Текст книги "Низверженное величие"

Автор книги: Слав Караславов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Шофер и слуга возвратились. Машина пропахла рыбой и еще какой-то снедью. Хорошо, что купили свиное сало. Развигоров очень его любил. Сало почему-то связывалось у него с хождением крестьян на заработки, с первыми выходами габровских женщин на жатву в поля фракийской равнины, с далекими странствиями торговых караванов в Румынию, Молдавию и Царьград. Габровец никогда не сидел на месте, его товары – ножи, миски, посуда, кожи, скобяные изделия, гайтан для крестьянской одежды – требовали дальней и долгой дороги. И сало было его едой, сало и брынза. А когда сало есть, хочется и вина. Развигоров предпочитал сало всем другим закускам – с салом и вином на столе он чувствовал себя как истинный потомок караванщиков, идущих завоевывать великую турецкую империю.

– А масло нашли? – спросил Развигоров.

– Даже венгерскую колбасу достали, – сказал шофер, а Павел, который более трезво смотрел на вещи, добавил:

– Насколько она венгерская, не знаю, но вкусная…

Конечно, он оказался прав. Во всяком случае, будет что поставить на стол. На обратном пути Развигоров велел им заехать к знакомому мяснику. Мясник прислал колбасу и двух откормленных неощипанных гусей. Значит, товар свежий. Развигоров в этом не сомневался. Хотя можно ли в такие времена в чем-нибудь не сомневаться? Важно, что едой на какое-то время семья обеспечена. Наверху лежали еще два кругляша кашкавала[18]18
  Кашкавал – овечий сыр.


[Закрыть]. Вина тоже достаточно. Уделяя в последние дни много времени семье, он, к сожалению, обнаружил у Александры немалый порок. Дочь пристрастилась к выпивке. Еще в прошлый раз, когда сидели за столом по случаю его дня рождения, его неприятно поразило, с какой легкостью она опустошила два бокала вина, сейчас эти наблюдения подтвердились. Из его ночного шкафчика исчезла бутылка коньяка. Он нашел ее под кроватью Александры, наполовину пустую. Он надеялся, что неожиданная склонность дочери – временная слабость, вызванная ее душевным состоянием. Эрик не давал о себе знать, но, по мнению матери, письмо, которое он ей оставил, было письмом достойного человека, до безумия влюбленного в их дочь. Если бы не его долг перед родиной, он давно бы все бросил ради своей любви. Эрик сообщил адрес своих родителей в Гамбурге и просил, чтобы она им писала. Там должна произойти их истинная духовная и физическая встреча в жизни. Одним словом, он надеялся привезти ее к своим родителям и жениться на ней. Константин Развигоров молчал. Да и что можно ответить на эти женские домыслы? Девушка неопытна, а парень еще неопытней, но не хотелось разочаровывать жену. И все же он не мог не сказать: «Пусть все идет, как идет, но не забывай главного – надо еще, чтобы он уцелел!» На что жена ответила сердитым взглядом.

В сущности, речь шла о надеждах на будущее, случай же с коньяком был тревогой за настоящее.

4

Уборщица в первый раз открыла окно кабинета. Сюда едва-едва доносилось дуновение ветерка со стороны оттаивающей реки. Георгий Димитров сидел за столом и сосредоточенно просматривал утреннюю сводку: армии всех фронтов наступали, вера в победу крепла, в тылу Красной Армии оказывались все новые и новые территории и города. В каждой строке перед ним открывалась реальная картина движения человеческих судеб: люди, бежавшие в леса, возвращались, эвакуированные искали свои дома, заплаканные глаза взирали на развалины, обгорелые стропила, глубокие ямы; белые березы – символ прежней чистоты – были искорежены, рядом – трупы детей, виселицы с патриотами, оставленные гестаповцами в назидание и для устрашения. Сводки были краткие, сдержанные, но в них чувствовался напор миллионов разгневанных людей, жаждущих отомстить за свою поруганную землю, за разрушенные дома, сожженные города и села. Нечто великое надвигалось на врага, сминало немецкие заграждения, сравнивало с землей их окопы, сметало все на своем пути. А там, все еще вдалеке, светилась родная Болгария, его отчизна, страна, хранившая следы его детства и юности, давшая ему закалку в бесчисленных стачках, в мятежном Сентябре. Тогда они не смогли победить, сейчас победа предрешена. Димитров убрал сводку в ящик стола и поднялся. Вошла секретарша. Девушка работала здесь недавно, на вид совсем юная, тоненькая, она была понятливой, исполнительной и тактичной. Никогда не отрывала его, если он был чем-то занят. Терпеливо ждала, когда освободится, и только тогда напоминала о себе. Сейчас она стояла у дверей с записной книжкой в руках, бледная до прозрачности, с округлившимися глазами. В первое мгновение Димитрову даже показалось, что она опирается на стену, чтобы не упасть. Уловив его мысль, девушка выпрямилась, но блеск в ее глазах заставил его посмотреть на нее внимательней.

– Что с вами?..

– Ничего, Георгий Михайлович… Ничего…

– Как это ничего? Я же вижу. Вы едва держитесь на ногах.

Девушка мучительно сглотнула, и две крупных слезы скатились по бледным ее щекам…

– У меня украли карточки…

– Когда?

– Еще на той неделе.

– И вы молчите… Как же можно молчать?.. Вот тут у меня есть кое-что. – Он отворил боковой шкаф и достал немного хлеба, сыр и сахар. – Чай сейчас принесет Ивасюк… А до вечера мы что-нибудь придумаем. – Он завернул продукты в газету.

Девушка прижала сверток к груди и сквозь слезы поблагодарила. Перед тем как затворить за собой дверь, сказала:

– Простите, Георгий Михайлович, товарищ Коларов хочет вас видеть…

– Пусть войдет…

Коларов и секретарша разминулись в дверях. Она не успела смахнуть слезы, и Коларов подумал, что у нее погиб кто-то из близких. Какое-то несчастье…

– Да, да, несчастье, – сказал Димитров, – потеряла карточки и целую неделю не ела. Я смотрю – бледная, рассеянная, но мне и в голову не пришло спросить, что с ней… Досадная оплошность, да, очень досадная… Просто эта война сделала нас до известной степени бесчувственными, бесчеловечными…

– Но мы же воюем за победу человечности, – как-то приглушенно сказал Коларов.

– Воюем, но у нас не остается времени посмотреть вокруг себя, мы ищем героизм лишь там, в огне, забывая, что он и в этом молчаливом недоедании, в этом голоде. Надо будет пособирать тут понемногу из наших пайков, чтобы она просуществовала как-то этот месяц. Но какие есть еще люди! Крадут последний кусок хлеба… Долго нам идти к идеалу человечности, долго…

Димитров сделал несколько шагов по кабинету и указал на стул возле стола:

– Прошу вас.

Васил Коларов сел. Он не знал, как перевести разговор на то, что привело его сюда. В последнее время в газетах и по радио участились сообщения о бомбардировках Софии. Была какая-то упорная, планомерная жестокость в этих нападениях английских и американских военно-воздушных сил на беззащитный город. По количеству самолетов, по числу сброшенных бомб было ясно, что трагедия войны не миновала и болгарский народ: иллюзорная война превратилась в жестокую реальность. В нападениях чувствовалось издевательство сильного над слабым. Ужасные налеты воздушных эскадрилий, которые безнаказанно бомбардировали болгарскую столицу, а потом спокойно фотографировали результаты содеянного, заставляли его глубоко переживать трагедию своего народа. Пусть правители глупы, но в чем вина простого рабочего или ремесленника, который работает за кусок хлеба? В эти дни в руки Коларова попал американский еженедельник со снимками разрушенной Софии, он долго рассматривал их, и в груди закипал гнев. Те, кто оттягивал открытие Второго фронта, спешили разрушить этот город только потому, что они не войдут в него первыми. Коларов подозревал их в нелояльности по отношению к советскому союзнику. Эта мысль и привела его к Георгию Димитрову, он хотел поделиться с ним своими подозрениями, а сейчас думал, с чего начать. В общем-то, разговор о человечности – подходящий повод… Тяжело вздохнув, Коларов сказал:

– Новости из Болгарии не очень-то радостны…

– Почему? Что там?

– Они разрушают нашу столицу…

– Они разрушают ее по вине тех, кто с таким легкомыслием держался за фалды Гитлера… – подхватил Димитров и, опершись локтями о стол, долго молчал. Коларов смотрел на его высокий, изрезанный морщинами лоб, на сильно поседевшие волосы, на складку между бровями. Во всей его фигуре было нечто монолитное, суровое и одновременно душевное, то, что может быть свойственно только сильной личности. Димитров никогда не рисовался, не выносил эффектной позы, был чужд личного честолюбия, ему претила лесть. Льстецов он тут же обрывал своим характерным: «Ладно, ладно, хватит уж…»

И сейчас, глядя на его пышные волосы, сильные руки с короткими пальцами, как бы ощупывая взглядом темный поношенный костюм, Коларов невольно сравнивал его со знакомыми или случайно встреченными людьми. Некоторые из них были смешны своим стремлением любыми средствами завоевать уважение, как-то выделиться, чем-то блеснуть – золотыми часами, чужой ли мыслью. Другие хвастались мнимыми подвигами, считали, что их недооценивают, мечтали о великих делах, всегда старались переводить разговор на себя. Пик славы Димитрова пришелся на времена Лейпцигского процесса, когда он стал символом борьбы с фашизмом, захватившей весь земной шар, но он никогда не принимал позы мудрого вождя, ступившего на пьедестал бессмертия. Он был слишком земным, чтобы позволить себе что-нибудь в этом роде, да и смерть Мити вырвала его на некоторое время из водоворота напряженных будней, сделала мягче и созерцательней. Коларов впервые видел его таким, он начал даже бояться за него. В железном Георгии Димитрове появилась тонкая трещина, называемая отцовской любовью, о которой и сам он, наверно, не подозревал. Правда, люди, окружавшие его, давно могли ее приметить, зная, как он любит детей, сколько времени отдает встречам с пионерами, с «будущим человечества», как он их называет. Тот факт, что он усыновил дочь прославленного китайского революционера и сына болгарского коммуниста, давно должен был сказать им об этой слабости несгибаемого борца. И, словно уловив ход мыслей Коларова, Димитров опустил ладони на стол и сказал:

– Бомбят… Убивают… Но почему же дети должны гибнуть под бомбами?.. За что?.. В чем они виноваты?..

– А нельзя ли тут что-нибудь сделать?

– Что?

– Попросить союзников прекратить бомбардировки. Когда я слышу об их налетах, начинаю думать, что они совершают их специально… Немцы в Афинах и в Белграде, но ни Афины, ни Белград не бомбят… Разрушают нашу столицу, потому что боятся, что Красная Армия их опередит… А уцелевшая Болгария не создаст экономических трудностей победителям…

Мысли Васила Коларова повисли в тишине кабинета. Димитров продолжал стоять, опершись ладонями о стол, словно ничего не слышал. Через приоткрытое окно донесся звон кремлевских курантов. Крыши зданий отяжелели под пластами позднего мартовского снега. От Москвы-реки слабо веяло пробуждающейся весной… Надо что-то делать… Коларов, возможно, прав. Димитров поднял телефонную трубку…

5

Развигоров не ошибся. Он породнился с главным редактором той самой безответственной газеты. Девушка вроде ничего, но красавицей не назовешь. Такие встречаются везде и всюду. Зато приданое богатое. Отец объявил на свадьбе, что дает за дочерью доходный дом, переписывает на молодых квартиру и весьма крупную сумму денег. Жених сидел возле невесты, уставившись в стол мрачным взглядом пьяницы. Какая-то холостяцкая богема орала в углу ресторана, на все лады восхваляя художника. По мнению приятелей выходило, что его новые полотна гениальнее всего того, что до сих пор создано в болгарском изобразительном искусстве. Гатю Развигоров, гордившийся талантом сына, не скрывал своего благоволения к его друзьям. После каждого тоста он одобрительно кивал. Для Константина Развигорова оказалось неожиданностью, что на свадебное приглашение отозвались весьма высокопоставленные лица. Он не мог понять, откуда у его дяди такие связи. С большинством этих людей он был на «ты». Исключая регентов, за его столиками сидели деятели всех политических толков. Но больше всего Развигорова удивили пладненцы[19]19
  Пладненцы – от «пладне» – полдень (болг.) – одна из политических группировок.


[Закрыть]. Их представитель тоже поднял тост во славу жениха. Значит, он пришел сюда не для того, чтобы уважить газетчика. Гатю Развигоров, сильно раздавшийся, с глубокими морщинами и кожей, похожей на древний пергамент, с чернильными пятнами на пальцах, только и делал, что с какой-то суровой торжественностью, почти что священнодействуя, поднимал бокал. Он часто обращался к Константину Развигорову, называя его по-родственному Косьо, показывал на незнакомые ему литературные светила с подчеркнутой фамильярностью, представляя его некоторым из них как человека, пренебрегшего министерским креслом. Выходило, что его отказ войти в кабинет Божилова расценивается как большой подвиг. Отец невесты тоже не страдал скромностью, но об этом знали давно.

Развигоров и его жена ушли рано. Когда они поднялись, молодожены тоже встали из-за стола, чтобы их проводить. Константин Развигоров пожелал им счастливой семейной жизни, а художнику – большого имени в искусстве. О пишущей машинке ничего не сказал. Ее передали молодым вместе с его визитной карточкой. Елена подарка не одобрила. Она бы предпочла подарить молодой какое-нибудь золотое украшение. Драгоценности ценятся больше, чем пишущие машинки, пусть даже самой известной фирмы.

На автомобиле ехать было нельзя – выпал снег, красивый, как в сказке. Пришлось нанять сани до Чамкории. Ехали молча. Развигоров мысленно был где-то далеко от земных забот. Белая зимняя картина так очаровала его, что он вздрогнул, когда жена прервала молчание:

– Люди знают, на ком жениться… А наш…

– Что «наш»? – перебил он ее.

– Сглупил, вот что.

– А по-моему, оказался умнее всех нас…

– Умнее? Что же тут умного? И тебя сбил с толку…

– Меня? Каким образом?

– Если бы ты сейчас был министром, Божилова не проходила бы мимо меня, как мимо турецкого кладбища…

– Я думал, ты выше этого, – бросил Развигоров и замолчал до тех пор, пока они не вошли в теплый, протопленный холл.

Дочери уже разожгли камин. Служанка приняла пальто, сначала у мадам, потом у хозяина. Предупредила, что в доме – посетитель. Развигоров не удивился гостю. Управляющий мельницей, бай Тотю, часто приходил рассказать хозяину, как идут дела. Обычно они беседовали в конторе, но сейчас телефонная связь была ненадежной, и управляющий решил прийти прямо сюда. Развигоров пригласил его в боковую комнату, служившую и кабинетом, и столовой.

– Ну что? – спросил он, отодвигая подушку, чтобы сесть.

– Плохо, господин Развигоров…

– Что-нибудь случилось? Уж не сгорела ли мельница?

– Да нет, – виновато улыбнулся управляющий. – Моторист муку ворует. Я давно за ним следил. Оказалось, помогает партизанам.

– И что ты сделал? – поднял брови Развигоров.

– Что сделал? Решил доложить вам…

– А полиции? Властям?

– Ничего не говорил.

– Тогда слушай меня. И впредь – никому ни слова. Если еще будет брать – дай, но скажи, что даешь с моего согласия. А поймают их – ты ничего не давал, и я ничего не знаю. Понял? И со мной у тебя никакого разговора сейчас об этом не было. Если что, принес-де мне немного белой муки для баницы[20]20
  Баница – слоеный пирог с брынзой.


[Закрыть]… Господа, мол, очень любят хорошую баницу… Понял?

– Понял.

– Если тебе негде ночевать, оставайся. Устроим.

– Да нет, я пойду…

– Ну, смотри. И помни – ты ничего не говорил, я ничего не спрашивал…

Развигоров подождал, пока управляющий выйдет, придвинул пеструю подушку, поудобнее устроился на узком диванчике и задумался. Люди ищут случая породниться с сильными мира сего, а он? Вместо того чтобы послать управляющего прямо в полицию, велел ему молчать и даже помогать тем, кто крадет его муку… Собственно, что он выиграет, если выдаст моториста? Мельница встанет, а это убытки. Власти тут же пришлют стражника, чтобы он каждый килограмм считал. А партизаны и отплатить могут – чиркнут спичкой, поди разберись… Только бы Тотю не сболтнул лишнего. Не должен, Развигоров хорошо его знает, давно служит ему этот человек. И честно служит. Когда он пришел наниматься, хозяин сказал: «Работать будешь, как на себя. Решишь, что плачу тебе мало, сразу скажи, и я увеличу тебе жалованье. Не хочу, чтобы ты стал обманщиком, а я обманутым».

С тех пор он уже трижды повышал управляющему жалованье. Непредвиденная тревога затихла, и Развигоров вернулся мыслями к свадьбе: он слышал, что его дядя Гатю – масон. Сколько в этом правды, он не берется утверждать, но там, среди гостей, видел человека, о котором точно знает, что тот масон. Ничего удивительного, если в своем стремлении наверх Гатю с ними сблизился. Пока братья Развигоровы сидели рядом за трапезой, Константин спросил Гатю о другом сыне и дочери. Оказалось, Лазар закончил Духовную академию, а Мария уже второй год изучает в Швейцарии медицину. Это понравилось Константину Развигорову – и выбор профессии понравился, и выбор страны для учебы. Но в такой стране нелегко прожить, если не имеешь денег. Гатю навряд ли мог содержать детей одним сочинительством. Наверное, достаточно умно распорядился наследством, полученным от старого богатея Косьо из Габрова…

Да, хотя и одного рода, а у каждого – свой путь в жизни. Вот и он, Константин Развигоров, доктор прав, хорошо известный финансист, думает о будущем, у него дети, и их нужно защищать от всех напастей. Предусмотрительность присуща всем Развигоровым, но проявляется она у них как-то подсознательно. Даже в том решении Михаила связать свою жизнь с девушкой из учительской семьи тоже, по-видимому, была неосознанная предусмотрительность. И хотя тогда они с женой возражали против его женитьбы, со временем у отца возникло к ней иное отношение.

Мир имеет свои законы, они всегда действительны и для народа, и для государства, и для общества, и для семьи, и для каждого из нас в отдельности. Циклы их действия чередуются в определенной последовательности, подобно тому как существует смена времен года, которая зависит только от климатических поясов. В обществе тоже есть свои климатические пояса, сейчас, например, Болгария идет к большевизации. Какие-то страны попали в этот пояс совместно с ней, какие-то нет, но Болгария идет этим путем. Россия никогда не пустит Англию сюда, в эти земли, и англичане это хорошо понимают и потому так жестоко и беспощадно разрушают Софию – чтобы оставить тем, кто придет сюда, еще одну, дополнительную заботу: восстановление разрушенного. При большевиках вся сегодняшняя верхушка сойдет со сцены, уступит место низам, как в свое время после революции произошло в России. Его сын неосознанно застраховал себя. Неосознанно, потому что он не торговал своей любовью, напротив, если смотреть со стороны, он ее жертва.

Константин Развигоров дорого бы дал, чтобы узнать, было ли у его сына что-нибудь на уме, когда он отдавал свое сердце этой красивой, но бедной девушке. Но если спросить его – он обидится. Развигоров не сомневался в этом, хорошо зная обостренное честолюбие сына. Наверняка здесь сыграл роль только врожденный инстинкт, ведущий его теперь к спасению. А может, это он сам паникует раньше времени? Германская техническая мысль еще не сказала своего последнего слова, всюду беспрестанно говорят о страшном оружии отмщения. Филов подтвердил это после своего визита к Гитлеру. Какое-то самоходное орудие против русских танков и еще нечто сверхсекретное должны якобы совершить полный поворот в войне. Но пусть те, кто что-то упустил, сами поправляют свои дела. Чужое есть чужое, а он смотрит за тем, чтобы не упустить своего. После бомбежек Михаил с женой уехали навестить ее отца. Учителю, наверное, нашлась сейчас работа. С утра до вечера поучает его сына, читает ему лекции, разъясняет кардинальные проблемы времени. Развигоров не знал, является ли коммунистом отец его снохи, но, раз сыновья коммунисты, кем же еще быть ему самому! А эти старые болгарские коммунисты то ли большие глупцы, то ли неисправимые оптимисты, то ли великие пророки. Давно уже стараются насадить в Болгарии коммунизм. И похоже, теперь сумеют. Если уж некоторые бывшие лидеры стали вступать в какой-то Отечественный фронт, значит, дела их плохи. Они старые лисы, первыми чувствуют, когда земля начинает гореть под ногами.

Константин Развигоров прикрыл глаза. Да, что-то происходит, но, чем это кончится, один бог знает.

Русский посол целых два часа разговаривал с Буровым в Чамкории. Это была сенсация! А при появлении немца и его болтливой жены их приветствовали только завзятые германофилы – знают, что все пути к отступлению у них отрезаны. Они достаточно скомпрометировали себя, чтобы ставить теперь на другую карту.

Жена вошла к нему в кабинет-столовую.

– Я думала, ты спишь, раз не выходишь к детям…

– Я не сплю, думаю…

– Когда человек выпускает из рук жар-птицу, что еще ему остается…

Опять она его упрекает. У нее для всего свои мерки. В прошлый раз мадам Божилова прошла мимо нее не поздоровавшись, сейчас в Чамкории обсуждают женитьбу Василия Развигорова, а если бы она слышала, что он, ее муж, сказал управляющему мельницей, сочла бы его сумасшедшим… Но пусть… Порой за сумасшедшего принимают того, кто видит дальше, чем другие… Хотя бы это может ему служить утешением…

6

После каждого визита в ставку Гитлера разговоры шли одни и те же. Пространный монолог фюрера о решительном победном ударе повторялся в разных вариантах. Филов понимал, что эти слова – ложь, но желание верить в конечную победу Германии заставляло его принимать любой вымысел за чистую монету. Новое оружие, о котором говорили по секрету, с недомолвками, помогало также и сохранению внутреннего равновесия. Однако дела в его собственной стране шли плохо. Правительство Добри Божилова оказалось никуда не годным. Мартовская бомбардировка столицы явилась демонстрацией сил союзников и обнаружила полную неспособность правительства Божилова и военных навести порядок в столице. Все министры разбежались, а те, которые еще заходили в свои кабинеты, бездействовали или занимались махинациями. Сам Божилов ныл, вместо того чтобы приструнить подчиненных и взяться за дело. И Филов зажегся мыслью снова получить пост министра-председателя. Опасался он только Михова и князя Кирилла. Не знал, согласятся ли они на это. А согласятся, как бы не выгнали его из регентского совета. В последнее время распространялись слухи, что сейчас он один царствует, что другие регенты ничего не понимают в управлении государством, что без него дела бы совершенно запутались. Слухи эти и радовали, и пугали его. Сам-то он считал, что два других регента действительно ничего не смыслят в делах, но боялся, как бы такие разговоры не испортили их отношения. Князь очень чувствителен к таким намекам. Ему хочется быть первой скрипкой. Филов ни в чем ему не возражал, выдавал свои соображения за его собственные. Генерал Михов совершенно беспомощен, когда требуется принимать решения, выходящие за пределы военной сферы, и пытается чрезмерной болтовней скрыть отсутствие собственного мнения. Это очень раздражает князя Кирилла, так что Филову не составило труда настроить его в свою пользу. С некоторого времени министр-председатель Божилов чаще обращался к князю и генералу, чем к Филову. Последнего это сильно задевало. Где-то очень глубоко в нем копилась злость на министра-председателя, ожидая подходящего случая, чтобы выплеснуться наружу. И такой случай представился. Хаос после бомбардировки тридцатого марта переполнил чашу. Административная машина развалилась. Князь Кирилл тоже начал убеждаться в непригодности правительства. Чутьем тонкого интригана Филов уловил этот момент и постарался расставить нужные акценты. В сущности, при наличии огромных разрушений едва ли кто-нибудь мог справиться с положением в столице, но мысль, что правительство ничего не предпринимает, была очень кстати. Хотя что тут можно предпринять? До сих пор полыхает свыше двух тысяч пожаров. Канализация разрушена. Воды нет. Народный театр, Совет министров, министерство финансов, вокзал и Центральная почта лежат в руинах. Филов полностью сознавал собственную беспомощность, но в данном случае нужно найти искупительную жертву. И всю вину за разруху он ловко возложил на правительство Божилова. Помогла ему и советская нота о консульствах. Поначалу генерал Михов был не согласен с Филовым, но, видя колебания князя Кирилла, начал говорить о необходимости частичных изменений в составе кабинета, пока не пришел к мысли о полной его замене. Новый кабинет должен принять наследство от старого, но он уже не будет нести ответственности за разруху.

Первый разговор с Божиловым состоялся в Чамкории. Чтобы не было обид, речь пошла об изменениях в кабинете. Божилов был к этому готов. В последнее время он чувствовал, что все егй покинули. Министр просвещения сбежал в Банкя с какой-то вдовушкой, другой министр за соответствующее вознаграждение помогал своим знакомым вывозить табак из Беломорья, третий вообще как сквозь землю провалился. Конспиративным талантом он превзошел даже коммунистов. Остальные министры тоже не появлялись. И в довершение всего – нескончаемая отвратительная зима с обильными снегопадами.

В конце концов на Добри Божилова стали действовать даже женские сплетни. Слухи об отставке премьер-министра уже распространились, и его жена весьма драматично воспринимала первые признаки грядущих перемен: госпожа Филова с ней не поздоровалась, щеголиха Развигорова ехидно осведомилась, оставят ли им государственную дачу, когда муж не будет возглавлять правительство. Божилов был человеком трезвого расчета, он все привык измерять понятиями финансиста, во всем был педантичен и точен до крайности. А вот в политике ориентировался плохо. Предпочитал слушать и выполнять. Речи его были вариациями на одну тему, состоящими из общих положений. При посещении городов он, обращаясь к жителям, менял в своих выступлениях только названия. И все делал с одной-единственной целью: как можно дольше удержаться на посту. Он понимал, что уже почти смешон, но не мог не уступить своему честолюбию и постоянному напору жены. В свое время по ее совету он стал ориентироваться на князя Кирилла и генерала Михова, но сейчас наконец сообразил, что все нити держит в руках эта лиса Филов. Божилову не следовало забывать его многолетней службы при царе. Тот, кто так долго был приближенным Бориса, прекрасно знал, как войти в доверие к его брату. Князь Кирилл неглуп, но не имеет склонности к государственным делам и, естественно, все передоверяет Филову. Эту истину Божилов понял, когда зашел спор о статусе жандармерии. Вопрос так запутался и обострился, что им были вынуждены заняться регенты. Жандармерия подчинялась министерству внутренних дел и здравоохранения. Поэтому военный министр отказался снабжать ее со своих складов. Тогда Божилов в первый раз почувствовал нерасположение к нему Филова. Спор шел между двумя министерствами, но Филов так повернул дело, что во всей этой неразберихе оказался виноватым министр-председатель, потому что он якобы не придал значения борьбе против партизан и не осознал своей личной ответственности в этом деле. Целился в самую верхушку груши, не думая о плодах. Только глупость военного министра выручила Божилова. Генерал Русев сказал, что как военный министр он должен блюсти интересы армии. И, хочешь не хочешь, Филов перенес острие удара на него. Он резко оборвал Русева, напомнив ему, что прежде всего он министр Болгарии, а потом уж военный, следовательно, на первое место он должен ставить государственные интересы.

Это непредвиденное столкновение показало Божилову, насколько беспомощен князь Кирилл, но было уже поздно искать пути к Филову, поэтому он занял позицию выжидания и полного согласия со всеми последующими решениями регентов. Если бы не мартовская бомбардировка столицы, можно было бы удержаться на месте, но гигантские разрушения и бездействие кабинета ускорили его крах. Так думал Божилов. Но и не будь бомбардировки, Филов знал бы, с какого конца начать. Он уже изготовился обвинить правительство в неумении справиться с подпольщиками и партизанами. Это был верный козырь, потому что борьба с внутренними врагами оставалась больным вопросом, незаживающей раной. Сколько уже министров внутренних дел отстранили как не справившихся со своими обязанностями! Сейчас проходил испытательный срок Дочо Христов, но не будет ничего удивительного, если его неудачи припишут однажды премьер-министру. Для Филова это легче легкого. Божилову часто казалось, что язык у регента раздвоен, из одного кончика сочится елей, из другого – яд, в зависимости от обстановки. Он не сомневался, что Филов давно уже поставил на нем крест и дожидается только повода, чтобы смертельно ужалить его. С такими мыслями премьер-министр покинул совещание у регентов, и чем больше он думал, тем мрачнее становилось его настроение. Ему ничего не сказали о смене кабинета, хотя, как он догадывался, у них уже заходила об этом речь. Он надеялся все же, что князь Кирилл и генерал Михов за него заступятся. Ему и в голову не приходило, что его уже списали в тираж все трое…

Уход Божилова послужил началом разговора, который был не в его пользу. Регенты считали, что его погубило малодушие. Они стали думать о возможных кандидатурах на пост министра-председателя – вспоминали фамилии, искали подходящих людей, но все, кого ни называли, уже успели себя чем-то скомпрометировать. Князь явно устал от этого долгого обсуждения, особенно от болтовни генерала Михова, и поэтому несколько раз резко обрывал его. В конце концов князь не выдержал и встал. Встали и остальные в знак того, что совещание откладывается…

На улице поздняя зима продолжала выказывать свой характер, высокие сосны и елки отяжелели от мягкого мокрого снега. Горы нависали над домами гордо и величественно. Белые лбы вершин сияли девственной чистотой. Филов поднялся на носки, шумно втянул свежий воздух и со значением взглянул на генерала.

– Сколько раз я тебе говорил – пойми ты князя. Не привык человек подолгу работать.

– Нервы, – согласился генерал.

– У всех у нас нервы..

– Да, тянем, как обозные кони… – ответил Михов. Однажды… это было под…

Филов понял, что генерал уже забыл про обиду, нанесенную ему князем. Это «однажды» он слышал множество раз. Он скатал плотный снежок и запустил в генерала… Снежок оставил круглое пятно на генеральской шинели.

– Впадаешь в детство… – улыбнулся Михов.

– Это не детство, а выстрел! – пошутил Филов.

– В кого?

– В вас, военных… Пора растолкать Генеральный штаб. Кое-кто там засиделся, а борьба с партизанами – ни с места…

7

Для генерал-лейтенанта Константина Лукаша решение министра освободить его от должности начальника штаба было полной неожиданностью. Он смотрел невидящим взглядом на стол, заваленный бумагами, и чувствовал, что окружающий мир расплывается до огромных, ужасающих размеров. Всю свою сознательную жизнь он носил погоны и шел от одной должности к другой без особых забот. На этом пути были ясные вешки, поставленные его предшественниками, и вот теперь приходится сворачивать в сторону, переустраивать все свое благополучное существование. Мало того, что его освободили от должности, к которой он привык, – еще и унизили должностью «главного инспектора войск». И кем же его заменили? Генералом Трифоновым, этим педантом-человеконенавистником. Чем он, Трифонов, лучше его, испытанного, проверенного солдата? Да разве может быть начальником штаба этот нелюдим? Генерал-лейтенант Лукаш разворошил кучу бумаг и медленно развернул старое донесение. Некто уведомлял его о частых посещениях генералом Трифоновым квартиры генерала Геде, начальника германской миссии в Болгарии. С момента получения донесения Лукаш все не находил удобного случая доложить о нем высшему начальству, а сейчас это уже не имело смысла. Генерал Трифонов занял его место, а ему теперь только и остается, что зализывать раны.