Текст книги "Гонки на черепахах"

Автор книги: Станислав Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Буревестник

Вернувшись из армии, Максим поступил в школу милиции, а после нее попал в девяносто третье питерское отделение. На их территории, охватывающей большой кусок Выборгской стороны, кроме жилых кварталов находилась полузаброшенная железнодорожная станция.

Город широкими проспектами и новостройками давно продвинулся на север, поглотив оказавшуюся на пути деревню, но оставив нетронутым островок со станцией. Сама станция превратилась из пассажирской в товарную, но вскоре была забыта и городскими, и железнодорожными службами и постепенно ветшала, образовав этакий оазис-наоборот.

Ночной сторож, один на всю станцию, физически не мог контролировать неосвещенную, заросшую деревьями и заваленную разнообразным хламом территорию, а потому по ночам запирался в сторожке – деревянной одноэтажной развалюхе – и мирно спал. Другой похожий домишко, только побольше, использовался как склад мелких невостребованных грузов. Склад был оборудован примитивной сигнализацией, выведенной в отделение, в котором доблестно нес нелегкую службу нынешний инспектор ДПС.

Время от времени на складе появлялись довольно ценные по тем временам товары и хранились там, пока работники станции не находили подходящий повод списать заинтересовавший их груз. Так, согласно документам, здание склада ежегодно успевало пару раз гореть, десяток раз быть затопленным ливнями и вышедшими из берегов реками, его неоднократно разрушали потоки селя, подвижки земной коры, ураганы, а как-то даже сошедшая с Поклонной горы снежная лавина. Вполне естественно, что содержимое склада привлекало и воровскую братию, и однажды, темной осенней ночью туда наведались двое воров, не подозревавших о возможных буйствах стихии в этом бермудском треугольнике.

Вместо того чтобы бороться с сигнализацией, они планировали залезть ночью, спрятаться в каких-нибудь пустых ящиках, дождаться милицейского наряда, а после его отъезда собрать, что будет ценного, и смыться.

Около часа ночи на пульте дежурного заморгала красной лампочкой и завизжала сигнализация.

– Рота, в ружье! – заорал, проснувшись, дежуривший в ту ночь старшина, отставной десантник, почти глухой после контузии. Всего их было пятеро, но трое, наряд, уехали по вызову на единственной целой машине.

– Рота – это только я, а вот ружья у меня нет, – ответил старшине Максим. На третьем месяце службы на учебных стрельбах выяснилось, что его пистолет гораздо чаще дает осечки, чем стреляет, а потому был сдан в ремонт и уже неделю не возвращался.

– Салага! – старшина треснул кулаком по столу, – попробовал бы кто-нибудь у меня забрать оружие!

Настольная лампа испуганно моргнула, вспыхнула и погасла совсем.

Максим пожал плечами.

– Выводи бронетехнику! – скомандовал старшина.

– Так на ней… на нем наряд уехал, – ответил Максим.

Вообще, машин в отделении было три, но одна находилась в состоянии коматозного безнадежного ремонта, а вторую недавно разбил новый водитель, получивший права в армии и впервые в жизни оказавшийся в машине один, без офицера на правом сиденье.

– Макс, подежурь за меня, сил больше нету тут сидеть, – уже миролюбиво попросил десантник. – А вдруг кто и вправду залез, так я хоть оттянусь.

– Нет. Тебя уволят. Дежурный должен сидеть в дежурке.

Одному идти на склад было запрещено инструкцией, да и опасно, а вызывать группу захвата или спецназ можно было только в случае сопротивления. К тому же сигнализация регулярно устраивала ложную тревогу. Оставалось ждать, пока не вернется наряд. Старшина снова захрапел.

Тем временем воры сидят, ждут. Проходит час, никого нет. Два часа. Все тихо.

Сержант снова вызывает своих по радио, но те в эфир не выходят.

Проходит три часа. Четыре. Милиция не едет. Пять часов – скоро утро, люди придут. Воры решают, что сигнализация не сработала, и вылезают из своих убежищ. Но с пустыми руками уходить глупо. Быстро кидают в рюкзаки, что под руку подвернулось, открывают дверь и выходят.

Уже под утро, перед самым концом смены Максим решил все-таки сходить на склад. Будить старшину он не стал, но на всякий случай нацарапал записку о своих планах. Через час вернулся наряд. Бойцы растолкали десантника, который, прочитав записку, тут же отправил их на помощь сержанту.

На земле возле входа на склад виднелись следы борьбы. Под ноги попался сломанный козырек милицейской фуражки. Изнутри раздавались странные голоса и крики. Милиционеры достали оружие. Водитель включил дальний свет. Один из бойцов ногой распахнул дверь, второй прыгнул в проход, сжимая пистолет двумя руками.

Связанные бельевой веревкой злоумышленники сидели на полу спинами друг к другу и воплями пытались заглушить голос вышагивающего вокруг них сержанта. Максим, с книгой в одной руке и стальной фомкой в другой, громко выкрикивал что-то невразумительное. Свежие синяки на лицах задержанных подтверждали, что ему удалось найти веские аргументы, дабы воры изменили свои планы на будущее.

Около часа назад сержант присел на стул. Схватка закончилась, оставалось ждать подмоги. На смену возбуждению пришла тупая боль в ушибленном колене, голова гудела, выросшая шишка еще пульсировала. Новую фуражку сломали, гады! Ладно, важнее, что голова выдержала. Хорошо, что он успел пригнуться, и удар железякой прошел вскользь. Навалилась усталость, и незаметно для себя он заснул.

Открыв глаза, он заметил активные попытки задержанных освободиться от пут, вскочил на ноги и быстро успокоил их. Не хотелось думать, что произошло, если б он проспал еще пару минут. Надо было себя чем-то занять. Он огляделся, заглянул в каморку кладовщика. Среди одинаковых желтоватых накладных мелькнул переплет какой-то потрепанной книжки с оторванной обложкой. Раскрыв книгу, он начал читать.

– Над седой равниной моря… – В памяти всплыли уроки литературы и ненавистный Максим Горький.

– …гордо реет буревестник… – взревел сержант, чтобы окончательно прогнать сон.

– …черной молнии подобный… – Декламируя, сержант угрожающе размахивал гвоздодером-фомкой, стерев при этом отпечатки пальцев злоумышленников с орудия преступления.

– …им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни… – Казавшаяся когда-то бесконечно длинной «Песнь о Буревестнике» быстро закончилась, и Максим начал сначала. На шестнадцатом прочтении задержанные начали постанывать.

Когда стаи туч запылали над бездной моря в двадцать восьмой раз, неблагодарные слушатели уже рыдали.

Через два месяца Максима вызвали в прокуратуру. Пожилой вежливый прокурор посетовал, что при задержании и на допросах было допущено множество процессуальных нарушений, что подозреваемые пошли в отказ, и теперь шансов посадить их практически нет. Но это было еще не все. Они под диктовку адвоката написали почти одинаковые заявления, в которых сообщили, что Максим, используя изощренным и противоестественным образом книгу писателя Горького, применял к ним пытки.

– Прежде чем начать проверку, я решил поговорить с вами неофициально, – добавил прокурор. – Просто расскажите, что там произошло на самом деле.

– Если я расскажу, вы мне не поверите и захотите проверить, – ответил сержант. – Давайте я сразу все покажу на ком-нибудь из них.

– Не в моих правилах идти на поводу у сержанта, – сказал прокурор. – Но вы меня заинтриговали.

Через неделю Максим снова входил в здание прокуратуры. В сидящем на стуле посередине кабинета молодом человеке он узнал одного из своих противников.

Прокурор с удивлением наблюдал, как в глазах самоуверенного юнца появилось явное недовольство, а затем, когда сержант достал из кармана небольшую книжку с оторванной обложкой, то уже и неподдельный страх.

Он кивнул головой Максиму, и сержант начал медленно, с выражением читать, держа раскрытую книгу перед собой, но глядя не в нее, а в глаза подозреваемому. В углу кабинета застрекотала пишущая машинка секретаря.

– Глупый пингвин робко прячет…

Три прочтения парень держался, но потом страх сменился ужасом и его губы задрожали.

– …тело жирное в утесах… – продолжал сержант.

Прокурор пока не видел ничего незаконного в его действиях.

– Чайки стонут перед бурей… – декламировал Максим, разведя руки в стороны и напоминая пикирующий самолет.

В этот момент к самому окну кабинета подлетела большая белая чайка, обычная для Питера городская птица. Взмахнув крыльями, она пронзительно закричала и ринулась куда-то вниз.

Тут нервы подозреваемого не выдержали.

– Замолчи! Хватит! Не надо больше!

Прокурор жестом остановил вошедшего в штопор Максима.

– Разве дверь склада была не заперта? – в наступившей тишине спросил прокурор сползающего со стула парня.

Тот открыл рот, но на полуслове остановился и взял себя в руки. Прокурор снова кивнул.

– …и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей! – громогласно объявил сержант.

– Заперта! Мы через форточку! Хватит!

– Где вы спрятались? – быстро спросил прокурор.

Максим сделал паузу.

– В ящике!

– Кто с тобой был?

Парень молчал.

– Вы оказывали сопротивление сержанту?

– Нет…

Щуплый прокурор, нахмурив косматые брови, грозно оглядел кабинет, поднялся, широко взмахнул руками и будто стал вдвое выше ростом.

– Точно огненные змеи, вьются! – Хорошо поставленный голос привыкшего к большим помещениям прокурора загрохотал так, что задрожали стекла.

– Да! Я ударил его фомкой!

– Кто с тобой был? Жирный пингвин? – предположил прокурор.

– Нет, Костлявый!

– Кто? Фамилия!

– Енотов. Костя.

– Прочтите и подпишите протокол.

– Можно, я не буду читать?

– Можно, – сжалился прокурор.

Подозреваемого увели.

– Да-а-а! Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря! – задумчиво произнес прокурор, когда в кабинете остался только он и сержант.

Максим был очень доволен собой.

– Вы, наверное, очень внимательно читали «Заводной апельсин», – сказал прокурор.

– Не читал, – со стыдом признался сержант.

– А фильм?

– Смотрел, но давно, – соврал он.

В отделении Максиму дали кличку Горький.

А старшина молча подошел и пожал ему руку.

Роботы

После рассказа Максима Гид решил рассказать о своей первой работе.

Закончив университет, он с удивлением обнаружил, что почти все организации, в которые можно было устроиться на работу, были секретными, режимными или вовсе воинскими частями. Все эти варианты лишали его шанса осуществить свою давнюю мечту: поехать в Антарктиду.

Пообщавшись со знакомыми, Гид остановил свой выбор на КБ, размещающемся в легендарной Робобашне. Это возвышающееся над Сосновкой, нацеленное в небо, футуристич-ное сооружение, казалось, ждало посланцев с Альфы Центавра или, как минимум, пыталось разглядеть заблудившийся среди кратеров Луноход.

Университетский куратор неоднократно предупреждал студентов, что самим ходить по НИИ, КБ и их производным бесполезно, вредно для будущей карьеры, и даже опасно, примут, мол, еще за империалистических шпионов! А главное, через отдел кадров на хорошую работу не устроишься. Нужны были знакомые.

В Робобашне работал Келдыш. Нет, не известный советский академик, а знакомый Гида, год назад окончивший Политех и еще студентом получивший это прозвище.

– Боюсь, моего прозвища недостаточно, чтобы повлиять на кадровую политику КБ, – сказал Келдыш. – Ищи кого-нибудь, кто знаком с нашим начальником отдела. Его фамилия – Шепотов. Или сам с ним поговори.

Келдыш дал Гиду номер телефона своего отдела. Оставалась сущая мелочь – найти человека, который мог бы убедить этого начальника, что он должен взять Гида на работу. Где найти такого человека, Гид понятия не имел, что при случае и сказал другому своему знакомому, студенту театрального института. Знакомый ответил, что не понимает, в чем проблема Гида. Из ближайшей телефонной будки он набрал номер, который дал Келдыш, и попросил начальника отдела.

– Алло, – ответили на другом конце провода.

– Шепотов? Приветствую! Завьялов говорит. Из министерства, – не спеша, уверенно сказал будущий актер, действительно носивший фамилию Завьялов. При этом он так мастерски подделывал голос пожилого серьезного человека, что Гид посмотрел на него с большим уважением.

– Да, я вас слушаю, – неуверенно ответил начальник отдела.

– Тут такое дело. Деликатное, короче. А про тебя мне сказали, что ты – мужик с пониманием и не болтливый. Я и решил к тебе. Короче, есть у меня в Питере очень хорошая знакомая. Она с ног сбилась своего пацана на работу устроить. Я его видел. Мальчишка толковый, честный, только скромный чересчур. Закончил матмех на днях. Короче, ты посмотри его. Не понравится – гони в шею. А понравится… Короче, надо будет что, звони. За мной не заржавеет. Да, ему когда зайти-то к тебе?

– Э-э… Пусть приходит завтра. В десять тридцать. Но я ничего не обещаю.

– Ясное дело! Правильно говорили, что ты – мужик! Ну, добро. Короче, бывай!

Завьялов повесил трубку. Через два дня Гид был принят на работу.

Конструкторское бюро, размещающееся в Робобашне, чем только не занималось, но то, чем занимался его отдел, Гид, встречаясь с однокашниками, объявлял громко и с явным удовольствием: «Мы разрабатываем роботов». Его нисколько не смущала невысокая зарплата инженера. Еще студентом он привык пару раз в неделю грузить по ночам вагоны на каком-нибудь хладокомбинате.

Когда-то, в дочернобыльские времена, в огромном центральном зале Робобашни, поддерживаемая бесчисленными растяжками и противовесами, размещалась и иногда даже шевелилась ажурная двадцатиметровая рука космического манипулятора.

По замыслу создателя (создателя манипулятора, разумеется), эта рука была нужна, чтобы из прилетевших с Земли модулей построить на орбите целый город для нескольких сотен космонавтов и космонавток.

Зачем? Такие вопросы в советские времена не задавали.

Потом отдел занимался более прозаическими задачами. Гид попал в группу напольного транспортного робота, как называли автоматическую тележку, которая должна была перемещаться по территории автоматического завода. В той же группе работал и Келдыш.

Установленная на специальном стапеле, увешанная гирляндами многожильных кабелей, витыми парами и просто разноцветными проводами, тележка напоминала гигантскую металлическую черепаху, попавшую в реанимацию. Она вращала висящими в воздухе колесами, шевелила манипулятором и равнодушно взирала большими мотоциклетными фарами на снующих вокруг нее людей и мерцающие экраны осциллографов.

Но в последний день каждого месяца в главном зале плотно задергивали занавеси. Вечером, когда в КБ никого не оставалось, на балконе собирались избранные. А иногда там появлялся даже сам директор.

Черепаху накрывали большим черным покрывалом и тайно провозили в главный зал. Техник, отвечающий за ее сохранность, бывший хоккеист, даже игравший когда-то за сборную, которого коллеги уважительно прозвали Третьяком, надевал свою форму со всеми бесчисленными щитками и раковинами. Двое инженеров, ползая на четвереньках по залу с рулеткой, расставляли несколько стульев, имитирующих станки.

И когда все было готово, директор (а в его отсутствие – заместитель) едва заметно кивал головой, и начиналось таинство испытаний.

Все затихали.

Начальник отдела с грацией тореадора торжественно сдергивал покрывало.

Третьяк осторожно подходил к черепахе сзади и нажимал черную кнопку.

Затем… Затем обычно ничего не происходило.

Затем обнаруживали не вставленную в розетку вилку, отсутствующий модуль и сгоревший предохранитель.

Затем инженеры суетливо разматывали кабель, втыкали куда-то в черепашьи потроха большой разъем и перезагружали программу. Лицо начальника отдела с частотой кадровой развертки поворачивалось то к нерадивым сотрудникам, изображая гнев, то к балкону с надеждой на снисхождение.

Затем один из инженеров тянулся к черной кнопке.

Затем начальник отдела полным отчаяния шепотом восклицал: «Кабель, идиоты!»

Затем «идиоты» хватались за головы.

Затем тележка срывалась с места, истерично дергалась и рвала кабель. Который, если ему хватало прочности, мог выдернуть из черепахи изрядную часть ее электронных мозгов. Обычно после этого она начинала разгоняться в случайно выбранном направлении, устрашающе рассыпая по полу искры и выпуская клубы желтого ядовитого дыма.

Затем пожарный включал свой брандспойт и, как он писал потом в отчетах, локализовывал очаг возгорания.

Затем Третьяк совершал самоотверженный прыжок и, оседлав взбесившуюся рептилию, бил черепаху могучим кулаком прямо по большой красной кнопке. Черепаха замирала. Если, конечно, кнопка была подключена. В любом случае, на испытания всегда приглашали фельдшера из медпункта.

Ни Гида, ни Келдыша на испытания не пускали. Даже стулья расставить не доверяли. А они, постепенно разобравшись с устройством черепахи, пришли к выводу, что конструкция хоть и была далека от совершенства, но в принципе могла бы оказаться работоспособной, если б не патологическая несогласованность электрических и механических параметров узлов, спроектированных разными людьми.

Эта идея нашла понимание у руководства, и вскоре в отделе появилась новая группа, перед которой была поставлена задача проектировать специальные узлы, стыкующие остальные узлы. Дело сдвинулось с мертвой точки, но вскоре выяснилось, что новые узлы не стыкуются уже вообще ни с чем.

Каждым электромотором тележки управляла пара мощных германиевых тиристоров. Германий, как объяснил Гиду Келдыш, это – не немец, это такой баснословно дорогой элемент из таблицы Менделеева. И электронные приборы из германия нигде в мире, кроме, разумеется, Советского Союза, уже давно не применялись.

А тиристоры эти часто горели. Выпаивать и менять их было крайне неудобно, поскольку подобраться к ним можно было только снизу, с большим трудом и рискуя обо что-нибудь ободраться. Горел обычно какой-нибудь один из двух, но было проще сразу заменить оба, чем дважды совершать этот травмоопасный и неприятный акробатический этюд. Келдыш давно обратил внимание, что техники выбрасывают выпаянные тиристоры не проверяя, словно какие-нибудь копеечные конденсаторы.

И однажды Гид с Келдышем совершили недопустимое, несовместимое и непоправимое. Они забрали себе несколько выброшенных работоспособных тиристоров. Но это было еще не все. В Автово на радиотолкучке они обменяли два бывших в употреблении тиристора на американский процессор и несколько портов ввода-вывода к нему. Келдыш спаял на «слепыше» – макетной печатной плате – небольшой контроллер, а Гид написал на Ассемблере простенькую программу.

– Вы хотите сказать, что задача, которую тридцать инженеров не смогли решить за два года, решается за неделю двумя умниками? – спросил Третьяк.

– Да, – нахально ответил Келдыш.

Третьяк посмотрел на него как на жестяную фигурку из настольного хоккея, пытающуюся ударить по настоящей шайбе. И вероятно, дабы проучить зарвавшихся юнцов, дал им возможность сесть в лужу. Другими словами, он допустил молодежь к телу.

Келдыш подключил собранное им компактное устройство вместо десятка ненадежных, греющихся, как утюги, и быстро высасывающих аккумуляторы модулей. Полдня ушло на настройку и корректировку программы, и тележка поехала. А когда Келдыш вручил Третьяку пульт дистанционного управления от игрушечной машинки, заменяющий черную и красную кнопки, суровый хоккеист прослезился.

– Боюсь только, что вам это с рук не сойдет, – сказал Третьяк, убедившись, что молодежь не только говорит, что думает, но и делает, что говорит.

– Победителей не судят, – гордо возразил Келдыш.

– Ну да, их без суда, сразу к стенке ставят, – парировал имеющий большой жизненный опыт техник. – А если узнают, что вы пронесли на территорию американский процессор… Короче, уносите эту свою плату, пока вас как еретиков не сожгли на костре.

Но в этот момент в помещение вошел начальник отдела и, как тогда говорили, другие официальные лица.

Когда к делу подключились особисты из первого отдела, речь пошла уже не о диверсии, а о шпионаже и измене Родине. Статья, надо сказать, расстрельная. Но и этого особистам показалось мало. Вероятно, им захотелось получить звезды Героев за раскрытие антисоветского заговора. А для заговора двух заговорщиков было мало. И, недооценив значение хоккея в нашей отдельно взятой стране, они выбрали еще одним заговорщиком Третьяка.

Третьяк, надо сказать, на эту роль не согласился. Он изрядно покалечил троих явившихся к нему мордоворотов в одинаковых серых костюмах, потом позвонил тренеру сборной и заперся в бомбоубежище. Неизвестно, кому позвонил тренер, но через два дня к Третьяку пришел с извинениями лично сам директор, особисты куда-то пропали, в первый отдел на их место прислали новых и, всем на удивление, даже вежливых. А молодым новаторам предложили без лишнего шума уволиться, что они и сделали.