Текст книги "Искатель, 2003 № 04"

Автор книги: Станислав Родионов

Соавторы: Журнал «Искатель»,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

– Брось нож!

– Гелюшка…

– А руки на стенку!

– Подсадная, значит? – прошипел Голливуд.

Сознание Чадовича не поспевало за поступавшей информацией. Он водил взглядом по их лицам, стараясь проникнуться ситуацией. Голливуд за информацией поспел: отвлекающим размашистым жестом бросил нож на пол. Геля нагнулась. Голливуд прыжком толкнул дверь в соседнюю комнату и заперся с той стороны.

– Ломай дверь! – приказала Геля.

– Теперь ему не уйти.

– Первый этаж…

В подтверждение его слов где-то зазвенело разбитое стекло. Лейтенант ринулся в переднюю, чтобы выскочить на улицу в погоню. Но в дверь стучали. Чадович открыл, оказавшись лицом к лицу с Леденцовым и Оладько.

– Теперь не догонишь, – равнодушно заметил майор.

Даже такие невероятные метаморфозы, как превращение уголовницы в союзника, Чадовича не успокоили: выходило, что он второй раз упускает преступника. Сперва того, маленького, теперь самого Голливуда. Леденцов спросил Гелю:

– Майор, не задохнулась?

– Дырок-то много насверлили, – ответила она лениво.

Оладько подошел к закрытой двери и подергал. Ее сразу же открыли с той стороны. Вышел нестарый мужчина, ниже среднего роста, с животиком и с бледно-плешивой головой, в подтяжках. Он щурился на яркий свет и оглаживал помятое лицо.

– Что такое? Кто вы?

– Уголовный розыск. А вы кто? – спросил Леденцов.

– Альберт Витальевич, коллекционер. Здесь живу.

– А кто такой Голливуд?

– Шапошный знакомый, продает мне раритеты.

– Откуда берет?

– Скупает у населения. Я не вникаю.

– Альберт Витальевич, вы спали?

– Да.

– Как же Голливуд вошел в квартиру?

– У него свой ключ.

– У шапочного-то знакомого?

– Понимаете, общий бизнес.

Чадович смотрел на женщину-майора и вспомнил, где ее видел – в ГУВД на совещании. Конечно, она: распущенные волосы, цвета жидко-карей глины, и глаза, цвета густой глины с блестками.

– Альберт Витальевич, а что это за гроб? – продолжил майор.

– Саркофаг, Голливуд доставил.

– Зачем?

– Для мумии.

– А где мумия?

– Должна быть в саркофаге.

– Там нет.

– Значит, обманул подлец.

Чадович не улавливал ситуации. Он просто чего-то не понимал. Ну, у майора лицо всегда с хитринкой. А почему Оладько кривит губы, будто смешком подавился? Даже майорша почему-то ухмыляется надменно? И действительно, что должно быть в саркофаге, и если должно быть, то где оно?

– Альберт Витальевич, а где же Голливуд возьмет мумию? – допытывался Леденцов.

– Его проблема.

– Куда он все-таки делся?

– Вышиб стекло и выскочил. Знаете, я и проснулся от звона. Ничего не понял, а вы уже тут…

Как показалось Чадовичу, дальше началось не то театральное представление, не то сумасшествие, не то все разом опьянели. Леденцов, майор, которому, говорили, скоро дадут подполковника, сел рядом с коллекционером, слегка обнял его и ласково спросил:

– Голливуд, где ты взял мумию?

– Какой Голливуд? Господь с вами!

– Может быть, и верно, ты дьявол с копытами?

– Гражданин начальник, что вы имеете в виду?

Майор, не Леденцов, а другой майор, дама, подошла к хозяину квартиры и, как показалось Чадовичу, лениво потянулась со словами:

– Нет, Голливуд, не поеду я с тобой за границу.

Из комнаты, где спал хозяин, вышел капитан Оладько с набором странных предметов, похожих на кучу старья. Леденцов принялся их сортировать.

– Парик, бородка, усы, баночка с кремами, которыми лепил шрам… А это – ортопедическая специальная обувь со шнуровкой и на пробке, которая увеличивала его рост. На сколько сантиметров, Голливуд?

Тот не ответил. Все смотрели на него, как в зоопарке разглядывают диковинное животное. И в этой тишине голосом негромко-надрывным Леденцов выдавил:

– Челнока, своего товарища не пожалел…

– А где Челнок? – как бы спохватился лейтенант Чадович.

– Голливуд сделал из него мумию.

– Требую адвоката, – отчетливо произнес Голливуд.

– Ага, о правах человека вспомнил, – вроде бы обрадовался майор. – Ребята, прописки у Голливуда нет, жены нет, паспорт подложный, он нигде не значится… Едемте в пансионат! И сделаем из него то же самое.

– Что сделаем? – забеспокоился Голливуд.

– Зажарим тебя до состояния мумии.

49

Следователю прокуратуры Рябинину пришлось осматривать два места происшествия: квартиру коллекционера и пансионат. Гора протоколов, множество возникших оперативных вопросов… УПК обязывает вещественные доказательства приобщать к протоколу осмотра и обыска. А что делать с саркофагом? Попробуй его приобщи. А жаросушильное устройство в пансионате? Вся надежда на киносъемку.

У Татьяны, старшего оперуполномоченного из аппарата ГУВД, Рябинин спросил:

– Почему в гроб не полез Леденцов? Женщину сунул…

– Вдруг Голливуд оказался бы в пансионате? А я пришла якобы дать ответ на его предложение о загранице.

– Неужели мумию из саркофага сама тащила?

– Брр! Оперативник вынул, а я в этот гроб флакон духов плеснула.

Мумию извлекли из сарая. На черное обугленное лицо с вылезшими белками глаз смотреть избегали: только Чадович грустно постоял над неузнаваемым Челноком, простив ему хитрость, с которой тот бегал от него. Мумию отправили на судмедэкспертизу. Голливуда в наручниках отвезли в изолятор временного содержания – допрос впереди.

И, как бывает после долгой изнуряющей работы, они обессилели. Хотелось повалиться тут под соснами на вересковые кустики и смотреть в осеннее небо, дышать сосной и принюхиваться к далекому запаху багульника. Общее настроение выразил Леденцов:

– Что, пикник?

– Только подальше от пансионата, – подсказала Татьяна.

Такое место нашлось – на бережку, с которого были видны кувшинки в озере, недобранные отдыхающими. Брезент, два сухих сосновых обрубка и один пень сложились в столовое место. Капитан Оладько съездил в ближайший магазин, а Татьяна это столовое место превратила в застолье.

Выпили традиционные рюмки: первую за успех завершенного дела, вторую – за погибших товарищей, третью – за женщин, точнее, за единственную тут женщину. Закуска была разнообразной, но сплошь консервированной, включая банку маслин. Оперативники взялись за свиную тушенку, Рябинин за рыбку, а Татьяна скушала одну маслинку.

– Как же ты все-таки вышел на Голливуда? – спросил Оладько Чадовича.

– Случайно, – хмуро буркнул лейтенант.

– Нет, множество случайностей, например, с Челноком, в конце концов сложились у тебя в закономерность, – подсказал Рябинин.

– А вот вы как на Голливуда вышли? – нелюбезно поинтересовался Чадович.

Рябинин понимал его обиду. Получалось, что шло два параллельных розыска; выходило, что лейтенант мог бы и не гоняться за Голливудом на велосипеде.

– Лейтенант, мы все работаем по версиям. Ты по одной, я по другой. Никакой информации не скрывал… Голливуда я вычислил.

Не то чтобы следователю не поверили… Общее сомнение выразил Оладько:

– Такого зверя и компьютеру не вычислить.

– Компьютеру нет, – засмеялся Рябинин. – Голливуд кто? Главным образом мошенник. Сколько в городе судимых мошенников?

– Несколько тысяч, – вставил Леденцов.

– Верно. Но Голливуд мошенник крупный. Отбрасываю всех мелких.

– И крупных много, – опять заметил Леденцов.

– Голливуд совершал мошенничества оригинальные. Значит, отбрасываю все заурядные. И последнее: Голливуд перевоплощался. А таких набралось человек пятнадцать…

– Прилично, – заключил Оладько.

– Мне выделили пятнадцать оперативников – на каждого подозреваемого.

– Все-таки как на него выйти, если нет ни адреса, ни прописки? – не понимал Оладько.

– Помог хороший портрет, который мы показали всем таксистам. А пешком Голливуд не ходил. И вот звонок от водителя: похожий тип приехал на такси и вошел в национальную библиотеку. Тут уж подключилась Татьяна, майор, фамилию ее нам знать не обязательно.

– Можно было проще, – удивился Чадович. – Пустить за ним «хвост».

– Лейтенант, неужели такой зубр, как Голливуд, не засек бы «хвоста»?

– Взять бы его сразу, – не сдавался Чадович.

– И остаться без улик? Квартиры его не знаем, соучастников не знаем, заграничных планов не знаем, никто бы его не опознал без парика и прибамбасов.

– Да, а теперь в его квартире засада, – подтвердил Леденцов.

– Канал сбыта неизвестен, – заметил Оладько.

– Впереди допросы.

– Голливуд не скажет.

– Рябинину скажет, – заверил Леденцов.

В наступившей тишине где-то цокнуло. Они подняли головы: малую толику синего неба пересек почти огненный прочерк – белка прыгнула с сосны на сосну. Все почему-то улыбнулись и подняли стаканчики, которые оказались наполненными сами собой. Они и опрокинулись по назначению самопроизвольно.

– Кстати, о признании вины, – заговорил Рябинин. – Был у меня парень, изнасиловал женщин пятнадцать, но не признавался ни в одном эпизоде. А очень любил читать. Принес я в камеру пару блокнотов и предложил ему описать все в форме романа. Сперва отказывался, потом начал, увлекся… Я эти блокноты приобщил к уголовному делу.

– Рябинин до сих пор работает без компьютера, – оповестил Леденцов.

– Толстой тоже жил без компьютера, – буркнул следователь.

– С компьютером написал бы втрое больше, – разъяснил Оладько.

– Сергей Георгиевич, говорят, парапсихологи создали «Бюро регистрации предчувствий». А где регистрировать чувства?

– В ЗАГСе, – подсказала майор.

Леденцов поднял руку, призывая выслушать важное сообщение. Все притихли, только Оладько своими лошадиными зубами грыз неизвестно откуда взятую кость.

– Господа офицеры, майор Татьяна прибыла к нам из Москвы.

Она сидела на пеньке и улыбалась природе, потому что ее ореховые глаза, похоже, были родом отсюда, от бурой коры сосен, от рыжих белок и желтой травы. Ее московское происхождение оперативников почему-то обрадовало. Чадович сразу же спросил:

– Пишут, что в Москве строят сити. А стриты и прочие авеню будут?

Оладько тему развил:

– В американских ситях много негров. Как Москва выйдет из положения: негров завезет из США или сама наплодит?

– Отставить политику! – рявкнул Леденцов. – Товарищ майор, какую предпочитаете тему?

– О любви, – призналась Татьяна.

– Начинай треп о любви! – приказал Леденцов.

Опера набиты историями, как телевизор деталями. Если толковому писателю просидеть с ребятами сутки, то смог бы выдать том под названием «Тысяча и одна криминальная ночь». Но приказано о любви.

Первым по старшинству заговорил Рябинин:

– Раненый пережил в больнице клиническую смерть. Жена взяла об этом справку. Он вылечился, вышел, а жить негде – жена выписала его. Говорит, коли помер, иди на кладбище.

– Вот тоже история, – вспомнил Леденцов. – У старшины Васюхина жена никак не могла дать ему наследника. Врачи обвинили его в несостоятельности. И вдруг родила. Старшина взъярился: мол, от кого? Жена призналась: от витафо-на.

Они посмеялись, но Оладько все-таки уточнил:

– Витафон-то кто?

– Иностранец, – подсказал Леденцов.

– Тогда и я знаю любовную историю про этого старшину. Завел он собаку, кобеля, а тот домогается хозяина.

– Как это домогается? – выразил общее непонимание Леденцов.

– Сексуально. Напрыгиваег на хозяина, хоть на улице, хоть при гостях.

– Про любовь достаточно, – решил Леденцов.

– Товарищ капитан, я хотел про Камасутру, – попытался высказаться Чадович.

– Потом, Володя, между нами. Послушаем нашу гостью…

– Ребята, завидую вашей дружбе…

Леденцов, как старший по званию, поцеловал Татьяну в щечку; Оладько, как следующий по званию, капитан поцеловал в другую щечку; Чадович, который обнахалился со своими кудрями, поцеловал в губы. Рябинин не целовал, поскольку штатский, хотя его звание советника юстиции тянуло на подполковника.

Вдруг обнаружилось, что водки осталось на последние рюмки. Рябинин поднял и начал прощальный тост:

– Ребята, я говорить буду долго, но умно. Я, следователь прокуратуры по особо важным делам, советник юстиции, провозглашаю этот тост не ради законности. Попадет Голливуд к Фемиде. И начнутся адвокаты, жалобы, суды присяжных, протесты, права человека… И если я при расследовании допущу ошибку, то Голливуда оправдают на законных основаниях. Не дурь ли? Поэтому пью я не за законность, а за справедливость!

Леденцов добыл водки еще на один, последний персональный тост за Татьяну, красивую женщину и храброго оперативника, и уж совсем невдомек, где сама Татьяна нашла водки на самый-самый последний тост:

– Ребята, как с вами хорошо…

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ

ПРОДОЛЖЕНИЕ РУКИ

Когда я зашел за своим другом, адвокатом Феликсом Вицей, тот все еще вертелся перед зеркалом, разглядывая свое отражение, одетое в отлично скроенный темно-синий костюм.

– Никак не пойму, – сказал Феликс, заметив, наконец, мое присутствие, – подойдет он мне на зиму или нет.

– Только купил, как я понимаю?

– Да, разумеется, – пробурчал он, не отрываясь от зеркала. – Сейчас только заметил, что он странно как-то на мне сидит. Не пойму, что… – Феликс повернулся ко мне и спросил, неожиданно вспомнив мое замечание: – Ты меня видел в бутике?

Я покачал головой.

– Использовал свои дедуктивные способности. Ты не спорол нити с плеч пиджака. Наверное, поэтому он и сидит на тебе привычно, как на вешалке.

Феликс чертыхнулся, пошел за ножницами.

– А что ты такой странный фасон приобрел? – поинтересовался вдогонку я. – Полы без разрезов.

– Итальянский, – ответствовал он. – Хочу случиться держать руки в карманах во время выступлений. Я уже обратил внимание, что выгляжу несколько странно, обращаясь к залу, – более всего в это время похожу на памятник Ленину. А легкомысленный вид адвоката, сам понимаешь, может повредить подзащитному. Присяжные посчитают доводы неубедительными… да и меня самого, пожалуй, тоже.

Феликс вернулся и вновь примерил пиджак.

– Да, так лучше. Немного великоват, но я под него надену две жилетки. Полагаю, общего впечатления это не испортит.

Он полез в шкаф за жилетками, чтобы освоиться во всем сразу, и, не высовываясь, спросил:

– Ты что-то рановато. Еще час до начала вечеринки. Или что-то переменилось?

– Нет, ничего. Мехлисы просили меня прибыть до приезда гостей, помочь. А я заодно решил зайти за тобой, памятуя о твоей привычке все время опаздывать.

– Только не в зал суда! – Феликс снова устремился к зеркалу. Свой костюм он дополнил, как было обещано, двумя жилетками: высокой, под горло, костюмного цвета, и обычной темно-бежевой с глубоким вырезом и светлыми «огурцами». Ворот рубашки украсил шейный платок, узел которого был заколот золотой булавкой. Феликс терпеть не мог галстуки, именуя их не иначе как удавками, и любыми способами старался избежать их: повязывал платки, ленты, надевал цепочки с печатками и только в крайнем случае соглашался на «бабочку». – Опоздание адвоката – последнее дело. Пусть лучше опоздает мой клиент, нежели я, или не явится вовсе. И пусть он выглядит как угодно, но я должен иметь вид. Случаются дела, где это может сыграть главную роль. Год назад так и случилось.

Признаюсь, я не люблю встревать в семейные отношения: дрязги меж родственниками длятся долгие годы и уже одним этим способны истощить нервную систему самого стойкого человека. Особенно адвоката, принявшего по долгу службы или за вознаграждение одну из сторон конфликта.

Но случай, о котором я хочу рассказать, был исключением из всех известных правил, разрушившим твердокаменные каноны семейных ссор. С самого начала дело представлялось каким-то абсурдным; было в нем больше от театральной постановки, нежели от реальной драмы жизни. И все же… Впрочем, судить тебе.

Это произошло год назад, как раз в начале весны. Ясные погожие деньки, голубое небо, первые цветки подснежников…. Идиллия, распространившая свое влияние и на человеческие отношения, внесла внутрь бетонных коробок, казалось бы, недоступных зову природы, тишину и покой. Число преступлений, регистрируемых в городе и особенно его окрестностях, резко снизилось, а что до убийств, так они на какое-то время – неделю или больше – и вовсе прекратились. Как туг было не радоваться, хотя и ненадолго, многих это лишило привычной работы.

И вот, посреди этой миргородской тиши и благополучия, около семи часов бархатного вечера – как гром среди ясного неба – звонок в дежурную часть. Звонили из дома Кищуков: срывающийся женский голос сообщил о покушении на убийство, глава семьи Василий Кищук серьезно ранен, требуется медицинская помощь.

Звонила супруга раненого Зинаида Кищук. Приехавшие милиционеры забрали у нее из рук пистолет Макарова с семью патронами в обойме и явными следами совсем недавнего выстрела. Пистолет принадлежал самой Зинаиде. В отделении она дала первые показания. Этим вечером у них с супругом вышла крупная ссора, впрочем, она была вынуждена сразу оговориться, что ссоры, подобные этой, у них в семье явление нередкое. Однако в этот раз обычная ругань перешла всякие границы, крики обоих Кищуков были слышны даже на улице. Первым не выдержал Василий и вышел из гостиной, где происходила словесная баталия, в спальню. Уходя, он потребовал от жены немедленно собирать вещи, заявив, что только через его труп она будет жить в этом, купленном на деньги его матери, доме. От слов Василий перешел к делу, и сам принялся собирать ее платья, проще сказать, выбрасывал их из шкафа. Когда Зинаида вошла в спальню, вся ее одежда уже валялась на полу.

Она подошла к секретеру, вынула из нижнего ящика хранившийся там пистолет и, крикнув: «Прекрати немедленно!», выстрелила почти в упор. Пуля, как потом выяснили медики, прошла всего в нескольких сантиметрах выше сердца. После этого Зинаида в панике выбежала из спальни и вызвала «Скорую» и милицию.

Рана оказалась неопасной, через три дня больной пришел в себя настолько, что потребовал визита следователя: Василий хотел дать показания. Его отговаривали, он упорно стоял на своем. И в тот же день в больницу прибыл следователь.

То, что он услышал, заставило его усомниться в диагнозе врачей. Кищук явно заговаривался. Нет, больной никоим образом не отрицал возникшую меж супругами крупную ссору, раскаты которой доносились до прохожих, не отрицал и своих слов о том, что выкинет жену на улицу. Однако дальнейшие его показания были прямо противоположны словам Зинаиды. Василий уверял, со всей искренностью собиравшегося идти на поправку человека, что после ссоры он был охвачен отчаянием вперемешку со злостью и, как следствие, запершись в спальне, метался по ней, точно загнанный зверь, рыская по шкафам и серванту, совершенно позабыв, в каком из множества ящиков лежит пистолет. И лишь переворошив все вещи жены, он вспомнил о секретере. Найдя пистолет, он выставил его перед собой на вытянутых руках и выстрелил в грудь.

«Зачем?» – спросил его следователь. Василий, кажется, не понял вопроса, он принялся сумбурно бормотать о том, что этот скандал целиком его вина, что он, распалившись, произнес недопустимые слова: в самом деле, в брачном контракте, заключенном меж ним и Зинаидой, не было оговорено совместное владение имуществом, так что дом принадлежал одному Кищуку. Он видел, сколь глубоко ранили его супругу произнесенные по горячности фразы, он не осмелился просить прощения, он понимал, что не сможет вымолить его и, по большому счету, не заслуживает. Он сам виноват во всем, и во всех прежних ссорах также. Зинаиде же всегда было с ним нелегко, ведь не один раз он поднимал на нее руку. Комплекс неполноценности, бормотал Василий, он всегда хотел быть сильней и доказать ей это во что бы то ни стало.

Следователь ушел ни с чем: записывать показания Кищука он не стал, посчитав их неврозом человека, пережившего сильнейший стресс. Однако Василий не успокоился и продолжал звать к себе следователя. Тот пришел через день и задавал вопросы в присутствии двух врачей, у которых уже консультировался по поводу состояния пострадавшего. Те дали гарантию, что пациент находится в трезвом уме, но согласились присматривать за Кищуком во время расспросов. Больной держался стойко и все же к концу беседы не смог совладать с собой, сильно разнервничался, нагнал температуру и еще около недели провел в боксе. А более-менее восстановив силы, поинтересовался, почему же его не навестила супруга.

Меж тем все это время следствие не дремало. Оставив Кищука поправляться, следователь привлек весь свой отдел на поиск прямых и косвенных доказательств вины Зинаиды для скорейшей передачи дела в суд. Благо та продолжала настаивать на своей версии. Свидетелей ссоры Кищуков было предостаточно – улица напротив их дома во время памятных многим семейных разборок полнилась гуляющими, крики и брань и последовавший за ними звук выстрела слышали и могли подтвердить по минутам не менее десятка человек. Но только с улицы: Кищуки жили одни, и наблюдать за действительно произошедшим в доме не мог никто. Пистолет сохранил на себе отпечатки пальцев обоих супругов, и то, что на спусковом крючке нашлись лишь папилляры Зинаиды, не говорило ни о чем – вошедший милиционер хорошо запомнил то, как держала «Макаров» женщина: так, словно только собиралась им воспользоваться. Проведенная баллистическая экспертиза и анализ пороховых газов на рубашке Кищука оказались лукавыми – с равным успехом стрелять могли оба. Странно, конечно, что самоубийца отставляет от себя пистолет, скорее уж прижимает к груди, странно, но не более того. Может, Кищук и хотел промахнуться.

Результата не было, отдел принялся ворошить прошлое супругов. И в этом им повезло куда больше.

Медицинская карта Василия, изъятая в его поликлинике, дала понять следствию, что Кищук неврастеник, чрезмерно вспыльчивый, импульсивный человек, в свое время лечился в санатории соответствующего профиля, поступив с зачатками паранойи под присмотр тамошних врачей. От мирской жизни он отдыхал там три месяца, после чего был отпущен выздоровевшим, если о подобного рода болезнях можно так говорить. Это случилось десять лет назад, после развода с первой женой и увольнения с работы по сокращению. Кищук около года прожил на обеспечении матери, работавшей и тогда и теперь в МИДе и, естественно, неплохо зарабатывавшей. Он так и не нашел ни работы, ни новой жены. Появившийся после двух последовательных ударов судьбы невроз прогрессировал, и в итоге сама родительница вынуждена была направить свое чадо на лечение. По свидетельству матери Кищука, в течение того года состояние ее сына резко ухудшилось: он редко выходил из дома, больше проводил за чтением газет и перед телевизором и весь день посвящал исполнению каких-то непонятных ритуалов, нарушение которых доводило его до истерики – Кищук в припадке мог поранить себя и поломать мебель. В то время ему было двадцать шесть лет.

Гораздо больше интересного для следствия удалось выяснить о Зинаиде. Брак с Кищуком также был вторым в ее биографии. И закончился он при столь же печальных обстоятельствах, тем более странных в силу недавних событий. Первый муж Зинаиды был старше ее на двадцать семь лет, работал заместителем директора довольно крупного предприятия, приносившего ему стабильный доход в шестизначных суммах, но занимавшего все его время. Через год с небольшим после свадьбы замдиректора скончался от апоплексического удара во время любовных игр с супругой. Всем работникам предприятия было известно о слабом сердце начальника, не составляла исключение и Зинаида, работавшая тогда секретаршей замдиректора по особым поручениям, то есть еще и охранником. В этом качестве она имела право на ношение оружия, имеет и по сей день. Кстати, по свидетельству коллег, с самого момента приема на должность Зинаида принялась строить своему шефу глазки. Как видно, весьма успешно.

Зинаиду спасли от судебных разбирательств два факта – оставшееся неизмененным завещание замдиректора, по которому она не получила ничего, и показания домработницы и шофера, в один голос утверждавших, что супруги жили душа в душу.

И еще одно обстоятельство удалось раскопать следователям. История была совсем давней, еще школьного времени. Зинаиде тогда не исполнилось и пятнадцати. В классе, где она училась, довольно долгое время ходили слухи о ее слишком близкой дружбе с одноклассницей. Поговаривали, что однажды их застали в туалете страстно целующимися, впрочем, оговорюсь сразу, дальше шепотков на эту тему дело не шло. Пока подруга Зинаиды не переметнулась к молодому человеку из параллельного класса. Такое простить оказалось невозможным, Зинаида подстерегла изменницу на вечерней прогулке и жестоко избила ее. Родителям потерпевшей пришлось обращаться к врачам на предмет возможного сотрясения мозга; сама же Зинаида остаток восьмого класса доучивалась в другой школе…

Прямых доказательств, обличающих Зинаиду Кищук в покушении на убийство своего мужа следствию собрать так и не удалось. Однако убежденность в ее виновности, подкрепленная чистосердечным признанием, позволила делу добраться до суда. Василий был в ярости, он только что выписался из больницы и осаждал прокуратуру, но всякий раз получал от ворот поворот – к его мнению прислушиваться не хотели. Тогда он нанял для жены частного адвоката. Выбор его пал на меня.

Ознакомление с делом не отняло много времени, я и так был наслышан о нем и лишь проглядывал четырехтомное собрание сочинений следствия, в котором едва не каждый документ вопиял против моей подзащитной. Обвинение не без оснований казалось серьезным, сыщики собрали все, что им удалось накопать на Зинаиду, и присовокупили к делу. Что же до ее супруга, то почти все свои наработки в этом направлении они благоразумно оставили при себе. Я почти ничего не знал о них, пока не предпринял подобное расследование, проще говоря, сам не принялся перекапывать грязное белье.

Ты меня прекрасно знаешь, дружище, все эти дурно пахнущие сплетни, компрометирующие материалы прошлых десятилетий, все многочисленные выписки из материалов личных дел и медицинских карт, именуемые косвенными доказательствами, казались и кажутся мне отвратительными. По мере сил я пытаюсь бежать их. Но в этом деле, против таких обвинений можно было противопоставить только подобные им. А уж кто кого перебросает грязью – решит суд; тем более что я стремился не к уменьшению срока подзащитной, но к полному ее оправданию.

Да, я надеялся, что из зала суда Зинаида выйдет с гордо поднятой головой. Тем более мои контакты складывались удачно: мне удалось уговорить Зинаиду не вешать на себя всех собак, хоть и с немалым трудом. Прокурор, с которым я встречался незадолго до начала суда, был настроен миролюбиво и признал, что, если Зинаида будет согласовывать свои показания с Василием и существенных противоречий в них не сыщется, суду придется ее отпустить. Как и мне, Виктору, моему старому приятелю, с самого начала не понравилось это дело, но, как говорится, назвался груздем – зачитывай обвинение.

Первое заседание суда неожиданно было перенесено на неделю. Случилось из ряда вон выходящее: Василий неожиданно для всех переменил показания. Теперь он заговорил о покушении на убийство. А предыдущие свои слова объяснял аффективным желанием любящего супруга защитить свою половину. Ныне же он ни с того ни с сего разобрался в сложившихся обстоятельствах – возможно, не без помощи прокурорских работников – и решил не выгораживать более жену. А может, и самостоятельно – к тому времени я неплохо понимал Кищука и предполагал, что подарок прокурору он мог преподнести и по собственной инициативе.

Надо сказать, Зинаида держалась молодцом. Узнав, что ее супруг начал свидетельствовать против нее, она как-то вся сжалась, но не отказалась идти до конца. В ней проснулась злость, смешанная с отчаянной решимостью выиграть дело и надеждой на то, что я не подведу.

Теперь исход дела зависел от упорства сторон и силы красноречия их представителей. Прокурор особенно не церемонился, с самого начала слушания он открыл козыри, поднял все нелицеприятные факты из жизни моей подзащитной, поставив их в порядке нагнетания страстей, добавив кое-что и из истории мужа, пережившего нервный срыв и искавшего утешения у новой жены. Присяжным такая тактика не особенно понравилась, но не согласиться с очевидным они не могли.

Когда пришло мое время в прениях, я первым делом предупредил господ заседателей, что буду пользоваться тем же, что и обвинитель, оружием, правда, той его частью, какую прокурор благоразумно решил скрыть от общественности.

В большей степени мои слова касались Василия. Я пытался доказать, что случившееся есть не покушение на убийство, а попытка самоубийства, причем далеко не первая. Если быть точным, третья, первые две относились ко временам десятилетней давности, когда безработный Кищук проживал со своей матерью. Два раза он вскрывал себе вены, сперва на одной, затем на другой руке, оба раза мать успевала помочь ему. После второго случая она и направила сына на лечение.

Присяжные в этот момент зашумели, а прокурор попытался воспользоваться ситуацией и склонить чашу весов на свою сторону. Он напомнил о пистолете. Для чего, спрашивается, Зинаида хранила оружие у себя дома, как не в качестве последнего средства убеждения. Кищук не раз просил избавить его дом от оружия, полагая, что это не доведет до добра, и он оказался прав в своих подозрениях. Я напомнил обвинителю, что Кищук страдал паранойей, а любое нервное расстройство может дать знать о себе и спустя годы после вроде бы успешного его излечения. Иначе защите трудно объяснить хотя бы факт неожиданной смены показаний потерпевшего. Не говоря уже о засвидетельствованных обеими сторонами фактах рукоприкладства Василия, чем черт не шутит, он мог воспользоваться и оружием.

Шум в зале не стихал долго. Прокурор вынужден был обратиться к той части своей обвинительной речи, где затрагивалась смерть при туманных обстоятельствах первого мужа Зинаиды. Я же, чувствуя нетвердость почвы под ногами, напомнил об отсутствии заинтересованности подзащитной в смерти первого мужа и, как бы между прочим, заметил, что уж что-что, а удар Кищуку точно не грозит. Разве его собственные фантазии.

В сущности, дело зашло в тупик. На аргументы прокурора я выдвигал контраргументы, оперируя теми же материалами, но подавая их в ином ключе. Точно так же действовал и обвинитель в отношении моих доводов. С разных сторон были рассмотрены и брачный контракт, в котором, напомню, каждая из сторон при разводе могла претендовать только на половину совместно нажитого имущества, и завещание, составленное Кищуком уже после женитьбы и оставлявшее после себя все матери. Наличие у обеих сторон временных партнеров – прокурор напирал на то, что они одного и того же пола, – я парировал, записывая это Зинаиде в плюс, ведь уж кто-кто, а муж никак не мог пожаловаться на неисполнение подзащитной своих супружеских обязанностей.

Обмен ударами продолжался в течение всего заседания суда. И, надо сказать, имел определенного сорта успех, ведь всякий раз в зал набивалось столько народа, что мест не хватало и зрители вынуждены были жаться у стен. Оно и понятно, пришедший на это представление обыватель, слушая о нелицеприятном поведении участников, имеет перед собой моральную основу для оправдания собственных грехов, раз уж нечто подобное оправдывает профессиональный юрист.