Текст книги "Исцеление любовью (СИ)"

Автор книги: Снеталия Морозова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

5.

Аглая смотрела опять в стол, привычка, видимо, уже выработанная годами.

А я буду жить так же: работа любимая, годы, что идут быстрее и быстрее, нет: лучше испытать, чем избежать. Я хочу попробовать!

– Стефания, я устала, если надумаешь, приезжай послезавтра к 19.00 на службу, там и продолжим.

Я кивнула, как раз смена с утра, отпрошусь на час, успею доехать, встала и пошла на выход.

– Мед!

– Я приеду, Аглая, даже если не надумаю, на службу хочу, мед и заберу, а ты угощайся.

Аглая кивнула.

Я ехала домой, вспоминая успокаивающую речь женщины, за плечами которой была такая непростая жизнь. В душе было тихо, спокойно. Марии уже не было, конечно. Не заметив четырех часов в дороге, уже поздним вечером, я остановилась у круглосуточного цветочного магазина. Я так давно не видела цветов дома, от благодарных пациентов букеты оставляла на работе или отдавала санитарочкам.

– Здравствуйте! – произнесла, заходя в цветочный рай.

Я оглядела цветы, остановилась на розовых розах.

– Девушка, мне розовые розы.

– Сколько и для кого вам?

– Давайте одиннадцать. Я себе.

– Покупаете сами себе?

– Да.

В магазин зашел мужчина, мне показалось, что стало места мало, он заполнил собой всё немаленькое помещение. Своей мужской аурой. Мы с продавщицей уставились на него: высокий крепкий брюнет, скулы покрыты легкой небритостью, карие глаза, в джинсах и кожаной косухе, на руках дорогущие часы заметила. Он посмотрел на девушку, на меня, задержав взгляд на моих глазах. Всё, как обычно. Я отвернулась к цветам.

Продавщица начала кокетничать, да так явно, что мне стало неловко.

– Что вы хотели? Для кого? Какие? Есть предпочтения? – мурлыкала девица.

– Я подожду, обслужите девушку.

Я чувствовала взгляд мужчины на себе, а ещё я чувствовала, что реагирую на этот взгляд. Да чтоб его, это потому, что секса нормального не было давно. Нормального – это, когда я хочу, последние годы я предоставляла тело и всё, и то, чтобы забеременеть.

– Конечно! Для кого вам цветы, напомните?

Вот сучка! И зачем ей захотелось меня уязвить?

– Я! Себе! Покупаю! Цветы! Будьте любезны уже!

Она достала мне розы, я оплатила, быстрее ретируясь из магазина. Открыла заднюю дверь, положила красоту, закрыла, развернулась и уткнулась в грудь этого мужика.

Он руками уперся в мою машину по обеим сторонам от лица, навис надо мной.

– Глаза красивые!

Я услышала его легкий вкусный парфюм.

– Линзы!

– Врешь!

– Мне пора, прощайте!

– Ну, нет, зеленоглазка, я только нашел тебя.

– Руки уберите от машины.

Он засмеялся, показывая свои ровные белые зубы. Я на это обратила внимание, потому что недавно отдала приличную сумму за услуги стоматолога.

– Девушка, давайте телефонами обменяемся, и я вас преследовать не буду. Сегодня.

Ему было на вид лет 38-40, как мне, за девушку, конечно, спасибо.

– Я замужем.

– Такого мужа, у которого жена сама себе цветы покупает, я даже не рассматриваю, как проблему.

– Вы не отвяжетесь?

– Нет.

Я нагнулась под его рукой, открыла дверь, взяла сумку, достала визитку.

Он внимательно прочитал, посмотрел на меня как-то по-другому.

– Я завтра заеду за тобой на работу, ты до скольки?

Что ему от меня понадобилось? Ему молодых, наверное, надо, хотя, я тоже красивая, в зал хожу два раза в неделю.

– Завтра я до восьми вечера.

– Я буду, Стефания.

Я села в машину, понимая, что я радуюсь, как школьница. А что? Рискну, вдруг мужик нормальный!

Дома Павел играл в свои шахматы, в раковине была грязная посуда.

– Я доиграю партию и вымою, – крикнул мне мой уже бывший муж, чувствуя спиной моё раздражение, наверное.

Мне стало жаль нас. Три года я терпела его обзывательства, три года он терпел меня, да. Мы, действительно, разные, и как сразу это не поняли, всё же было изначально ясно. Да, я критиковала его, не словами, но своим поведением, приводила вечно примеры из жизни, вдохновляя, как мне казалось, на жизнь, а может ему и надо было засесть в берлоге, побыть с собой, он же толковый строитель, умный, верный. Он же говорил мне, что хочет уехать в лес, на заимку и пожить там год, с собой звал. Может, для какой-то это и есть настоящее женское счастье? Я же не пошла за ним, как декабристка, да.

Я подошла к Паше и обняла его со спины. Он резко выпустил мышку, хотя играл партию-блиц, где каждая секунда на счету, напрягся, замер.

– Паш, прости меня. Прости. Я была худшей женой.

Он сидел столбом, не двигаясь, я слышала его сердце, чувствуя легкое алкогольное амбре, уткнулась зачем-то в его макушку, втянула запах, поцеловала и пошла.

Надо заняться разменом квартиры. Я приняла душ, поставила розы в спальне, легла.

Вспомнила слова Аглаи: «Если ради кого-то мы меняемся сами – мы совершаем подвиг, если же ради себя меняем другого человека – совершаем преступление». Я мысленно еще раз попросила прощения у мужа, бывшего мужа. Слышала, как он помыл посуду, слышала воду в ванной, как он лег в зале. Павел встретит ту, которая ему подойдет, однозначно, мягкую, кроткую, милую. Дай, Бог, ему хорошую жену. Вздохнула. Я, какая есть, что ж.

Я ждала незнакомца. Отработала смену, сегодня родились две девочки и один мальчик, приняла душ, надела плащ, лодочки на каблуке, подкрасила губы блеском, распустила волосы и пошла. Я предвкушала.

Недалеко от крыльца стоял он. Другой. Вчера он был в более свободной одежде, как и я, собственно, а сегодня – в черных классических брюках, белой рубахе и легком полупальто на распашку. Хорош! Побрился. Пошел навстречу, сердце моё стало биться учащённо и громче.

– Привет, Стеша.

– Привет.

– Владислав. Влад. Я заказал столик в ресторане, выбрал на свой вкус заведение, поужинаем?

– Да.

Он улыбнулся, мы пошли до его машины, открыл мне дверь, я села. В салоне было чисто, на заднем сидении лежала охапка розовых роз, благоухая.

Я надела сегодня черное трикотажное платье, оно было простое, но мне очень шло, подчеркивало фигуру, грудь, талию и бедра, светлые волосы и черное приталенное платье – беспроигрышный вариант (мне так хотелось).

Мы сели за столик в углу зала, заказали блюда.

– Ты очень красивая, Стеша, и ты будешь моей женой.

Спокойно и, просто констатируя, произнес Влад.

Я не ожидала от себя такой реакции, наверное, переволновалась, еще чувство вины за нас с Павлом проскакивало у меня периодически, или еще что-нибудь спровоцировало: дорогой ресторан, розы, мужик этот богатый и красивый, я начала смеяться, закрывала рот и давилась от смеха. Он сначала улыбался, потом с серьезным выражением лица ожидал окончания моего припадка.

– Извини, Влад, за реакцию, не хотела обидеть, просто…даже подобрать не могу слов.

– Понимаю, повторю попозже.

– Ты не знаешь меня, я – тебя. Давай поужинаем для начала.

Я залпом осушила стакан воды, принялась за рыбу с овощами.

– Стеша, ты замужем?

– Развожусь.

– Хорошо, дети есть?

Я была даже рада, что он начал так, мне тоже хотелось у него много чего узнать сразу «на берегу».

– Нет.

– Хочешь?

– Да.

Он улыбнулся.

– А ты женат?

Он так посмотрел, что я поняла – женат. Сука!!!!!

– Стеша, ты веришь в судьбу?

– Верю.

– И я. Я искал тебя всю жизнь, ты мне снилась.

– Влад, ты женат?

– Пока да. Стеша, мне надо решить дела с сыном, ему двадцать два, плохая компания, я должен быть рядом, не делать опрометчивых действий, не усугублять. С женой у нас всё печально, мы не любим друг друга.

– Влад, давай ты всё решишь в семье, тогда и поговорим.

Он смотрел на меня как-то жадно, рассматривая всю: лицо, грудь, руки. Я почувствовала себя желанной, вся моя жизнь – это работа в женском коллективе, не считая анестезиолога Быкова и гинеколога Ткачёва, семейные оба давно, ну и Павел, который на меня и внимания не обращал уже.

– Лет с двадцати мне снишься ты. Девушка с такими волосами, такими глазами, губами, даже говоришь так же. Хочешь – верь, хочешь – нет, но это так. Мы можем встречаться?

– Встречаться, это что, Влад? Ужин? Прогулки? Секс?

– Всё это.

– Нет.

– А что из этого списка – да?

– Влад, с женатыми мужчинами я не встречаюсь никак.

Он закивал головой. Мы еще о чем-то поговорили нейтральном, я что-то спросила о работе, он что-то ответил. Я тонула в вязком противном разочаровании. Влад меня довез, я взяла розы, принесла домой, на что от Павла услышала слова: типа постель еще не остыла, а я уже, шлюха конченная, трахаюсь налево и направо.

На следующий день я поехала в Кистенёвку.

6.

Аглая встретила меня без маски.

– Стеша, платок есть?

– Да.

Я специально надела платье ниже колен, достала из сумки платок, повязала на голову, и мы пошли в сельскую церковь.

Прихожане неспешно заходили в храм, зажигали свечи, скромно крестились на образа. Батюшка мягко, не слишком громко начал службу. Тихий и убаюкивающий голос заполнял пространство и наполнял меня, я расслабилась. Непроизвольно у меня потекли слезы, я вспоминала родных, свои поступки, за которые мне было стыдно. Мысленно я просила у всех прощения. Служба закончилась. Люди подходили, целовали руку батюшке, я тоже. Мне было хорошо, благостно, захотелось это чувство сохранить в себе навсегда и унести его в мир.

Мы молча пришли опять в дом к Аглае.

– Аглая, я хочу исцелиться, исцеляя другого, я хочу попробовать.

– Стеша, я не знаю, куда ты попадешь, знаю лишь одно, там ты обретешь то, что хочешь.

– Ребенка?

– Что хочешь, то и найдешь. У меня видения, где меня просят найти ведьму для исцеления, якобы только на Земле они и остались, я уже думала не раз, что в этом моя миссия и есть. Это ты, я это знаю и всё. Я выучила слова уже давно для переноса, слыша их еженощно, ты согласна?

– А что родители мои, работа, Павел?

– Отцу скажу, что ты уехала далеко, он поверит, у остальных забот – полон рот.

Я кивнула, достала телефон.

– Я позвоню отцу сама, пока не передумала.

Я вышла на улицу, посмотрела на окрестности села, привычные моему взору из детства деревянные дома, кирпичные, у ворот многих домов стоят недешевые авто. Поселок ухоженный.

– Стеша!

– Пап, привет! Пап, я хочу уехать из России, мы с Павлом развелись, хочу вот новую жизнь начать, детей хочу, родить не могу, не получается, дай Бог там всё получится. Хочу попробовать. Благослови меня.

Я не ожидала, что выпалю всё папе, как на духу, да и еще последнее слово, словно само вырвалось.

Тишина в трубке.

– Стеша. Я это имя тебе дал. Бабушку мою так звали, зеленоглазую, она мужа своего на плечах вынесла, в яме он лежал с другими убитыми и ранеными. Колчак тогда по Сибири хаживал. Не побоялась, ночью, в мороз, выискивая среди замерших трупов, а нельзя было к яме и подходить близко, выходила его, ни рубца от обморожения не осталось. Отец мой родился у них потом. В деревне после этого все её ведьмой называли, любя. А она говорила, что это любовь всё, что сила любви даже с того света вернуть может. Вот…Вокруг бабы Стефании мы всегда в любви были, дочка. Они с дедом Митей в один день ушли, пошли на реку, сели на бережок, ноги опустили в воду, взялись за руки, так закостенелыми их и нашли. Пришлось кости ломать, чтобы в гроб положить. Она смелая была, красивая, ты в неё, дочка. Я благословляю тебя, милая!

Я не видела ничего, слезы лились ручьем, стекая по подбородку, старалась не хлюпать в трубку.

– Спасибо, пап.

– Фотку пришли мне, Стеш, внучки моей.

Я убрала телефон к груди не в силах справиться со слезами. Душу рвут слова, теплом падают, сил нет удержать слезы.

– Пришлю. Люблю тебя, пап. Маме скажешь сам.

– Скажу! Не бойся ничего, Стеша, ты у меня самая лучшая получилась, нельзя так, конечно, Бог простит, лучшая и есть.

Я выдыхала шумно, стараясь привести себя в порядок, вбирая воздух полной грудью, промокнула слезы платком.

Может тут остаться, папка будет плакать, хотя мы с ним видимся редко, у него хозяйство, внуков полон дом, так же и буду раз в год приезжать.

Я зашла в дом к Аглае, села за стол.

– Павел твой скоро женится. Как на работу выйдет, так его в теплые рученьки и возьмут.

Я горько усмехнулась.

– Сколько тебе лет, Аглая?

– Сорок три. Стеша, я соединю тебя с духом, он все расскажет тебе, отказаться еще можно.

– Давай, я согласна.

Я не знала, во что я ввязываюсь, но всё моё нутро меня направляло довериться.

– Закрой глаза.

Аглая начала тихо произносить слова, что-то плавное, тягучее, словно пела, я уплывала в сон, в голове стал отчетливо звучать голос:

«Что бы не происходило с мирами, хоть одна ведьма да останется. Ну, здравствуй, ведьма, мы тебя ждали. Глаз своих не показывай, откроешься лишь тому, кому доверишься, носи на плечах горб, чтобы тебя не распознали. Исцели Белогора, исцелишься сама. Сказать что хочешь?

– Да. Аглае помогите, пожалуйста.

– Да, как без неё-то, ведьму эту заберем, ей еще доделать на Земле кой-чего надо. Все? За себя не просишь?

– Я горбатая буду?

Голос засмеялся.

– Ты ведьма, самая красивая ты будешь!»

В голове темнота, в мыслях пустота, чувствую, на меня накидку с капюшоном одевает кто-то, я под тяжестью сгибаю плечи, сильно сутулясь, чувствуя на спине огромный увесистый груз, как камень, на лицо эти же руки цепляют маску, и я слышу голоса.

7.

Приоткрыла глаза, помня отчетливо, что смотреть ни на кого нельзя. Страшно. Непонятно. Назад пути нет.

«Папочка, охраняй меня».

Я сидела на полу, на согнутых ногах, камень на спине давил, тяжело, на мне черное шерстяное одеяние длинное, церковное будто. Я еле пошевелила пальцами, трогая материал, грубое сукно, на лице у меня, как у Аглаи, тканевая маска, длинная, которая закрывает глухо лицо, лишь глаза открыты. Голова покрыта платком и ещё капюшоном в придачу. Жесть.

Рядом люди ходят, обувь вижу зимнюю, сапоги меховые, прислушиваюсь, жду. Я одна на полу почему-то, скамью вижу, на ней сидят несколько человек.

– Десятый год зима в Осии, тридцать – у Белогора недуг, запасы зерна закончились, у орков покупаем – отродясь такого не было, уповать лишь на чудо осталось. Целителей со всех земель уже привозили, благо Сурия не мерзнет, даже эльфы были, не знают причины. Проклят, говорят, наш Белогор.

– Верить надо, верить, Миро. Пока дети рождаются – значит, есть еще надежда. Это Мариша приказала всех пускать, чтобы каждый попробовал своё дело лекарское, за такое-то вознаграждение большое. Золотом платить Белогор будет.

– Мариша сама еле живая, тоже с ногами что-то.

– Дык ей лет-то, поди уже восемь сотен.

Я чуть на говоривших взгляд не подняла, когда услышала про восемьсот лет.

– Миро, кто ещё есть? – послышался голос возрастной женщины.

– Эй, – меня толкнули в плечо. – Ты видишь хоть? Пойдешь к владыке?

– Да.

Я стала подниматься. Согнулась в «три рубля», по-другому не получалось, груз на спине пригибал.

– Пошли, увечная, ну, пошли, видишь сама-то?

– Немного, идти могу.

– Голос молодой! Девчонка что ль?

– Девушка.

Сопровождающий вздохнул как-то протяжно-жалобно, шагая рядом со мной. Я видела полы его одежды, кафтан из плотной ткани, штаны, заправленные в сапоги с опушкой, пол перед взором моим был деревянный, ровный. Мы шли и шли. Горб был как валун, давил.

– Белогор, примешь еще одну? – мужчина отворил дверь, спрашивая.

С владыкой этим говорил он на ты, но чувствовалось уважение, забота даже, отеческое что-то.

Меня подтолкнули в комнату.

Мне надо было видеть, я руками подняла повязку на лоб, посмотрела сквозь неё – вижу.

Меня привели в спальню. Огромная кровать аккуратно застелена, в помещении светло, потолки высокие, на полу пушистый ковер белоснежный, в кресле у кровати сидел мужчина, лет сорока. Посмотрела, отмечая: темно-русые волосы, аккуратная небольшая борода, в простой рубахе-косоворотке, простых штанах, босые ноги уверенно стояли на полу. Он был здоров внешне. Как русский богатырь Добрыня, у меня такие ассоциации стали всплывать.

– Зачем лицо покрыла? – голос низкий, властный.

– Лицо поражено, от пожара, нет его совсем, стыдно мне.

– Ммм, сколько тебе, дитя?

Вот сколько мне? Скажу тридцать восемь, как есть – дитя, блин, не, не буду.

– Двадцать.

– Не бойся, пробуй, может, ты, что увидишь, болезная, – сказал безнадежным голосом здоровяк и махнул рукой проводившему меня, чтобы тот вышел.

Я подошла, семеня, села у его ног, взялась за щиколотки. Всё это проделывала по наитию. В руках почувствовала силу. Я вижу! Я! вижу!!!! Чернь в нем, недуг гуляет, заполоняет всего, с ног ползет. Он сильный, борется. Так, мне надо найти причину, а пока надо ослабить боль ему в ногах.

– Вы ходить можете?

– Могу, с трудом, но с каждым днем все больнее.

Он уставился на меня.

– Ложитесь на пол, до кровати я не достану, рубаху приподнимите, приспустите штаны, поясница мне нужна ваша.

Я говорила, как врач, спокойно, по делу, четко.

Он выпрямил спину, уставился исподлобья своими серыми глазами.

«А красивый этот Белогор, крепкий».

А потом как заржет, сотрясая стены.

«Придурок! Напугал!»

Но я тоже улыбнулась почему-то.

– Болезная, а деловая. Смелая что ли?

– Мне уже бояться нечего, владыка, отбоялась.

Он притих резко, я подняла лицо, он смотрел, да так, словно на мне не было тряпки, в душу.

– А зачем пришла? Вознаграждение хочешь?

– Хочу.

Он засмеялся.

– Честная. Не смеялся я давно, однако. А зачем тебе золото?

– Открою лечебницу, буду болезных исцелять.

Он снова уставился. Потом руками ухватился за ручки деревянного кресла. Руки сильные, жилистые, поднялся, отжимаясь на руках, тихо простонал, медленно ступая, опустился на ковер на колени, лег животом.

Я сама уже ему задрала рубаху, приспустила штаны, закатала брючины до середины икр, взялась за ступни и почувствовала боль его. Как он терпит? Боль при ходьбе была адской, словно в кожу были вшиты конские волосы, и они стреляли всегда мучительно остро в тело. Я закрыла глаза. Во мне есть сила. Я же ведьма. Я улыбнулась себе, положила руки на ступни огромные и начала вбирать в себя боль, отправляя её в камень на спине, чувствуя, что он тяжелеет. Выдохнула, спина болела уже. Белогор протяжно простонал, видно легче ему. Я опустила руки на поясницу ему, проделывая обычные массажные техники: разминая, поглаживая, растирая, успокаивая мышцы, что тоже сильно болели.

– Кто ты?

Он повернул голову.

– Меня Стешей зовут.

– Как?

– Стеша.

– Откуда ты? Ты единственная боль смогла мою унять.

– Я издалека. Ну, да, могу, умею, практикую, лечу.

Он резко опять крутанул головой на мои слова, пытаясь повернуться.

– Лежать!

Приложила горячие ладони к пояснице.

Мне стало смешно, я говорила с ним, как со своими мамочками – иногда они так! чудили при сватках.

«Мальчик мой, ты в моих руках, однако! Вла-ды-ка!»

Я себя не узнавала. Во мне бушевала какая-то дерзость, кураж. А мне нравится, я чувствовала себя хорошо. Нет – превосходно! Еще бы валун со спины убрать!

Белогор уткнулся носом в ковер и засмеялся, спина могучая ходуном заходила, плечи тоже крупно сотрясались.

– А ты дерзкая девчонка! Болезная, а смелая!

– Я умею лечить, и лишь я вам смогу помочь. Я знаю это.

Я убрала руки.

– Завтра снова так же сделаю. Мне надо причину понять вашего недуга, пока не могу, но смогу.

– Спасибо, Стеша. Погладь еще. Я не обижу, дам в разы больше, если поймешь, что за хворь во мне. Десять лет уж не могу нормально ступать.

Я положила руки снова на поясницу. Закрыла глаза и стала напевать песню:

Где красота – там доброта, Их разлучить ничто не может; Любая светлая мечта На двух подруг всегда похожа. И нам без них не обойтись Ни светлым днём, ни днём дождливым. И, если хочешь быть красивым, Ты добротою поделись, Ты добротою поделись.

Белогор напрягся. Слушает. Я улыбнулась.

Я откуда-то знаю слова этой песни, хорошие слова, правильные, добрые.

Под моими руками уснул владыка. Здоровяк спал. Я знала, что боль его мучила, что не спал он нормально до этого давно. Губы Белогора смешно оттопырились, лицо наполовину утопало в ворсинках ковра, тело размякло, я погладила его по голове. Он вздохнул.

Я села рядом по-турецки, камень давил, подвинулась к креслу, упираясь в ножки спиной – легче. Стала ждать, осматривая помещение.

8.

Мне хотелось раздеться, снять с плеч груз. Комната была просторной, ничего лишнего, если это спальня этого владыки, то он холостяк, женского не приметила. Посмотрела еще раз на него – красивый мужик, крепкий, мощный, спинища богатырская, ступни большие, жилистый!

В комнату заглянул пожилой мужчина, тот, который меня сопровождал, я узнала по полам кафтана.

Он подбежал к Белогору.

– Ты что сделала, брыдлая дурка?

«Сам ты брыдлый дурак».

– Спит он, легче ему стало, уснул. Проснется – спросите сами.

– Варай, сюда! Живо! – заорал старик.

В спальню заглянули с опаской два молодца. Молодые парни в сером одеянии, воины, похоже.

– В темницу её.

– Что? Я ему ноги лечила, спит ваш владыка.

– Он и твой владыка, или ты от кого будешь? Лицо покажь?

Я опустила лицо.

– Болезная я, нельзя смотреть.

– В темницу! Маришу сюда! Живо!

Старик тряс Белогора за плечи и руку, во сне тот что-то лепетал. Видно же, что спит.

Меня под руки схватили два молодца и потащили, грубо, не жалея, выполняют приказ – понятно. Я поджала ноги, висела и размышляла: «Вот ведь проснется владыка ваш и даст вам люлей».

Знала прям, что так будет и радовалась, нет, злорадствовала. Эх, Стеша, Стеша, где твоя доброта?

Один меня пихнул в бок при ходьбе, больно.

Доброта к добрым, вот.

Меня тащили по темной лестнице вниз, с каждым шагом было холоднее и темнее. В темном сыром холодном подвале один меня взял за шею и прижал рукой к стене, чтобы не упала, второй открыл низкую деревянную дверь и меня втолкнули внутрь, я упала наземь. Дверь закрыли, ушли, я встала, огляделась. Маленькое помещение, на стене у потолка крохотное оконце с решёткой, чтобы видеть хоть что-то. Миска на полу, застывшая вода в ней, значит, здесь минусовая температура. На стенах я разглядела широкие глубокие полосы от когтей – жуть, в углу солома скомкана.

Я стянула повязку до подбородка, стала развязывать плащ свой шерстяной горбатый, сняла, расправила плечи, потянулась. Хорошо-то как! Всё познается в сравнении. Пощупала горб, он был словно одно целое с мантией, твердый на ощупь, как кость, правдоподобно очень, я, наверно, и правда кажусь с сильно деформированным позвоночником, горбатой, одним словом. Я стала выхаживать туда-сюда, шевеля плечами, чувствуя, что без накидки холодно, без капюшона тоже. Стала тереть уши, потрогала волосы, перекинула из-за спины косу, длиннее моих прежних, но цвет вроде тот же.

Я встала посередине камеры, шевеля пальцами, растирая ладони, закрыла глаза, собираясь снова нацепить этот чудо-плащ. Мне показался образ Влада, отчетливо очень, он смотрел на меня, качая головой в разные стороны, произнося: «Сбежала! Найду, Зеленоглазка! Выпорю!»

Я открыла глаза широко. Ни папа, ни мама, ни Павел мне с Земли привет передали, ни подруги по бане, а Владислав, которого я видела два раза в жизни. Я выдохнула шумно, сгибаясь за балахоном, и тут услышала шаги, быстро нацепила свое одеяние, завязывая у горла мантию, снова ощущая валун тяжелый, чувствуя, что еще чуть-чуть здесь побуду, и я окоченею.

В двери открылось окно, и в него заглянула чья-то физиономия, было плохо видно.

– Эй, болезная, пить принести?

Юношеский голос.

Я подняла лицо, пытаясь углядеть говорившего, он отпрянул со вздохом. Ну, представляю, в сырой темнице горбатая в черной одежде и с закрытым лицом особь, отшатнёшься тут.

– Не бойся, лицо закрыто, потому что неприглядное. Принеси, да, пожалуйста.

– У тебя голос красивый, болезная. Зачем Белогора усыпила?

– Как зовут тебя, красавчик?

Он расплылся в улыбке.

– Рубиль.

– Рубиль, я зла не желала Белогору, это ошибка, думаю, скоро за мной придут.

– Ой, не знаю, в эту камеру смертников сажают.

«А если владыка их дрыхнуть будет до морковкина заговенья? Спела песенку Стеша».

– Рубль, – я специально так обратилась.

Вот чего прикалываюсь, жизнь моя, можно сказать на волоске висит, хотя в душе я была уверена, что только все начинается, во мне сила какая-то вселилась весёлая, ох, веселая.

– Рубиль, болезная.

– Рубиль, а что, правду говорят, что Белогор тридцать лет хворает?

– Нет, он тридцать лет без зверя, а на ноги ступать нормально перестал почти десять лет уже как. Так это все знают, откуда ты?

– Издалека. Без какого зверя, Рубиль?

– Мой отец его медведя видел, Белогор по лесу ходил медведем, могучий он, единственный. Все же волки кругом, а ты кто?

«Так, оборотни что ли они, или метафора такая, медведь – сильный самый? Так-так».

– Я птица, Рубиль.

– Не бывает двуликих птиц, лгунья ты, болезная.

– Я пошутила, Рубиль, прости, перед смертью захотелось пошутить. А у тебя девушка есть, Рубиль, ты такой красивый?

– А! Неет пока, женщин мало в землях, вот золото накоплю, может и возьмут меня в семью, а так мечтаю, да.

– Холодно очень.

– Так зима беспробудная уже десятый год, не закончится никак, как на Белогора недуг напал, так и солнце к нам не заходит. Откуда ты? Не ведаешь ничего.

Рубиль ушел. Я села на солому ждать, носить горб тяжело. Ног и рук уже не чувствовала, еще и груз на спине с каждой секундой давил всё тяжелее и тяжелее. Глаза смыкались, я старалась не засыпать. Придатки отморожу тут, так, считать надо вроде, раз, два... Дверь отворилась, меня подняли на руки, прижали к чему-то теплому, родному. Хорошоооо!

– Белогор сам идет! Да быстро так! Смотри!

– Это она ему помогла! Он сам несёт её.

– Болезная – целитель!

Я слышала голоса, приложив голову к груди Белогора, старалась не спать, пыталась шевелить пальцами, они были, как ледышки

– Стеша! Стеша! Ванную теплую! Маришу сюда! Где она? Живее!

Суровый голос у него, властный мужик. Тепло, хорошо, ноги и руки стали отходить, остро покалывали миллионами иголок, кто-то растирал мне ступни. Я разлепила глаза, сквозь темную сетку ткани увидела Белогора, он тер мои ступни, хорошо, что колготы не снял.

– Маленькая такая, смелая, чуть не заморозили колоброды.

– Давай, я сама дальше, помою её, – старушка вклинилась.

– Не надо, все хорошо уже, я сама. Где моя комната?

Белогор поднял глаза на меня, пытаясь что-то усмотреть, замер на секунду.

– С моими покоями будет рядом, приготовить ей парную.

Мариша и старик, который меня приказал утащить в подвал, переглянулись.

– Хорошо, это правильно, да, да, – говорила под нос Мариша, удаляясь выполнять поручение.

Мы остались одни, снова тот же ковер, кровать, я сижу в кресле владыки.

– Говори, что надо, Стеша?

– Мне надо отдохнуть, дорога тяжелая была. Я чуть не околела в подвале от вашего гостеприимства, владыка Белогор. Вылечить бы скорее вас, да свалить отсюда побыстрее.

Он положил свои лапищи мне на колени, уткнулся в них, и затряс плечами, смеясь.

– Вылечи, смелая, я тебе дворец построю, лучшая лечебница будет во всех землях.

Он поднялся, укутал меня шкурой пушистой, вторую взял с кровати и на ноги мне положил.

– Спасибо, я так давно не ходил.

– Это временно, боль снова настигнет, скоро, причину не устранили, буду думать, смотреть, вылечу.

Он снова на меня уставился, потом развернулся и вышел, уверенно ступая по полу.