Текст книги "Низверженное величие"

Автор книги: Слав Караславов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Бекерле ничего не ответил. Всех этих людей он знал близко и мог бы спокойно добавить к ним профессора Станишева, но он не считал, что внушение хоть сколько-нибудь поможет. Надо организовать поездку регентов в Главную ставку фюрера. Надо вести с ними беседы на самом высоком уровне. Грубое вмешательство может повести к отзыву посла, как случилось раньше с его предшественником Рихтгофеном. Адольф Бекерле пододвинул коробку сигар и предложил гостю закурить, но тот отказался, заметив, что вечером воздерживается от курения. Трудно засыпает! Сигары были знаком завершения беседы, и доктор Делиус встал:

– Недавно мы с полковником Геде решили посетить вас.

– Мне будет очень приятно, доктор Делиус. – И Бекерле подал руку.

Закрыв на ключ входную дверь, Бекерле подошел к окну с геранью и долго вдыхал ее приятный, свежий запах. В визите Делиуса было что-то скрытное. Недавно от профессора Станишева он услышал то же самое, но без недомолвок. Профессор назвал правительство Божилова переходным; он делал ставку на князя и на Филова и страшно боялся выборов в Великое народное собрание. Цанкова и Мушанова профессор считал людьми, которых интересует только пост премьер-министра. Он плохо отозвался о Багрянове, утверждал, что тот распространяет пораженческие слухи, будто рейх проигрывает войну. По его мнению, Македония – единственное звено, удерживающее в союзе с Германией и пана, и холопа. Тот, сказал он, кто гарантирует Болгарии Македонию и Беломорье, поведет ее за собой. Слушая его, Бекерле не раз делал иные выводы и все больше утверждался в мысли, что профессор, может, и светило в своей сфере, но в политике разбирается слабо, не понимает ни больших вопросов, ни компромиссов. В своих рассуждениях он дошел до непочтения к мертвому царю, назвав его ужасно амбициозным и глупо честолюбивым. Царь-де пытался слишком много доказать себе самому, не считаясь со своими физическими ресурсами. Он, мол, делал неразумные вещи, лишь бы показать, на что способен. Станишев рассказал об одном случае, когда царь пригласил его на прогулку по горам. На целых пятнадцать минут царь опередил группу. И царь сказал об этом, когда они поднялись на вершину. Тогда Станишев неблагоразумно ответил, что вряд ли царь поступил правильно. Ведь вот уже прошло пятнадцать минут, а дыхание у него все еще не выровнялось. Замечание задело царя, и Станишева больше на прогулки не приглашали. По мнению профессора, не было бы ничего удивительного, если бы царь сам покончил с собой, узнав, что готовится в Италии. Ведь он все же итальянский зять…

При этих словах Бекерле вспомнил, что после возвращения от фюрера царь принял его и в беседе сказал, что виделся также с принцем Филиппом, зятем итальянского короля Виктора Эммануила и мужем его дочери Мафальды. Царь, по мнению Станишева, думал, наверное, что отход Италии от Германии вряд ли пройдет без последствий и для его политики колебаний и хитростей. В этих рассуждениях была известная логика, но в устах профессора Станишева они звучали неубедительно, ибо он и при жизни монарха не упускал случая критиковать его за то, что он позволил итальянцам освоить болгарские земли около Тетова, Кичева и Дебера. По мнению профессора, смерть царя породила нескончаемый поток слухов и догадок. Гораздо важнее, подумал Бекерле, что его смерть отняла у Германии доброго друга, который умел вести страну по пути великого вождя. Кое-кто считал его мягким человеком, а теперь вдруг оказалось, что у него была твердая, неколебимая рука. В противном случае доктор Делиус не тянул бы так со своим визитом… Делиус, кстати, попытался еще выяснить у посла, верны ли слухи о каких-то переговорах о мире с русскими. Бекерле заверил, что это пустая болтовня. И вдруг почувствовал, как Делиус угас.

Бекерле подошел к столу, пододвинул стул, сел, чтобы написать шифрорадиограмму рейхсканцлеру фон Риббентропу. Он изложил настоятельную просьбу о том, чтобы фюрер пригласил к себе принца Кирилла…

Ответ привез фон Альтенбург. Германское правительство приглашало регентов, а после них – премьер-министра и министра иностранных дел. Бекерле настаивал, чтобы поездки осуществились сколь возможно раньше, что и подчеркнул посланник, передававший приглашение. Регенты медлили с ответом. В принципе приглашение было принято, но даты поездок не были определены. Князь испугался и закапризничал. Вначале он говорил, что надо подождать окончания траура. Потом он был уязвлен тем, что гестапо подслушивало его разговоры. Все это Бекерле узнавал окольными путями. Неясность начала серьезно беспокоить его. Особенно нервировала игра министра иностранных дел Кирова вокруг признания республики Сало во главе с Муссолини. Бекерле вынужден был попросить Филова о встрече; хорошо, что благоразумие взяло верх и Киров поспешил ответить. Эти на первый взгляд мелочи свидетельствовали о ненадежности отношений. От беседы с Филовым у Бекерле осталось впечатление, что между регентами идет борьба за главенство. Князь претендует на первую роль, но ему не хватает опыта и воли. Севов ушел в тень, но не прервал связи с князем. Напротив, у Бекерле было ощущение, что Севов возглавил какую-то разведку князя. Некоторое время назад князь вдруг стал действовать, как его брат, и в этом видна рука Севова. Филов может многое испортить, если не позовет Севова.

Бекерле располагал сведениями, что Филов, заваленный работой по регентству, прервал отношения с этим вездесущим человеком. Севов знал многие тайны монарха, поддерживал старые знакомства, а они весьма полезны для такого политика, как Филов, который сегодня стоит ближе всех к рейху; нельзя недооценивать и жены Севова. Она была чистокровной австрийской немкой и имела много влиятельных родственников и знакомых. Бекерле еще при первом визите к Филову хотел предупредить его. Но потом решил предоставить это своей жене. Она часто посещает мадам Филову и легче найдет возможность сказать ей нужное слово. В прошлом, когда Филов еще не был регентом, Бекерле решил преподнести ему приятный сюрприз по случаю дня рождения. Чтобы узнать желание Филова, он «мобилизовал» Бебеле, которая «вытащила» из него, что он и жена мечтают о хорошей спортивной автомашине. И эта мечта скоро сбылась. Рейхсминистр Риббентроп оказался волшебником. Когда машина прибыла к дому господина Филова, ее встречала целая толпа любопытных. Черный «хорх», обитый изнутри красной кожей, был презентован юбиляру личным адъютантом рейхсминистра Риббентропа, сказавшим краткое слово. Этот подарок стал началом дружески откровенных отношений, продолжающихся по сей день.

Было и еще кое-что, относящееся к сфере большой дипломатии. Со студенческих лет Филова занесли в шифры тайных фондов как поклонника всего немецкого.

Богдан Филов гневался на министра иностранных дел Кирова и на медлительность князя. Потом согласие было, конечно, получено. Дата определена. Визит держали в полной тайне, и поэтому они поехали поездом с вокзала Обеля. Бекерле был доволен, что дело двинулось. Он ехал вместе с ними по распоряжению главной ставки. Всю дорогу он, как хозяин, старался быть внимательным к князю и Филову, стремясь не досаждать им и в то же время в нужную минуту всегда находиться под рукой. О Филове он знал, что не будет ему в тягость, но князь выглядел уставшим и подавленным. Его неразговорчивость объяснялась непреодолимой скорбью по брату. Так утверждали Ханджиев, Гергов и майор Кюркчиев, пока Филов не объяснил доверительно, что князь сильно обеспокоен усилением партизанских действий. Он лично распорядился сменить начальников административных управлений в областях и организовать совместные акции армии и полиции против партизан. Министр внутренних дел Дочо Христов проговорился, что отряды Сопротивления создают им много хлопот и это не выходит у князя из головы. Кто-то ему сказал, что после окончания траура подпольщики намерены усилить антинациональную борьбу.

Наверное, пустая болтовня. Коммунистов вообще не интересует соблюдение траура. Бекерле был совершенно согласен с мнением Филова. Для коммунистов царь был всего лишь большой помехой, и вряд ли они думают о том, чтобы отдать ему такие почести, но пусть несчастный князь тешит себя этой иллюзией. Во время поездки Бекерле нашел повод вспомнить о Севове. Филов пообещал пригласить его, как только вернется от фюрера. Он упрекнул себя за то, что, занятый массой дел, забыл о Севове. На Филова произвело впечатление, что Севова не было в Рильском монастыре на панихиде после окончания траура. Елина Пелина пригласили, а о Севове никто не подумал. Эти дружеские разговоры завершились на вокзале в Герлице, где их встречали фюрер и Риббентроп…

22

Вниз спускались вдвоем с Пантерой, назад он возвращался один. Они разделились еще при входе в город, чтобы не попасть в одну и ту же засаду. За день до этого они были в недалеком селении, где находилась проверенная явка. Когда приходилось спускаться с гор, то тут останавливались, чтобы переодеться. Для этого в доме была припасена одежда. Для зимы – костюмы и черное пальто. Шляпа, сильно поношенная, нуждалась в мелком ремонте, но не хватало времени. Для лета – тонкие полотняные брюки и белая рубашка. Дамяну казалось, что она бросается в глаза, поэтому он выпросил у хозяина более темную, старую рабочую рубаху, которую заправлял под брюки. С кепкой на голове он вполне походил на работника табачных складов братьев Витановых. В этот раз пальто подошло ему. От постоянного скитания по горам он похудел, и одежда сидела на нем хорошо. Пистолет спереди под кожаным ремнем не был заметен. Вечером он с нетерпением ожидал, когда заглохнут последние моторы на селе, чтобы отправиться в путь через рисовое поле, находившееся недалеко от города. Тут сходились две сельские дороги, и подпольщики обыкновенно разделялись, дальше каждый сам добирался до цели. По вечерам полиция часто ставила засады в подозрительных местах, чтобы наблюдать, кто входит в город и кто из него выходит. На этот раз Дамян решил обойти вокзал и поискать пекаря бай Стамена. У него над пекарней была комнатка, и Дамян часто там спал.

Бай Стамен еще не ложился спать. Желтый свет проникал через деревянные ставни, закрывавшие окна. Стук побудил его погасить свет, но через минуту он уже приглашал гостя войти.

В этом пальто он не раз видел Дамяна, но теперь как-то долго рассматривал его.

– В чем дело? – спросил Дамян. – Не одобряешь?

– Я смотрю и радуюсь, что ты жив…

– Как видишь…

– Вижу, вижу… Вчера один знакомый сказал мне, что тебя убили.

– Он сказал неправду…

– Но я удивляюсь, зачем ему надо было врать.

– Где же это случилось?

– Будто бы ты спускался с тем разгромленным отрядом…

– Он обознался…

– Может, и так.

– Почему «может», разве ты меня не видишь, вот я…

– Ты это, ты, но тот кто?

Дамян устал и был голоден. Хорошо ему тут рассуждать.

– Что-нибудь поесть не найдется?

– Есть хлеб, солонинка…

За едой Дамян понял, что у бай Стамена есть причина для сомнений. Тайные агенты шныряют повсюду. Поползли слухи, что много партизан из разбитого отряда бросились искать укрытия в городе. В селах это стало невозможно. Всюду войска и полиция. Много людей истребили, дома пожгли, ятаков расстреляли. Бай Стамен то рассказывал, то задавал вопросы, чтобы понять, не относится ли Дамян к тем, кто ищет укрытия в городе.

– Нет, я не из тех, – сказал Дамян, – у меня другое дело.

– Значит, у вас все спокойно…

– Нет, но и не так, как у других…

– Ну и дай бог, чтоб не хуже.

Утром шли рабочие табачных складов, и Дамян смешался с ними. Он спешил установить связь с окружным партийным руководством. Если ему удастся застать Бялко, то он легко во всем разберется. Перейдя железнодорожное полотно, он заметил, что за ним идет человек. Дамян остановился, будто бы завязать шнурки на ботинках. Человек поколебался – идти ли ему дальше или нет. Бросив быстрый взгляд в его сторону, Дамян понял – он из тех, что шныряют по городу. Они стояли по разные стороны железной дороги, и вокруг никого не было. Человек явно испугался. Он подождал немного, чтобы убедиться, что помощь ниоткуда не придет, и пошел обратно. Дамян решил изменить маршрут. Похоже, блокирован весь квартал. От вокзала шел маневровый поезд. Когда он приблизился, Дамян вскочил на подножку. У вокзала он спрыгнет и смешается с приехавшими пассажирами. Все это произошло так быстро, что он сам подивился такому стечению обстоятельств.

Пекарня бай Стамена была далеко, и потому он решил остановиться у одного родственника, недалеко от дома которого находилась деревообделочная мастерская. Родственник был коммунистом с большим стажем, но в последнее время Дамян к нему не заходил. Он знал о предупреждении не посещать его. Теперь все складывалось так, что приходилось нарушить запрет. Дамян пересек улицу, вошел в садик. Сзади никого не было видно, кроме двух женщин с огромными хозяйственными сумками. Он замедлил шаг, женщины обогнали его, и Дамян пошел следом, стараясь не отставать. Они о чем-то разговаривали, не обращая на него внимания. Если бы кто-либо наблюдал за ними со стороны, то подумал бы, что все трое идут вместе. Так миновал он три перекрестка, затем свернул в короткую улочку, чтобы поглядеть, не появится ли откуда-нибудь хвост, с рассеянным видом повернул направо и вошел во дворик, отгороженный от улицы огромными самшитовыми деревьями. Дамян легонько прикрыл калитку, но тут же спиной почувствовал, что сзади есть человек. Он обернулся и увидел родственника. Тот был в одном шаге от него и острой тяжелой мотыгой копал землю около самшитов.

– Мне надо к тебе!..

Родственник колебался. Времени на раздумья не было. Дамян пошел к дому. Родственник догнал его и подтолкнул к маленькой кухоньке.

Дамян остановился:

– В чем дело?

– Не спеши, скажу!

Родственник ушел, но вскоре вернулся; его лицо стало приветливее. Он кивнул, чтобы Дамян шел за ним. Поднялись по лестнице на чердак, прошли по нему, спустились снова по лестнице, дошли до мастерской, под ней было подвальное укрытие. Дамяна ожидал большой сюрприз: родной брат и Бялко. Дамян давно уже не встречался с братом и расчувствовался. Пожали друг другу руки, но обниматься не стали. Объятия и мужские поцелуи не были приняты у них в доме. Отец был строгим человеком, он и матери запретил целовать их. Они росли свободно, как деревья. Отец хотел сделать из них сильных мужчин, которые способны выдержать все. Так же относился отец и к дочери, хотя ее миловидность и красота располагали к снисходительности. Когда она вышла замуж вопреки родительской воле, ей этого не простили. На свадьбу пришел лишь отец. «Чтобы она не чувствовала себя одинокой», – сказал он. И лишь пару раз тайком от отца они с братом побывали у нее в гостях. Если бы отец знал, не разрешил бы. Перед тем как спуститься с гор, Дамян познакомился с сестриным мужем. Несмотря на то что Михаил был сыном широко известного богача, он показался Дамяну уравновешенным, толковым человеком. Наверное, брат Дамяна лучше знает род Развигоровых, потому что подолгу жил в столице, прежде чем попал в концлагерь. Теперь он на свободе, но что это за свобода, если они вынуждены встречаться в укрытии.

– Что? Удивляешься?

– Еще бы не удивляться…

Больше о встрече не говорили. Брат и Бялко вернулись к прерванной беседе. Перед двумя мужчинами на нарах лежала маленькая невзрачная записка. Бялко пододвинул ее брату:

– Указание, товарищ Чугун…

– Указание указанием, а у вас что, головы нет? Как же вы мобилизуете людей, не обеспечив их оружием и боеприпасами? Теперь кто ответит за убитых, разочарованных и обманутых? И как же так: вы их то посылаете, то вскоре снова приказываете вернуться. Это или мальчишество, или недомыслие. Я сам проверю, как это произошло, но больше таких вещей не должно быть. Верно, Советская Армия наступает, немцы отступают, филовцы и божиловцы напуганы, народ поднимается, царя нет. Но разве только на царе держалось это государство? Остался невредимым фашистский аппарат, полиция, армия, которую мы еще не разложили, армия с Орудиями, пулеметами, минометами, самолетами и танками, а мы объявляем мобилизацию, чтобы освобождать страну голыми руками. Как вы представляете себе это дело?..

– Но… товарищ Чугун…

– Я не упрекаю тебя, не говорю, что это придумал ты. Просто удивляюсь голому энтузиазму. Ныне все жертвы оправдываются добрыми намерениями, но одних добрых намерений мало. Борьба имеет свою логику, и ею нельзя пренебрегать…

На этом разговор закончился. Укрытие было тесно для троих, и они поднялись на чердак. Брат и Бялко поинтересовались подготовкой к зиме, и Дамян рассказал, как отряд обеспечил себя провиантом, как подготовил запасные землянки. Дамян хотел услышать от них совет, как лучше зимовать – всем вместе или разделиться в интересах безопасности. И в том, и в другом варианте есть свои сильные и слабые стороны. Если жить вместе, можно дать более сильный отпор предполагаемому противнику, но трудно скрываться от преследования. Если разделиться на три группы, то питание будет более регулярным, а в случае обнаружения можно легче скрыться. Распределение по группам дало хорошие результаты прошлой зимой, но боеспособность партизан понизилась. Это большой вопрос, а зима стучится уже в ворота. Наконец сошлись на том, чтобы разделить отряд на два и разместиться в двух отдаленных лагерях. При нападении на один из них можно укрыться во втором.

Дамян слушал рассуждения брата и Бялко. И по тому весу, какой имело слово брата, заключил, что в руководстве произошли изменения. Бялко – испытанный товарищ, прошел тюрьмы и пытки, накопил большой опыт партийного руководства. Гибкий ум не раз спасал его от агентов и полиции. Незадолго до ареста всего окружного комитета партии он перешел на полулегальное положение, у врагов осталось впечатление, что главные партработники не пойманы.

23

Филов ожидал внизу. Шофер единым махом взбежал по лестнице. Мадам Филова, одетая наспех, уже нервничала в холле. Она схватила сумку с драгоценностями и крупным шагом спустилась по лестнице. Они еще не догадывались, что их ожидает, и, лишь когда проехали четвертый километр, завыли сирены. Шофер дал газ, и машина начала обгонять случайных путников. Какая-то перегруженная мешками телега вдруг встала поперек дороги, опытный шофер нажал на клаксон, испуганные кони рванулись, и телега завалилась в канаву. Возчик, успевший спрыгнуть, поднял кнут и начал яростно материться. Филовы увидели его лицо, искривленное злобой, и тут же забыли о нем. Они остановились, не доезжая сельца Новый Хан. Листья на деревьях давно опали, но аллея густых акаций скрывала машину от наблюдения сверху. Богдан Филов первый ступил на грязную землю, стараясь не испачкать лаковую обувь, и подал руку жене. Кита словно проглотила язык от страха. Они чудом избежали столкновения с повозкой и, кроме того, были уже далеко от столицы, где продолжали выть сирены. Придя в себя и оправив измятую одежду, Филов машинально подтолкнул ее к ближайшей акации и посмотрел в небо. Ровный, монотонный рокот моторов шел с высоты, наполняя пространство тревогой.

– Самолеты…

Они летели от Ихтимана по направлению к столице. Филов поднялся по крутому берегу к лесочку и, прижав к себе жену, стал считать самолеты. Насчитал около девяноста шести бомбардировщиков и шестидесяти истребителей. Тяжелые машины, обремененные смертоносным грузом, медленно покачивались, в то время как легкие истребители то взлетали вверх, то опускались, но при этом старались держаться по обе стороны от неуклюжих бомбовозов. Богдан Филов перепугался. Но невиданное зрелище возбудило любопытство супругов, и они пошли на холм. Оттуда столица была видна как на ладони. Самолеты подлетели к вокзалу, и послышались первые разрывы бомб. Тяжелые машины как-то вполне равнодушно роняли свои смертоносные яйца. Огненные гейзеры, черные фонтаны и пожары, как на киноленте, отмечали путь самолетов. Богдан Филов бесстрастно наблюдал эту жестокую атаку, и лишь по глазам, в которых притаился страх, было видно, что он волнуется. Самолеты, сбросив страшный груз, медленно набрали высоту и скрылись за горизонтом. И лишь теперь Филов подумал о своей регентской ответственности. Что сказать, если князь Кирилл и генерал Михов спросят, где он был? Правда, никто не видел его, когда он спешно покидал регентский кабинет. Шофер будет молчать, иначе моментально лишится хорошей работы. Многие хотели бы сесть на его место.

– Поехали!..

– Куда?

– Как «куда»? Вниз, – сказал Филов. – Надо посмотреть, каково положение вещей. Наверное, немало людей пострадало.

– Люди, что за люди – подуянцы, шопы…

– Не забывай, я отвечаю за всех…

Кита хотела было съязвить, но, увидев, что к ним идет шофер, промолчала, подумав лишь: «Сейчас он вспомнил о людях, а раньше…» На этом ее мысли были прерваны. Машина помчалась к городу. Через несколько минут Богдан Филов уже распоряжался. В разбомбленных кварталах Подуяне и Орландовцы было очень много разрушений. Люди плакали у трупов, пытались гасить пожары. Нигде ни Красного Креста, ни государственных чиновников. Все попрятались. Даже пожарные. Приезд Богдана Филова сразу привел в движение невидимые нити и сигналы. Откуда-то появился полицейский, мятый, раздерганный. Он хотел откозырять, но застыл без движения, наткнувшись на презрительный взгляд регента.

– Где твои начальники?

– Убежали, господин…

– Убежали?! – Филов повернулся к нему спиной и пошел по улице, но, увидев три распростертых тела убитых, повернул к автомашине.

– Поезжай в регентство…

– А госпожа?

– Отвезешь ее домой…

– К маме…

– Хорошо.

В регентстве были князь и Михов. Кирилл разговаривал с военным министром, не выбирая слов. Он был страшно разгневан, назвал военных бабами, воздушную оборону – никудышной, авиацию – беспомощной. Похоже, разговор начался давно, потому что князь оперировал какими-то данными, ехидничал, особенно когда слышал возражения.

– Пятнадцать самолетов поднялись, а почему не говорите, сколько упало? Где они? Их сбили, а мы, такие удальцы, сколько сбили мы? Они пришли, как в гости, и вернулись, как из гостей. Стреляли? Как стреляли? И на свадьбе стреляют… Я спрашиваю, сколько вражеских самолетов сбито, если в них стреляли?.. Завтра я жду вас вместе с Дочо Христовым… – Увидев Филова, он протянул – Э, господин Филов?

И в этом «э», и в «господин Филов» была слышна ирония.

– Беда, Ваше высочество!..

– Беда?!

– Я был там, полная неразбериха…

– Неужели?

– И нет никакой медицинской помощи, нет властей.

– Слышишь, господин генерал?! – повернулся князь к Михову. – А ты говоришь, Божилов не виноват, правительство было на месте, военные хорошо делали свое дело. Какое там «делали», если, зная, что те летят, не подготовились их встретить? А правительство? Слышишь, что говорит о правительстве господин Филов? Нет его! Люди брошены на произвол судьбы! Наверное, сбежал и военный гарнизон! Не хватает лишь, чтобы пришли партизаны и переловили нас всех…

– Ну, не так все плохо, Ваше высочество!

– Что «не так плохо», господин генерал?.. Все должны быть на своих местах. Разве мы не руководители этого государства? Не за это ли нам платят? И это в большей мере относится к твоим военным. Завтра собраться и навести порядок! А господин Филов сейчас же займется Божиловым и Дочо Христовым. Полиции быть на постах. Я не хочу слышать о последствиях бомбардировок, а их будет немало, если полиция разбежалась, как говорит господин Филов… Появятся и мародеры!..

После обеда Богдан Филов посетил квартал Хаджи-Димитр. Хаос продолжался. Службы общественной помощи как сквозь землю провалились, чиновники – тоже. Богдан Филов вернулся домой поздно и долго не мог заснуть. Перед его мысленным взором проходила жизнь со всеми плохими и хорошими сторонами. От первых успехов в науке до последнего посещения фюрера. По замыслу должны были поехать в Германию князь Кирилл и новый министр иностранных дел, но все повернулось так, что надо было ехать и ему. И снова приемы, длинные речи и уверения, высокопарные слова о мудром царе и странный оптимизм, который продолжал царить в Главной ставке Гитлера. Когда они были там, им казалось, что Германия никогда не будет побеждена, так думал и он, Богдан Филов, но события с упорной настойчивостью все больше подрывают его уверенность. Нет, он не поддастся никаким сомнениям. Прежде всего надо разгромить коммунистов, тех, что расселились по горам и тайным квартирам. Правильно мы насели на Дочо Христова, это министерство должно отложить все, но одолеть подпольщиков. Такой шум поднимаем, а результаты совсем незначительные. Хорошо, что в районе восьмой дивизии, вблизи Карлова и Старозагоры, еще что-то делается, иначе можно было бы только дивиться, за что получают деньги эти наши помощники. Вот случилась катастрофа, и все укрылись, как мыши, в норы. Лишь один невзрачный полицейский появился там, где оказался регент. Просто позор для учреждения, для мундира, для страны! И прав был князь, когда говорил в столь резком тоне. С такими людьми только так и можно разговаривать.

Филов прикрыл глаза и долго лежал в задумчивости. Он мучительно старался отгадать смысл реплики: «Э, господин Филов», которой встретил его князь Кирилл. Наверное, подумал, что и я скрылся, подобно другим. Хорошо, что я остановился в пострадавшем районе, иначе попал бы в неудобное положение. В сущности, что неудобного в том, что ты бережешь свою жизнь? Разве князь был в кабинете? Филов на сто процентов уверен, что он прятался в бомбоубежище под регентством. Он не хочет пасть так низко, но, как он сказал, завтра утром выявится вся истина. Однако кому нужна эта истина? Плохо, что для Болгарии началась не символическая, а самая настоящая война. Англичане никогда не простят ей вхождения в Трехсторонний пакт. И разрушат нашу красивую столицу. Война для Болгарии начинается только теперь. И на многих фронтах. Но если вмешается Турция, тогда не останется пути для отступления. Пора думать о круговой обороне…

24

Не успел Дамян вернуться, как пошел снег, словно он привел его с собой. Вечером, когда он входил в землянку, белые, едва видимые мухи начали летать в воздухе, а наутро все горы были покрыты новым одеянием; деревья, выбеленные снегом, светились, кустарники стали похожи на странные могилки, где укрывались в теплых лежбищах зайцы и лисицы. Что-то стародавнее, обрядово-песенное пробудилось в душах партизан, какая-то суровая красота затопила им глаза и превратила их в своих пленников. Ржавый цвет лесов, покрывавших склоны хребтов, почти исчез под белизной, и все, казалось, замерло, как перед бурей. К обеду снег повалил снова, крупные, в детскую ладонь, хлопья летели все быстрей и быстрей. Снег был сухой, и в воздухе слышался странный шум, приятный для слуха. Дамян вышел на порог и долго упивался этой красотой. Вот, зима не подождала еще день-два, чтобы он мог выполнить приказ. Теперь, когда надо бы разделить отряд на две группы, зима зажала его, заперла, и волей-неволей им придется остаться на своих местах до таяния снега. Всякие новые следы на снежной целине страшнее предательства. Самый бестолковый лесник или дровосек может понять, куда они двинулись и где расположились. Поэтому первое распоряжение командира было таким:

– Никаких выходов за пределы лагеря…

Передовой пост под старым буком начал жить самостоятельной жизнью. Воды поблизости нет, но снега предостаточно, и потому не надо было искать родник. Остальные три поста оставались под скалой, у родника и на тропинке. Тут ближайшие подступы к лагерю, и дальше ходить нельзя. Кто нарушит приказ, того ждет строгое наказание.

Пришли дни размышлений и разнообразных занятий. На полу землянки появились шашечные квадраты. Головы склонились над игрой, и часто были слышны досадные возгласы. Особенно сердились те, кто проигрывал. Им казалось, все дело в том, что они просмотрели ход противника. В первые дни Дамян часто выходил из землянки, с надеждой глядел на небо, может, где-нибудь засинеет, но постепенно надежда угасла. Снег продолжал идти – тихо, упорно. Не зная, чем заняться, Дамян вторично взял книгу Велко. Она была в мягкой обложке, большого формата и с рисунками. Медленно перелистал ее от первой до последней страницы и нехотя вернулся к началу. Стал читать и не смог оторваться, пока не кончил. Некий бледнолицый пассажир отправляется в путешествие, чтобы встретиться с детством, с молодостью, со страданиями любимой из отдаленной горной деревушки. Вечно озабоченная мать, готовая все отдать детям; отец, целую жизнь ожидающий сыновней благодарности, – все это вдруг вернуло его к чему-то земному и знакомому до боли, суровому и страшному в своей правоте. Дамян почувствовал, как увлажнились глаза, лег на спину и положил раскрытую книгу на лицо. «Значит, есть и другая поэзия, главное в которой – человечность». Он долго лежал, вслушиваясь в удары сердца, легкое движение мыслей и в сумасшедшую боль воспоминаний. Его мать была как та мать, отдававшая себя детям, но он не смог даже прийти на ее похороны. Отец никогда не говорил ему, что надеется на помощника, но разве надо об этом говорить, когда можно и самому догадаться. У сестры свое гнездо, брата гоняют по тюрьмам и концлагерям, а он ушел в лес, и землянка стала его купе, из окошка которого Дамян видит фильм воспоминаний. Верно, сам он не похож на того бледнолицего путешественника, ведет суровую жизнь, лицо его обветрено, враги ясны и неизменны, лишь душа, оказывается, осталась доброй и человечной, так что может размягчиться от простых, неподдельных слов. Он долго лежал с книгой на лице, опасаясь, как бы Велко ее не снял и не увидел его столь непривычно разнеженным…

И так он уснул. Когда проснулся, первым делом спросил:

– Снег все идет?

– Идет…

Он повернулся лицом к стене: пусть думают, что спит. Книги не было видно, но она ему больше и не нужна. У него есть своя книга, и он читает и перечитывает ее, как печальную поэму: молодость, которая проходит, не дав ему любящей женщины и возможности сказать слова любви – не потому, что их у него нет, но потому, что выпало такое время. Ну, кому он их скажет? Деревьям? Горам? Камням? Той, которая должна бы услышать их, уже нет. Ее забили до смерти в полицейских участках, потом выбросили, сказав, что ее убили при попытке к бегству. Она проходила по одному с ним процессу. Была красивой, молодой, но не выжила, хотя и победила их в своей смерти. Есть разве у него право размягчаться теперь, когда столько людей ждут от него верного направления и надежности? Нет, этого права у него нет. Время такое, что человеческое в человеке уходит куда-то вглубь. Но все же оно существует и в подходящий момент удивляет тебя именно тем, что оно есть… Он встал, спустил ноги с нар и спросил Велко: