Текст книги "Исцеление любовью (СИ)"

Автор книги: Снеталия Морозова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Исцеление любовью

1.

– Насосут! Права купят! Прижмись правее, курица! Тупорылая овца, прижмись же!

Громкий сигнал ударил по мозгам, агрессивный, безжалостный, злой, противная физиономия в открывающемся окне орала на меня, а хозяин этой морды прижимал своей машиной мою к обочине.

«Урод! Мудак!»

Я не кричала ему в ответ – боялась, про себя обзывала водителя, конечно, как умела. Его серебристому JAECOO J7 помешала моя маленькая бордовая Skoda Octavia. Да, я купила её недавно, да, я плетусь иной раз как черепаха, и да, я выперлась на середину, но тут разметки нет. Сука, ненавижу мужиков, не мужики, а мудаки!

Остановилась на обочине у продавщицы, торгующей медом, орехами, грибами, ягодами. Живенькая женщина, лет 65, стояла под самодельным навесом, видно чьи-то заботливые руки позаботились об удобстве: стульчик со спинкой и мягкой подстилкой, переносной большой холодильник со столешницей, стоящий рядом с прилавком, на котором находились термос и ланч-бокс, айфон последней модели тут же, от чего мои брови взлетели удивленно.

– Тоже до Аглаи, красавица?

– Ага, – я выдохнула.

Мужик выбил из колеи, вот зачем потащилась в такую даль на машине, 350 км, ладно полтинник остался, уже почти приехала.

– Туалет там, – женщина недовольно показала в сторону леса.

И вправду под насыпью виднелись две наспех срубленные покосившиеся кабинки из необтесанных досок: М и Ж.

Я поплелась вниз, поскользнулась, прокатилась по траве задницей и разревелась. Вот столько держалась, а тут полилась слякоть.

«Ну, блядь, чё реву-то? А потому, что жизнь – дерьмо, Паша – чмо, Ирма не помогла, поверила в монашку – еду к ней за помощью, а что она сможет-то? на дороге обосрали. Тетка недовольная, что не купила ничего у неё. Было бы не так обидно, если бы насосала, я вообще не сосала никогда никому по-человечески, от души! Сама накопила, заработала, с рук купила машину».

Открыла скрипучую дверь, и слезы пропали моментом, запах отрезвил махом. Прокашлявшись, сразу включилась логика и здравый смысл: забыла взять влажные салфетки, в кармане нашла носовой платок – привычка с детства. Осмотрелась по сторонам, может в кустики все же лучше. Встретилась взглядом с торговкой – бесит, и зашла в преисподнюю, закрывая дверь за собой.

Пятьдесят км осталось до Аглаи этой, у неё и надо было сходить. Вот чего спустилась-то?

Я схватилась за устойчивые косяки, так мне показалось надежнее, молясь всем Богам, чтобы не провалиться в вонючую Нарнию, чуть присела, сосредоточилась и обоссала джинсы.

Пиздец, может сразу развернуться и домой уже, ну не складывается всё! Наспех оделась, задержав дыхание, и выскочила на свежий воздух, поплелась до бизнес-леди деревенской.

– Медку возьми. Попробовать хочешь?

Мне захотелось, как в детстве, обмакнуть корочку хрустящего белого хлеба в свежий липовый мед и запить молоком, аж слюни сглотнула.

Внимательная продавщица заметила, взяла салфетку – молодец, подняла чистое белоснежное полотенце, отломила кусок толстого мягкого лаваша и протянула мне, затем тонкой бесконечной струйкой влила в разовый пластиковый стаканчик мед, снова протянула мне. Я с жадностью опустила кусок лаваша в золотистую жидкость, и весь кусок с пчелиным нектаром захватила ртом. Закрыла глаза, сзади шум дороги стал сливаться, уходя на второй план, в нос ударило приятное першение, и я стала медленно жевать эликсир, по-другому не скажешь. Ни мыслей, ни слуха, ни взора, я стояла закрытыми глазами и слушала только вкус. Блаженство! Я хочу быть медом, чтобы от меня балдели мужики, а не орали и не пользовались. Прожевав, проглотив, открыла глаза.

– Брать будешь?

– Давайте!

Я купила три баночки литровых разного меда у продавщицы, мешок земляники, какого-то травяного чая, что никогда не заваривала, потому что на это времени не было. Знаю, что через год, разхламляя ящики, выкину скорее всего его, но сейчас купила с мыслью, что обязательно его использую.

Мне захотелось поговорить с этой посторонней женщиной, наверное, потому, что такое послевкусие у меня сейчас внутри, будто стенки желудка обволакивает ароматная сладость.

– Спасибо вам! Хорошей вам торговли!

– Спасибо, красавица! А тебе мужика хорошего!

Я не ожидала такого напутствия, рассмеялась, но её слова так согрели мне душу.

– Спасибо!

– Давай!

Я оглянулась, за спиной припарковалась представительская машина, из салона вышел мужчина лет сорока, в строгом костюме, в руке папка кожаная, уверенно зашагал к нам. Лицо его было знакомое, может на выписке выдела, муж или отец мамочки какой-то.

Я уже настроилась отвоевывать у чиновников место под солнцем для этой женщины, защищая её права.

– Мария Павловна, подпишите, это «Ключи», я всё перепроверил, можно сотрудничать. Вас забирать, как договорились, в 16.00?

– Да, Саш, как договорились.

Мария Павловна достала очки из кармана, цепким и умным взглядом начала вчитываться в документы, что ей протянул Александр.

Только сейчас я обратила внимание на аккуратный маникюр с прозрачным лаком, под платком разглядела красивые мелированные пряди.

Села в машину и поехала дальше, поражаясь, как обманчиво может быть первое впечатление.

2.

Хорошего мужика…да, хочу. Да, где его взять только?

По дороге до Аглаи я стала опять рефлексировать, ударилась в прошлое, вспоминая всё, что привело меня сейчас на эту трассу.

Всплывали картинки моего детства. Маленький сибирский городок в Новосибирской области, мои сто баллов по химии за ЕГЭ, поступление на бюджет в престижный МГМУ им. И.М.Сеченова, где обучение за год доходило до 1 миллиона рублей. Как мы жили в общаге с девчонками, каким был тяжелый особенно первый год вдали от привычной жизни с мамой, папой, сёстрами. Тяжелый и потому, что много задавали: особенно анатомия, где надо было зубрить всё. Первый секс с Комаровым на койке в комнате, где через ширму спала Юлька. Мы с Димкой готовились к зачету, потом поцелуи, а потом он так ловко меня посадил на свой член, что я только и успела пикнуть. Помню его удивление от вида крови, признался честно, что не ожидал, что я еще девочка, с моей-то внешностью. Полгода еще терся всё рядом, а мне учеба нужна была, да и к нему я особой страсти не испытывала, а первый секс вообще и вспоминать нечего.

Как я это одолела всё, вынесла, сдюжила? Ведь очень многие с нашего потока не смогли, бросили ВУЗ. Потом она, Лаубер Ирма Генриховна, заявилась, приглашая, вернее, нет, отбирая лучших на кафедру акушерства и гинекологии. Потом диплом, потом работа в Перинатальном центре, первое ведение беременности, потом операционный зал, первое кесарево и пошло-поехало.

Я улыбнулась, работу свою всё-таки обожаю, эти лица счастливые, папочки обескураженные, падающие в обмороки от крови, а потом плачущие от счастья. Трепет при выписке.

Я прижалась правее на всякий случай, ехала в своих комфортных 60 км/ч, снова погружаясь в воспоминания, которые потоком нахлынули именно сейчас.

Вспомнилась наша с Павлом первая встреча. Целая делегация тогда забирала Алину Персиянову: муж, родители Алины и Ярика – её мужа, старший брат Павел. Как он тогда задержал на мне взгляд, когда мы вышли традиционно на выписку: я и акушерка Светлана Аркадьевна. Через месяц мы уже жили у него, мне было двадцать шесть лет, ему тридцать один. Я работала, он тоже, мы так решили тогда, что у каждого есть призвание – и это первостепенное. Это я сейчас понимаю, что я просто согласилась на то, что мы ужинаем в ресторане, а не дома, на выходные у каждого своё времяпровождение, всё было гладко вроде. А потом на стройке тот несчастный случай, и нашли крайних, конечно, обвинили его и прораба в несоблюдении техники безопасности. Павел курировал объект, это потом выяснилось, что конкуренты подставили, но было уже поздно. Паша так наклюкался тогда от горя, достал зачем-то припасы фейерверков, в один заглянул, ожидая, когда тот пальнет, а он и пальнул, прямо в глаз, хорошо жив остался. Ему удалили остатки глаза, вставили стеклянный. Мне это не мешало, я так же его любила, или не любила я его никогда, просто нам было удобно, да. У Паши случилась другая жизнь: депрессия, претензии, придирки: где я так долго, шлюхаюсь, отсасываю всем подряд и по кругу. Ушел с холдинга строительного, засел дома, играл круглыми сутками в онлайн-шахматы, да чё там играл, и сейчас играет.

Это было три года назад, три года он не работает. Я в центре так и рожаю с мамочками, мечтаю сама о ребенке. Мне тридцать восемь уже, Паше – сорок три, а детей у нас нет. У меня шесть выкидышей и три процедуры ЭКО, но эмбрионы Павла после процедуры переноса так и не приживаются.

В голове всплыла картина, после которой я открыла портал и заполнила заявление о разводе.

– Пришла. Стеш, дома хлеба нет, сгоняй, пока не разделась.

Я задержалась тогда на работе допоздна, сложные роды были, двойняшки, с задним прилежанием один, сама родила женщина, но разрывы были большие и сложные, зашивала ювелирно, можно сказать филигранно, уткнувшись носом в промежность пациентки. Старалась. Спина болела, нет – ныла уже, в туалет хотела, но старалась, а тут: сгоняй!

А до этого месяц назад очередной выкидыш, шестой. Как не сохраняли беременность мне всей клиникой, ну, никак. Я подошла тогда к нему, мужу моему, обросшему, располневшему, с крошками чипсов на губах и как прошипела:

– Я хлеб не ем.

– Ой, обиделась. А как же и в горе, и в радости, я у тебя, заметь, денег не беру, машину свою продал, мне на эти деньги можно безбедно еще лет пять жить, как хочу.

– Ну и живи.

– А ты какую-то рухлядь купила без меня, права получать пошла под старость лет.

– На себя посмотри? Ты стал походить на..

Пока я подбирала слова, как он опустился, он продолжил:

– На калеку, да? Че, не красивый, смотреть тошно?

– Это ты сам придумал, мы это обсуждали сто раз, Паш. Не во внешности ведь дело, у тебя на месте мозги, руки, ноги, да и глаз идеально сделан, не прикопаешься, как свой. Смотреть тошно – да, но на то, как ты себя закапываешь, как себя не любишь. Я устала, тяжелый день, сам сходи.

– Иди пизду мой тогда, а то сосать ты не любишь у нас, а долг супружеский знаешь, набухает уже.

Я сжала зубы, впервые мне захотелось ему вмазать, чтоб, блядь, глаз его выскочил и второй в придачу выбить. Пошла на кухню, встала у окна: не зареву, я сильная, сколько можно жалеть того, кто сам себя не любит, не старается, не хочет. Да, кроме жалости к мужу у меня ничего не осталось, зато появилось…отвращение.

У Паши всегда была своя точка зрения, с которой надо было соглашаться, точка! бляяять зрения, а не кругозор!

До Кистенёвки оставалось десять километров, вот так за мыслями и бежит дорога. Август одаривал, как мог: и теплом, и урожаем, и красками. Я вспомнила продавщицу с айфоном и личным водителем, улыбнулась, удивляясь снова.

Эта дама с вкуснейшим медом мне напомнила Ирму Генриховну, ведь именно с её подачи я рванула за 350 км от города к монахине Аглае, что живет при церкви, обладая даром исцеления.

Тут же вспомнила, как несколько дней назад я пришла к Ирме Генриховне на консультацию.

– Стефания Воронова! Ах, как я рада тебя видеть! Наслышана о тебе, клинику выбирала для внучки, на вашем центре остановилась. Ты её ведешь, Мия довольна.

– Мия Славская – ваша внучка?

– Да!

– Я не знала. Время летит.

– Не то слово. С чем пожаловала?

Я тогда вывалила ей все результаты чек-апов, своих и мужа, рассказывая о выкидышах и ЭКО, показывая, что мы с мужем здоровы.

– Правда, анализы мужа не свежие, но..

– Я вижу дату, – проглядывая бумаги, сжала губы трубочкой профессор Лаубер Ирма Генриховна.

Лучший гинеколог всех времен и народов – так говорили о ней на протяжении всех лет учебы, боялись её и уважали – строгая, опытная, умная, немка по крови, русская по духу. Читает лекции до сих пор и ведет дорогие частные приемы, еще и УЗИ делает, еще и недавно выучилась на нутрициолога, не женщина, а глыба! Мощь!

– Стеша, тут дело в другом. Я дам тебе телефон одной монашки, съезди к ней, она целитель и наставник, поговори с ней, что-то тут другое.

– Какое?

Я пребывала в шоке, чтобы матерый врач, профессор, меня отправил к травнице какой-то, целительнице?

Взяв номер телефона этой чудо-целительницы, поговорив еще о том и сём с Ирмой, я, совсем упавшая духом, пошла домой.

Муж, получив документы о разводе, напился, орал, обвинял в черствости, предательстве, в том, что у меня в роду ведьмы были, сглазила я его, он не изменял мне никогда, хотя я никакая в постели.

– Устраивайся на работу, поговорим, всё в твоих руках, у меня никого тоже не было, только ты.

Он что-то начал опять плести оскорбительное, я пошла опять на улицу, он не спросил, где я была в свой выходной, он уже давно ничем не интересовался, я оставила его одного, пусть протрезвеет, подумает.

Я захотела в сибирский большой дом, где веселая мама, сестры, брат, но и там я уже будто не в своей тарелке.

3.

Воспоминания годичной давности замелькали.

Год назад я прилетела на малую родину, поделиться своими женскими проблемами: невозможностью выносить, ситуацией с мужем, поплакаться, побыть дома. Хотя, я как уехала в 18 лет, у родителей Димка тогда родился, мой младший братец, так и разорвалась связь с домом.

За столом сидели все: мама, ей 56 лет, а из-за лишнего веса и хозяйства она выглядела старше, но жизнерадостная всегда, горластая, с шутками, байками, папа, ему 63, такой же спокойный и мягкий, сестры-близняшки Татьяна и Ольга, им по 29, обе замужем уже, с мужьями и с детьми. У Тани и у Оли по двое уже ребятишек, Димка, наш последыш, братик мой, любимчик родителей, ему 20. Красииивый!

Сестры мои, как мама, самогоночку приняли и давай ржать, я тоже с ними выпила, посмеялась, так и не поделилась, с чем пожаловала. Мама все про Таню и Олю рассказывала, про внуков, про Димку, как год в армии был, что сейчас в Сельхозакадемию поступил на целевое – повезло.

– Стеш, ты раньше деньги высылала, а в последнее время перестала, – мама поинтересовалась единственным.

– Маш, ты в своем уме? – вклинился папа, – не обращай внимания, дочка.

– Муж не работает сейчас, мам, да и машину я купила, – растерявшись, начала оправдываться.

– Ну, конечно, вам москвичам, западло на автобусах, да? – Таня вроде шуткой, а выглядело как-то обидно.

– Ну, она же богатая у нас, статус, гламур-тужур, – Оля подыграла Татьяне.

– А что, Саш? Сама она доктор, а сестрам не помогла, вон, Ольку до города еле довезли тогда, Вероничка чуть в дороге не родилась, а могла бы прилететь на роды сестёр родных.

Маму от выпитого понесло. Утром потом ревела, прощения у меня просила, а я будто уже и не дома была, всё тут не моё уже. Смотрела я тогда на маму, волосы у меня от неё, густые, пшеничные, грудь всем дочерям досталась тоже по материнской линии, высокая красивая полная. А вот глаза у меня зеленые, отец говорил, что в бабушку я его – красавицу, у сестер карие в папу, у мамы голубые.

Провожая, отец обнял меня:

– Ты самая лучшая из нас, самая смелая, самая счастливая! Помни это, Стеша. Бабушка моя, красавица была, ты похожа на неё очень, говорила нам, внукам: от предложений не отказывайтесь, от работы не отлынивайте, а то второй раз могут и не предложить, но умейте понимать, что оно ваше, чувствуйте. На мать не обижайся.

– Спасибо, пап, люблю тебя!

– Тоже очень люблю тебя, и не переводи денег больше. Все тут с руками и с ногами, все работают, я не знал, что ты переводила.

– Зарплаты тут маленькие, я все понимаю, пап.

Отец обнял меня крепко, посмотрел в глаза.

– Все будет хорошо, Стеша.

За воспоминаниями не заметила, как проехала указатель деревни, остановилась, как договаривались с целительницей, скинула смс у указателя, что подъезжаю, настроила навигатор на адрес. Через несколько минут я увидела церковь, проехала её, у деревянного дома, довольно приличного, двухэтажного, припарковалась, глянула на часы, тык в притык. Поднялась на высокое крыльцо, толкнула дверь, вошла. Внутри пахло деревом, приятно. Услышав женский голос, пошла на него, проходя по коридору. Вроде и обои самые простые, и мебель самая скромная, но было просторно и чисто, каждая вещь лежала на своем месте. Ко мне спиной стояла женщина и говорила по телефону.

– Что очередная пиздострадалица столичная приехала от депрессии лечиться? – раздался из телефона женский голос.

Словно подруги тут решили покуражиться, а я узнала их прикол, стою тут, давя в себе желание свалить отсюда. Но! Я проехала впервые сама такое расстояние, ну, нет, досижу до конца этого спектакля, в глаза посмотрю этой монашке-матерщиннице.

– Не знаю, – спокойно ответила Аглая.

Закончив звонок, женщина, так же, стоя спиной ко мне, надела на лицо что-то, развернулась, приглашая меня за стол. Руки её были в перчатках, но я увидела деформацию конечностей, похоже на ревматический артрит.

– Стефания?

– Да, Аглая.

У Аглаи было закрыто лицо темной тонкой маской. В комнате было светло, в углу стояли образа, пахло вкусно воском и почему-то свежим хлебом. Спокойствием пахло еще, вот.

Аглая наклонилась к полу, поставила передо мной поллитровую бутылку с водой, как на переговорах.

– Стефания, у меня всего лишь час, говорите.

Голос у Аглаи был спокойный, приятный, успокаивающий даже.

– Аглая, помогите мне. Я сама врач, проверилась уже несколько раз – здорова, патологий нет, но не могу выносить ребенка, беременность наступает, максимум была 5 недель и выкидыш. ЭКО тоже не получилось.

– Вы замужем?

– Да.

– Почему без мужа решили приехать?

– Мы разводимся.

– А родить от кого хотите, если разводитесь?

– Хоть от кого.

– А ребенок вам зачем?

Я опешила, посмотрела на женщину, она так на меня глаза и не подняла, смотрела всё время в стол.

– Для себя.

– Для себя платье купите лучше или еще что-нибудь.

– Ну, чтобы воспитывать его, любить его, жизнь дать человеку.

– Зачем? Дети и без вас рождаются.

Я растерялась.

– Заведите котенка, оттачивайте на нём свою любовь.

Жестко.

Я молчала. Аглая тоже.

– У вас всё, Стефания?

Так, я не уйду, она знает, она знает что-то, чувствую, не уйду. У меня час оплачен в конце концов!

– Аглая, где я ошибаюсь? Подскажите, пожалуйста, научите.

Женщина улыбнулась, я это почувствовала, считала по телу.

– Стефания, родить «для себя» – это как программа ненависти к мужчинам, ко всем мужчинам.

Я открыла рот в изумлении.

– В ваших словах нет уважения к мужчинам, в них смысл один: я потащу все на себе, не хочу ни на кого опираться, мужчина – лишь донор спермы. Заведу ребенка, потому что могу, как котенка, буду играться с ним. А ведь ребенок – дитя Божие, на половину лишь от матери, а половину – отец. Вы не в праве лишать его этого только потому, что захотели поиграться.

– Я уже возрастная, потом может быть поздно.

– Для Божественного творения – дитя, нет поздно и нет рано, есть благословение и всё. Для начала научитесь уважать и ценить мужчину своего. Вы живете в браках, соревнуетесь между собой, мужчины ломают женщинам души, женщины ломают мужчинам их дух. Женщины с раненой душой, мужчины со сломленным духом. Исцелитесь сами для начала, Стефания.

– Я не люблю мужа.

– Так вы развелись уже, отпускай его. Зачем столько держала возле себя, коль не люб? У тебя яйца больше, чем у него, не пара вы.

Я опешила, она и про Бога, и про яйца – всё в одну корзину.

– Научите меня, Аглая.

Я верила ей, понимала её, но я какая есть – такая есть, не буду я другой уже, большая я уже девочка.

– Аглая, а как же дети рождаются у алкашей?

– У каждого свой путь, свои родители, свои дети, вам, Стефания, свой пройти надо, я говорю, что вижу.

4.

Я посмотрела на часы, пытаясь остановить время, мне хотелось узнать от неё что-то. Выпытать, она мне нравилась. Уверенная, спокойная, без прикрас. Аглая молчала, смотрела в стол.

– Аглая, у вас ревматический артрит?

– Да.

Опять тишина.

– Почему вы в маске?

– У меня лицо покалечено, выглядит неприглядно. Зачем людей пугать?

Агния не отнекивалась, отвечала просто, казалось, что она высиживает свой час, согласно оплате.

– Снимите, в повязке тяжело говорить, я врач, меня вы не обескуражите.

– Зачем?

Она впервые подняла глаза на меня, и я увидела свои глаза. Такой же редкий насыщенный темно-зеленый цвет глаз с ярко-зелеными вкраплениями.

Мои глаза с редким цветом радужной оболочки – предмет гордости, при встрече с незнакомыми все всегда интересуются, не в линзах ли я.

Мы несколько секунд всматривались в глаза друг друга.

Аглая опустила маску. Я увидела лицо женщины, наверное, моего возраста, хотя трудно оценить возраст, не знаю. Лицо было искалечено ожогом. Я поняла одно: она перенесла самую тяжелую форму термического поражения, потому что не только кожа, но и связки, даже кости были поражены.

Мне захотелось обнять эту женщину. У всех своя жизнь, своя история, и то, что это было не с рождения, я понимала, Аглая перенесла что-то трагическое.

Мы молчали.

– У вас после меня пациенты, гм, клиенты есть?

– Сегодня только вы, по какой-то причине отказались двое.

– Подъезжая к вашей деревне, за 50 км, я купила мед на трассе у женщины, очень вкусный. Хотите?

Она очень внимательно посмотрела на меня, улыбнулась глазами. Похоже и лицевые нервы задеты, мимики практически нет.

– Угощайте.

Я сорвалась с каким-то оголтелым азартом, в машине взяла сумку со всем, что купила. Аглая уже застелила стол белой скатертью, поставила кружки чайные, из кухни слышался шум чайника.

– Это чай травяной, продавщица посоветовала, можно рискнуть заварить его, – я доставала покупки, выставляя на стол.

– Это Мария Павловна, у неё хорошее, у неё всё от души.

– Она необычная, с личным водителем.

– Это не водитель, это Саша.

Аглая вздохнула.

– У них пасека всегда была, муж умер, лет двадцать назад, она одна осталась, молодая еще была, чуть за сорок, дочь замуж вышла, уехала в столицу с мужем. Мария не хотела продавать здесь ничего. А Сашка бедовым рос, мать пила беспробудно, она к себе его и взяла в помощники, на ноги подняла, выучила. Сейчас Сашка – депутат, Александр Боровиков, ей работников нашел, у неё магазин свой дикоросов, поставок много в столичные магазины, а она по старинке любит иногда вот так на трассе поторговать…

Я вспомнила, где я видела этого Сашу – на баннере.

Мы пили чай с медом. Аглая поставила вазочку с хлебом, сняла перчатки, взяла кусочек. Пальцы скручены были артритом, и видно было, что ей тяжело брать предметы. Я ела мед с хлебом, наслаждаясь вкусом:

– Вкусный мед у Марии, очень. Иногда первое впечатление бывает ошибочным, особенно, когда внешние признаки: одежда, обстановка, говорят об одном, а на самом деле – все по-другому.

Аглая отпивала маленькими глотками, с трудом проглатывая пищу, в кружку наливая из чайника маленькими порциями, видно было, что и держать предметы ей тяжело. В очередной раз я сама ей налила.

– Спасибо. Вы правы, Стефания, иногда внешний вид не соответствует внутреннему совсем.

Она закашлялась. Я потянулась к ней, она помахала о ненадобности помогать. Мне хотелось сделать ей что-то хорошее, расспросить её, помочь ей.

Она посмотрела на меня, кивнула, будто поняла.

– Мой отец был священником, служил при церкви нашей, носил рясу, как подобает, а в душе был…

Я поняла, она подбирает слова, словно борется с собой.

– В душе был мерзавцем, бил маму, трахал прихожанок, не знало его сердце любви, было черствым.

Моё сердце застучало быстрее.

– Я рассказываю это второй раз за жизнь, видно – это ты, Стефания.

Аглая перешла на ты. Что она имела ввиду, я не поняла, но притихла, ожидая дальнейшего рассказа.

– Я мечтала его убить.

Она подняла на меня глаза, я смотрела на неё в упор, замерев от услышанного.

– Он бил маму по лицу через подушку, чтобы не было видно синяков, а по телу мог ногами. Вера – она не в одежде, не внешне видна, она внутри. Бога в нем не было, хоть он и был облачен в рясу. Однажды, он ударил её сильно, и она упала, встала на четвереньки и поползла ко мне, мне было одиннадцать, мама была беременной. Вот тогда я решила его убить, встала, взяла из шкафа нож и пошла к нему, он сидел за столом, пил водку. Мама захватила меня за ноги, тихо плача, остановила.

В голове моей рисовались картины со слов Аглаи, жуткие, страшные.

– Летом я спала на сеновале, читала допоздна всегда, в доме случился пожар, я пыталась открыть двери, окна, но не могла, дверь словно вжилась в дом, треск дерева от огня, стоны мамы и Серафимы – я это слышу и сейчас. Я не смогла их вытащить, отец погиб, как я хотела, забрав с собой маму и сестру мою.

Аглая говорила это, глядя в одну точку.

– Меня выходили, я тогда не понимала: зачем? Я не могла ходить, даже пить. Мне четырнадцать было. В детский дом меня не взяли, определяли в дом инвалидов, мне помогла Лариса Ивановна. Я осталась жить при церкви, деревенские женщины по очереди меня выхаживали. Я стала отмаливать за маму и сестру, молилась за них, за тех, кто уже не может сам, отмаливала и отца, прося и у него прощения, а в шестнадцать лет стала видеть причины недугов у людей. Вот у тебя, Стефания, блок стоит, ты хочешь детей, потому что так положено, в тебе есть потребность любить, но и не хочешь от того, с кем живешь. У тебя будут дети, только надо излечиться от гордыни. Ты львица, а живешь с кроликом. Тебе нужен лев. А кролик найдет себе крольчиху и будет счастлив. Дети у тебя будут из-за большой любви, настоящей, а это когда уважение есть, принятие и доверие.

Я сидела как прибитая к стулу.

– Аглая, у тебя артрит, я могу врачей хороших привлечь.

Я тоже перешла на ты.

– Я на сильных препаратах уже и так, стала на лекарства зарабатывать вот этими приемами, подруга посоветовала.

– Это которая про пиздострадалицу сказала.

– Она. Мы со школы дружим, она не бросила меня, её мама, Лариса Ивановна, опекунство оформила тогда, чтобы меня в дом инвалидов не забрали.

Мы замолчали, мне после всего услышанного стало даже стыдно, у меня есть все: внешность, работа, достаток, у меня есть здоровье, в конце концов я могу взять ребенка, любого отказника, таких вот полно.

Аглая глянула на меня.

– Было у меня видение, что рассказать я должна той, кто в себе совмещать будет силу, доброту и красоту внутреннюю.

– Это я?

– Мне немного на Земле осталось, я пожила тут, сделала своё, помогла многим. Хочешь исцелиться?

– Да.

– Но ты исцелишься, исцеляя другого.

– Хорошо.

– Это может быть другой мир.

– Не поняла. Другая страна?

– Нет. Мир.

– Я умру?

– Нет. Ты попадешь туда, где нужна твоя сила.

– Я гинеколог, Аглая.

Аглая молчала. Я тоже притихла.