воскресенье Леденцов ездил на дачу к брату, который весь день боролся с насекомыми-вредителями. Майору понравилось название этого насекомого, образное, ни прибавить, ни убавить – плодожорка. Плоды, значит, жрет. Но поразило другое: плодожорки и всякие тли приспосабливаются к ядохимикатам. Нужно изобретать новые.

К чему вспомнилось? Вот к чему… Принимаются новые законы и постановления с пулеметной частотой, всякие решения и правила усиливают и смягчают, изобретаются чуткие приборы, делаются хитроумные запоры и непробиваемые сейфы… Преступники же приспосабливались к нововведениям сноровистее плодожорки.

Почему граждане не шли к дежурному? Или уже были? Леденцов отпер кабинет, возле которого дремал гражданин весьма почтенного возраста. Держать старика в коридоре негоже. И хотя сперва надо бы ознакомиться со сводкой происшествий за сутки и забежать к начальнику РУВД… Майор старика пригласил:

– Заходите.

– Обокрали мою квартиру, – на ходу поведал старик.

– Запоры сломаны?

– Целы.

– Как же проник вор?

– Я сам впустил.

– Он применил силу?

– Нет, я пригласил его по телефону.

– Пригласили обокрасть? – усмехнулся майор, уже жалея, что связался с нудный стариком.

Двадцатилетний стаж работы приучил к скрупулезности, которая не всегда нужна. Молодые ребята разбирались с заявителями, как белки с орехами. Случались ошибки, но и производительность была. Старик, у которого оказался сильный внушительный голос, майорскую усмешку подавил:

– Я пригласил кран исправить.

– Водопроводчика?

– Именно.

– Он и обокрал?

– Больше некому.

Леденцов пожилым сочувствовал, особенно старикам-мужчинам. Бабуси при грабеже могли раскричаться. Женщины убегали. Мужики и парни оказывали сопротивление. Старикам было ни убежать, ни оказать сопротивление, и на помощь не позвать, потому что мешала мужская гордость. Все-таки он спросил:

– Вор применил к вам силу?

– Нет.

– А как?

– Украл незаметно.

– Подробнее, пожалуйста…

– У него были инструменты и длинный кусок узкой трубы. Думаю, в трубу спрятал.

Майор уже хотел было отправить старика к тому оперу, который займется делом непосредственно. Но труба заинтересовала: что можно в ней вынести, да еще в узкой? Бриллианты насыпать?

– Что украдено?

– Сабля.

– Холодное оружие.

– Историческая реликвия.

– Что в ней исторического?

– Ее вручил моему отцу сам Буденный. Дамасская сталь, позолоченная рукоять и, главное, гравировка «За отличную рубку». Сабле цены нет.

Леденцов задумался, С одной стороны, кража серьезная, ибо вещь уникальная; с другой стороны, розыск пустяковый, поскольку вор известен. Во всех случаях, это преступление нужно регистрировать и взять водопроводчика по горячим следам.

– За отличную рубку кого?

– Кого надо, – нелюбезно ответил старик.

– По-моему, никого не надо.

– Для чего же здесь сидите?

– Разве головы рубить?

– Защищать народонаселение, – подсказал старик.

– Защищаем, но по закону.

– Дозащищалисъ, ребятки. Петр Первый из захудалой Московии создал Империю, а вы из Империи сделали захудалую Московию.

Спорившему кажется, что уступить – значит признать поражение. В другой ситуации Леденцов согласился бы во многом. Но логика споривших опрокинута: чем больше правды в словах противника, тем сильнее их взаимное отторжение.

– Во сколько оцениваете саблю? – выбрал майор вопрос подальше от политики.

– В двадцать тысяч долларов. Но суть не в деньгах.

– Сейчас вашим делом займется лейтенант Чадович. Пройдите в восьмой кабинет.

На выходе старик вроде бы споткнулся, хотя не о что – порожка нет. Старик споткнулся о собственный вопрос:

– А почему дверь в РУВД железная?

– Все-таки милиция.

– Говорят, на ночь запирается и есть звоночек?

– Был случай, что вошли к дежурному ночью с автоматами и открыли стрельбу.

– С тех пор вы и боитесь?

– Осторожность.

– Господин начальник, да вы должны окна и двери нараспашку… Не бояться, а вызывать бандитов на себя и бить их на месте.

Майор подошел к окну и открыл форточку.

3

Малый стаж работы сказывался даже в пустяках. Чадович просматривал архивные бумаги и споткнулся на непонятку: Бомж и 3. Аббревиатура «бомж» теперь и ребенку известна – без определенного места жительства. Но что значит цифра «3»? Осенило не сразу: это не цифра, а буква. Без определенного места жительства и занятий. Слово «занятий» отмерло, потому что работать стало не обязательно. Человек рождается для счастья, а не для работы. Майор Леденцов утверждал, что моду не работать мы переняли от американских негров – у них можно получать пособия и ничего не делать.

Вошедший старик оглядел большой кабинет с четырьмя пустыми столами, за которыми никого не было. Правда, за одним сидел парень с русыми кудрями до плеч и безмятежно-голубыми глазами, который оперативником никак быть не мог. Но он сказал:

– Ко мне, ко мне.

Все-таки оперативник, потому что потребовал паспорт, заставил рассказать все заново, на машинке отстучал три листка текста и задумался. Не о том, как поймать водопроводчика… Даже если тот успел саблю сбыть, дело не стоило выеденного яйца. Проблема в другом…

– На сабле зарубки есть?

– Какие зарубки? – удивился старик.

– Ну отметки…

– О чем отметки-то?

– Об отсеченных головах.

Чадович надеялся, что уголовное дело сейчас лопнет, не начавшись; старик встанет и обиженно уйдет. К полковнику, с жалобой. Но старик ухмыльнулся философски:

– Сцепление всего со всем неизведано.

– Оно, конечно, – согласился Чадович.

– Допустим, не будь этой сабли, не сидел бы ты сейчас в должности оперуполномоченного.

– А где бы я сидел?

– Нигде бы не сидел, а вкалывал бы на господ да спал бы в ночлежке.

Чадович улыбнулся: он любил упертых стариков. Но упертому старику нужна сабля. Начинать надо с обыска у водопроводчика. Впрочем, тот мог выдать ее и без обыска. Надо ехать. Дежурная машина подвернулась…

В пути лейтенант пытался отогнать неясно липнувшую мысль, вроде паутины на глазах. Он посматривал на старика: не от него ли ползут сомнения? Не от него. Чадович сообразил, что показалось ему странным – тонкая труба, с которой пришел сантехник. Зачем? Его же пригласили починить кран…

Они прошли в жилконтору. Дежурная обрадовала!

– А у нас работает только один сантехник – Ботвиньев.

– Где он?

– Сейчас вызвоню.

Ботвиньев оказался мужиком средних лет, в комбинезоне, с красновато-равнодушным лицом. Оперативник представился, надеясь в это лицо внести некоторую сумятицу: ни красноты не прибавилось, ни равнодушия не убавилось. Видимо, орешек не простой. Чадович сурово вопросил:

– Гражданин Ботвиньев, были вчера в квартире номер восемнадцать?

– Нет, не был.

– Как же не был? – взвилась работница жилконторы. – Я же лично тебя направила!

– Направила, – согласился Ботвиньев довольно-таки спокойно. – Но я не дошел.

– Почему?

– Что-то меня отвлекло.

– Что же? – вмешался оперативник.

– Не помню… Кто-то из жильцов.

В туповатой тишине, когда всем нечего сказать, прозвучал уверенный голос старика:

– Это не он.

– То есть? – удивился Чадович.

– Другой был. Небольшого роста, щупленький, мелкозубый, прыткий…

Туповатая тишина как бы покрепчала. Лейтенант глянул на работницу жилконторы. Та пожала плечами:

– Заявка была выполнена, жилец больше не обращался.

Детектив на мелком месте. Но следователь прокуратуры Рябинин говорил, что сложность расследования зависит не от количества трупов и не от ценности украденного, а от загадки. Чадович придвинулся к сантехнику на минимальное расстояние – на этом расстоянии очень неудобно смотреть друг другу в глаза. Поэтому сантехник взгляд отвел и даже повел его подальше, в угол жилконторы.

– Ну? – спросил оперативник.

– А чего?

– Будем чегокать или поедем?

– Куда поедем?

– В РУВД, в следственный отдел.

– Товарищ опер, зачем ехать? Хотел воду перекрыть, да бабе надобно родить. Семечки! Шел по вызову, а в сквере мужичок попросил закурить. А потом пивка предложил. И водочка у него нашлась. Развезло меня, как горячий студень. Он и предложил сходить в квартиру заместо меня. А я заснул на скамеечке. Вот и вся казуистика. Мы частенько друг друга подменяем.

– Раньше-то его в жилконторе видел?

– Не приходилось.

– Какой он из себя?

– Старик верно его нарисовал: небольшой, щуплый, мелкозубый, прыткий.

– Говорил он: кто, что, откуда?

– Мы не разговаривали.

– Почему же?

– Так ведь выпили…

Чадович представил, как он доложит майору, что одним глухарем стало больше – квартирная кража.

4

Обернутая белой тканью, затянутая в полиэтилен, оклеенная скотчем сабля походила на почтовую бандероль необыкновенно узкой и длинной формы. Они и сидели в зале почтового отделения. Голливуд заговорил, видимо, уже сказанное не раз:

– Адрес запомнил, звать Альберт Витальевич. Очень крупный коллекционер, хорошо известен за рубежом. Любит точность. Велел быть ровно в двадцать ноль-ноль. С тобой за работу расплатится сразу…

– А с тобой? – рискнул Челнок на вопрос.

– Васек, ты можешь пролезть в любую форточку… Но есть такие форточки: пролезть пролезешь, а обратно не вылезешь.

– Понял, Андреич.

Голливуд все-таки решил немного объяснить:

– Если нас вместе увидят, то всем делам конец.

Челнок заметно преобразился. Точнее, это сделал пиджак. Длинный, чуть ли не до колен, наверное, для увеличения роста; из грубой двойной ткани с пуговицами от ширинки до подбородка; цвета импрессионистского, где сочетались все оттенки, кроме красного, и сочетались не мягко, а крупными мазками; может быть, под пиджаком рубашка и была, но ей неоткуда было выглянуть на свет божий.

– Иди, – велел Голливуд…

Челнока принимали на кухне. Мебель эмалевого покрытия под слоновую кость. Ламинированный пластик. Мойка из цветного фрагренита… Метлахская плитка…

– Про тебя Голливуд рассказывал, – сообщил Альберт Витальевич глухим зажатым голосом.

Наверное, от огромной груши, которую он чистил и ел, не предлагая гостю, от хозяина текло спокойствие, от его светлых широких глаз, от неспешных движений, от белесо-лысой головы… Видимо, он был пузат, потому что носил свободную светлую поддевку, похожую на китайский китель.

– Нынче современность, – сказал он, хотя Челнок и не спрашивал, что нынче.

– Ага, – все-таки согласился он.

– Ты принес мне свою саблю…

– Она не моя.

– Цыц! Мне не важно, где ты ее взял. Я занимаюсь частным бизнесом. Гражданин приносит мне вещь, я покупаю и перепродаю. А откуда эта вещь, меня не касается. Ты, небось, подумал, что скупаю краденое?

– Ничего я не подумал, – соврал Челнок, потому что все-таки думал, где бы выпить граммов сто – двести.

– Молодой человек, скупать краденое я не могу по одной объективной причине: я беру только раритеты, а частники хранят их в своих квартирах как зеницу ока.

Альберт Витальевич отсадил от груши кусок размером с сигаретную пачку. Челнок решил, что это ему, гостю, поскольку нерезаным он в рот бы не вошел. Но кусок вошел, ему, хозяину. И не только вошел, но и не мешал говорить:

– У высшего и среднего класса тусовки, клубы, «Мерседесы», турпоездки… А чувствуют, что их жизнь проходит мимо. Почему?

– Потому что по телеку хреновые передачи.

– Потому что все проходит, кроме чего?

– Кроме денег, – догадался Челнок о вечном.

– Все проходит, кроме раритетов, – объяснил Альберт Витальевич.

Челнок непонятливо молчал. Хозяин откуда-то из-за спины достал небольшую бронзовую фигурку мальчика и показал:

– Что это?

– Фигура.

– Бронза. Ей лет без счету, она вечна. Я и говорю: хочешь остановить время – собирай раритеты. А красота?

Оттуда же, из-за спины, он достал футляр, видимо, для часов.

– По-твоему, из чего он сшит?

– Из бархата.

– Не угадал.

– Сплетен из волос.

– Из чьих волос? – теперь удивился хозяин.

– Любимой женщины.

– Нет, футляр сшит из кожи. Но чьей?

– Любимой женщины, – настаивал Челнок.

– Футляр сшит из кожи страуса.

Челнок вздохнул тоскливо. Не от жалости к страусу, а от некоторой сосущей пустоты в душе. Альберт Витальевич понял его правильно, поскольку разбирался в более сложных вещах вроде футляров из птиц. Он встал на свои короткие ножки, выловил в буфете бутылку и налил Челноку фужер водки этак граммов на двести. Без закуски: оно и понятно – чтобы градус не портить.

– Челнок, ты мужик?

– Неужели баба?

– Поэтому о моей работе никому ни слова. Уголовного в ней ничего нет, но могут заставить взять патент на частнопредпринимательскую деятельность.

Поскольку Челнок фужер отправил по назначению, то с прихлынувшей энергией заверил:

– Альберт Витальевич, промолчу, хоть в задницу электрический утюг загонят.

– Передай Голливуду, что покупатель на саблю уже есть. А с тобой рассчитаюсь…

И протянул купюру в сто долларов. В душе Челнока затрепетало так, что он высморкался почти слезливо. Хозяин улыбнулся: его расплывшаяся светлая фигура походила на громадную пельменину с ручками-ножками.

5

На второй день Чадович таки доставил сантехника в РУВД для подробной изматывающей беседы. Не мог человек ничего не запомнить о другом человеке, прообщавшись с ним час. Допустим, пили, и сознание затуманилось… Но это потом, когда уже взяли по второму-третьему стакану… На первых же порах водка, наоборот, все чувства обостряет – это Чадович знал по своему малому опыту. По своему опыту, но перед ним сидел человек иного опыта и другого возраста. Поэтому сперва надо узнать – кто перед ним?

– Итак, Ботвиньев, у вас десять классов?

– При чем это?

– Среднее образование, а пьете.

– И с высшим пьют.

– Да, но с высшим закусывают.

– Какая тут связь?

– Если бы закусили, то свою работу чужому водопроводчику бы не передали.

– Случайное стечение обстоятельств.

Его широкое лицо из красного сделалось бурым: от подвальных ли холодов, от волнения, от пива? В конце концов, не исключалась версия о сговоре двух сантехников, и Чадович впервые подумал с решимостью, что надо уходить туда, где происходят крупные события. Бандитизм, наркота, убийства… А здесь ничего, кроме разбора пьянок, драк да мелких кражонок, не будет. Погрязнешь. И у него вырвалось почти по-дружески:

– Работаю недолго… Бутылкой по голове, кулаком по морде, вынес телевизор, обчистил машину…

Лейтенант умолк, споткнувшись о логику. Он же работает над раскрытием серьезной кражи уникальной сабли. И все-таки Чадович мысль закончил:

– Натуральный бомжатник.

– Это, опер, зря. В нашем районе выходит газета «Новые горизонты».

– К чему говоришь?

– Я в ней сотрудничаю.

Гаечный ключ свободно представлялся в толстых пальцах сантехника, но авторучка, уж не говоря про компьютер… Придавив улыбку, лейтенант спросил:

– Наверное, статьи о протечках?

– Зря, опер, губы кривишь… Я сочиняю афоризмы.

– Но все-таки о санузлах? – уже откровенно улыбнулся Чадович.

– Почему же… Обо всем.

– И про милицию?

– Пожалуйста… «Был опером, был ментом, был лейтенантом, а человеком никогда не был».

– Хамишь, Ботвиньев, – резиново улыбнулся Чадович.

– Сами просили. Могу и рекламу.

– Ну, про парфюм?

– «Наша туалетная вода имеет устойчивый и нежный аромат, как в туалете».

Даже малый сыскной опыт Чадовичу подсказал, что виноватый так свободно себя не ведет. Оставалось говорить о деле.

– Ботвиньев, опиши мужика подробнее.

– Я уж это делал. Маленький, неказистый, соплей перешибешь.

– Раньше его видел?

– Нет, впервые.

– В вашем деле он разбирается?

– Да, сечет. У него инструмент был.

Сантехник замешкался и взглядом поискал ответа на лице оперативника. Выждав, Чадович спросил:

– Что?

– Не пойму, зачем у него был кусок трубы метра в полтора…

Лейтенант знал зачем – спрятать саблю. И все-таки непонятно, почему в сознании Ботвиньева не зацепилось ни крохи информации. Сидели, пили, чокались, трепались… И ничего?

– Ботвиньев, как же ты домой попал?

– На автомате.

– Не помнишь?

– Лейтенант, афоризм в том, что до встречи с этим коротышкой я вдел пару стаканов сухонького. А то чего бы я стал его вином угощаться?

Чадович силился вспомнить занятия до психологии. Давались какие-то советы, рецепты, рекомендации… Ведь что-то осталось в пьяном сознании, в уже протрезвевшем сознании? Надо только зацепить. Каким-нибудь близким словом или темой, о которой они могли беседовать… Намеком, что ли?

– Ботвиньев, а трубу он куда дел?

– При себе держал.

Лейтенант понял, что тянет пустышку, а ему еще надо объездить всех лиц, кто собирал холодное оружие или привлекался за его ношение.

Зацепить память…

– Ботвиньев, а этот сантехник фамилию Буденный упоминал?

– Упоминал.

Лейтенант покрепче сцепил пальцы рук, чтобы придушить зачатки надежды, словно они, зачатки, зарождаются в пальцах. И ждал, боясь спугнуть. Но сантехник молчал, тоже выжидая.

– Значит, упоминал?

– Ага.

– В каком контексте?

– Чего?

– В связи с чем?

– О покойниках плохо говорить не положено.

– Гражданин Ботвиньев, вы на допросе…

– Должен всем остался. И мне сотню.

– Кто? – удивился лейтенант настолько разбуженной памяти водопроводчика.

– Буденный.

– Который похоронен на Красной площади?

– На Красненьком кладбище, бывший техник-смотритель. Только он брешет: не Буденный он, а Буденнов.

6

Следователь прокуратуры Рябинин просматривал свежие газеты. Сговорились они, что ли: взрывы, убийства, пожары, кражи… Казалось бы, ему, имевшему к подобным делам почти ежедневное касание, все это приелось и обрыдло. Но Рябинина то злость дергала, то недоумение. Особенно раздражала какая-то социальная неграмотность журналистов. Кражи, убийства и всю общественную неразбериху они объясняли материальными нехватками…

Если бы. Ну, разделим все поровну, дадим каждому… и что? Наступит социальный мир? Да ни на йоту, потому что нельзя забывать про человеческую натуру.

Он забросил газеты на сейф и уже в который раз за свою жизнь пришел к выводу, что политика не для него, много юристов ушло в политику, но не он. В политике не нужны ни разум, ни мысль, ни логика… Там герои, толпа, митинги, жертвы… В политике все держится на вере, а вера – это религия.

В кабинет шагнул невысокий плотный человек с рыжевато-белесой головой. Время не шло – время неслось. Давно ли эта голова сияла свежеплавленой бронзой без всякой примеси светлого алюминия? Бронза тускнела, алюминия прибывало… Лишь крепкое лицо майора не меняло зеленоватого отлива глаз.

– О чем мыслим, Сергей Георгиевич?

– О бренности.

– Чьей?

– Прежде всего, своей. Старею и поэтому уже многого не понимаю.

– Сергей, конкретнее, – предложил Леденцов, усаживаясь для неспешного ответа.

– Сижу в кабинете. Входит симпатичное юное существо женского полу и просит одолжить клею. Догадайся, для чего?

– Наркоманка, нюхать.

– Нет.

– Конверт заклеить?

– Нет.

– Лекции подклеить?

– Нет, колготки.

– Что «колготки»?

– Подклеить.

– И что тебя расстроило, Сергей?

– Время, как оно изменилось. А?

– Сергей, я после дежурства и не сразу врубаюсь…

Рябинин присмотрелся: лицо не такое уж и крепкое, неотглаженно-помятое, брито-недобритое, а отлив глаз зеленовато-мглистый. Пришлось объяснить:

– Боря, мог ли я, восемнадцатилетний, незнакомую пятидесятилетнюю женщину попросить, к примеру, заштопать мне брюки?

– И что ты сделал?

– Посоветовал в следующий раз снять колготки и нести мне.

Они посмеялись. Майор заходил к следователю и без дела, но не после дежурства. Поэтому Рябинин поторопил:

– Боря, выкладывай.

Майор рассказал историю с редкой саблей, про буденновскую надпись, про ее музейную ценность. И стал ждать рационально-оперативных советов, Рябинин поморщился:

– Боря, я не люблю коллекционеров.

– Они же не деньги копят, – удивленно заступился за них майор.

– Упертые они в одну точку.

– Что плохого?

– Жизнь-то, Боря, многоточечна.

Леденцов понял, но не воспринял. Коллекционер – увлеченный человек, И хорошо: лишь бы не пил и не нарушал Уголовный кодекс. Но оперативник видел по живости лица следователя, что тот готовит аргумент развернутый.

– Боря, я расследовал факт самоубийства Марины Гурья-новны Муртазиковой. Довел ее брат, хотя доказать я этого не сумел. Вернее, не успел. Братец владел уникальной коллекцией янтаря. Оценивалась в миллионы. Государство предлагало взять в музей. Не отдал.

– Страсть, – определил Леденцов.

– Боря, сумасшествие. Он питался капустой с картошкой и всю жизнь носил пальто из кожи животного, вымершего в ледниковый период. Все деньги шли на янтарь. Спал тревожно, урывками, хотя поставил все мыслимые и немыслимые запоры. Не женился: а что, если девушка идет замуж не за человека, а за янтарь? Получалось, что не у него была коллекция, а он был у коллекции.

– Ну, а самоубийство?

– Его сестра нечаянно разбила янтарного слоника, в котором застыл не то муравей, не то пчела. Ценный экземпляр. Муртазиков на нее так взъелся, что она в петлю…

– И чем кончилось?

– Как-то Муртазиков пришел домой и скончался на месте от разрыва сердце – украли коллекцию.

– А запоры?

– Двойные особые двери из слоеного металла, пятый этаж, не последний, решетки на окнах…

– Тогда как же?

– Сняли квартиру под ним и взрезали потолок.

Следователь понимал, что майору нужны не мемуары, которых у него своих под завязку. Рябинин давно стал уличать себя в профессионализме, в худшем его варианте, когда вместо размышления выхватывается готовая болванка, которых за долгую работу накоплено. Надо подумать о коллекционерах, а зачем, если вспомнилось янтарное дело?

– Боря, попадались мне коллекции холодного оружия, огнестрельного и даже артиллерийского… Один «черный следопыт» откопал в болотах пушку, разобрал и дома собрал. А чистых коллекционеров-сабельников нет.

Следователь догадался о подоплеке майорского беспокойства. Бывали кражи покрупнее и поценнее. Видимо, раритетная сабля принадлежала человеку заслуженному, который пожаловался руководству ГУВД. Теперь с Леденцова не слезут.

– Боря, ищи, конечно, через коллекционеров, но саблю заказали из-за бугра. Если она уже туда не уплыла.

– Почему так думаешь?

– За рубежом русское искусство и советская символика идет влет.

– Сабля-то?

– Сабля, которой Буденный рубил головы. Да ее повесят на статую Свободы.

7

Голливуд избегал тихих мест, поэтому они встретились на людном перекрестке. Хотя Челнок был в приличном пиджаке, правда, аляповатом, но стоять рядом с Голливудом он стеснялся: не гуляют вместе овчарки с болонками. По слегка увеличенному и торчавшему носу напарника Голливуд догадался, что вечер у того прошел продуктивно. Спросил же о другом:

– Водопроводчик тебя запомнил?

– Он не Штирлиц. Выжрал почти литр паленой водки на месте события и уснул.

– Хочу предупредить: если сам будешь злоупотреблять, то умножу тебя на ноль.

– Андреич, я что – отмороженный? Выгоды своей не понимаю?

Зря они стояли на тротуаре. Не ментов Челнок опасался, а девок. Каждая вторая смотрела на Голливуда, как будто он оттуда, из Голливуда, и приехал именно за ней. И то: каштановые волосы тремя волнами, глаза ясно-синие, шрам мужественный… И без очков видно, что в карманах его шоколадной куртки лежит иностранная валюта. Такие фигуранты запоминаются, а на хрена кошке телескоп?