Текст книги "Низверженное величие"

Автор книги: Слав Караславов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

– Не обращайте внимания, Борис, – она уже называла его по имени, – не обращайте внимания. Время трудное, нервы у него сдают… Да и дела на верфи идут плохо, он всего боится… Ничего, проспится, и все пройдет…

Прикосновение, мягкий, вкрадчивый голос женщины, это «Борис», сказанное теплым летним вечером на море, размагнитили его. Он взял рюмку греческого коньяка, они многозначительно чокнулись. Борис Развигоров думал, как продолжить разговор, не акцентировать ли тему мужниных нервов, как он часто практиковал в подобных случаях, но он понимал, что перед ним опытная женщина, которой известны все способы ухаживания, и ему вдруг стало неловко. Выручил его хозяин яхты. Он по-свойски облокотился о стул Чанакчиевой, чокнулся с обоими и сказал:

– Сидим и попусту тратим время, а жизнь так коротка…

– Да еще эта война… – вздохнула Чанакчиева.

– Для женщин не существует войн, – заметил Филчев.

– Да?.. Почему же? – как-то скованно отозвался Развигоров.

– Потому что они всегда воюют и всегда побеждают. – Димитр фамильярно положил руку на плечо женщины, но та лениво ее отвела, задержав в своей руке.

Борис подумал, что он здесь лишний. Он встал и, сказав, что хочет полюбоваться морем, медленно двинулся к верхнему концу палубы. Бескрайнее море спокойно дышало под ним, лунная дорожка терялась вдали, под ногами плескались волны, а на горизонте виднелись очертания горы. Зачарованный красотой южной ночи и опьяненный запахами моря, Борис не заметил, как к нему подошла Чанакчиева. Из кают яхты до них долетала музыка, слышались голоса, и в эту необыкновенную ночь рядом с ним стояла молчаливая женщина.

– Жизнь многому нас учит, Борис, – словно проследив ход его мыслей, сказала она.

– Так легче всего оправдывать наши поступки, – как-то по-солдатски ответил он.

– Для вас, мужчин, все легко…

– А какие у вас трудности?

– Трудно быть рабыней и при этом оставаться свободной.

– Как это понять?

– Как хотите…

– Если даже речь идет о Филчеве?

– О Филчеве! – Женщина усмехнулась. – Филчев! – И в том, как она это сказала, было столько пренебрежения, что других слов уже не требовалось…

– Не понимаю…

– Тут нечего понимать, все очень просто. В жизни надо, чтобы ты выбирал сам, а не чтобы тебя выбирали…

– Но это зависит не только от тебя самого…

– Только, если тебе удается завоевать свое место, называемое положением в обществе…

– А вы его завоевали?

– Полагаю, что да!

Ее самоуверенность смутила его. Он был сбит с толку, но, упрекнув себя в малодушии, вдруг попытался обнять ее. Она отстранилась:

– Разве вы не поняли, что выбираю я…

Последние слова заставили его криво улыбнуться, но он промолчал. «Выбираю»… Выбрала этого старикашку Чанакчиева! Выбрала этого спекулянта Филчева… И все же, чтобы не выглядеть окончательным идиотом, он сказал:

– Да, конечно… Женщина с вашей красотой и вашими данными может позволить себе такую прихоть…

– Прихоть? Это не прихоть, а личная свобода… Помолчали. А гора на горизонте продолжала темнеть.

– Это Тасос? – спросил он.

– Тасос, – ответила она, и голос ее был глух и полон тайны, как подмятое под кормой яхты море…

16

В последнее время Константин Развигоров стал чаще бывать на своей мельнице за Старой Планиной[25]25
  Старая Планина – горный хребет, рассекающий Болгарию на северную и южную половины.


[Закрыть]. Лето вступило в свою законную силу. Жара усиливалась. Арбузы уже лежали в тележках со свежескошенным сеном, они увлажняли уста сладкой розовой прохладой. Развигоров предпочитал шум реки, песню мельничных колес, окрестные холмы с дубовыми рощами безжизненной строгости сосновых лесов. В свое время, когда строилась его механическая мельница, он не позволил разрушить две маленькие водяные мельнички, а, напротив, привел их в порядок и заставил служить. Они были теперь не только историческими реликвиями, но и мололи зерно на муку. Сильная вода вращала жернова, колесо пело свою песню и навевало сон. Константин Развигоров любил сидеть на деревянной терраске над самой водой и вести разговоры с возчиками. В эту пору их было мало – старое жито уже перемолото, а новое для помола еще не годилось. В прошлые годы в это время он отпускал рабочих в отпуск, но сейчас они уходить не захотели, а он не настаивал. Рабочие часто ловили рыбу, пекли ее в черепице и не забывали пригласить его. С тех пор как они узнали от управляющего о случае с украденной пшеницей и о том, что хозяин не вызвал полицию, уважение к нему, по-видимому, возросло. Раньше люди ждали, пока он сам начнет разговор, теперь начинали первыми. Расспрашивали о положении на фронтах, прикидывались простаками, но в их глазах он улавливал искорки любопытства, а то и откровенно испытующие взгляды.

Развигоров делал вид, что ничего этого не понимает, но все же искал подходящий случай для разговора с мотористом. Он хотел лично ему сказать, что знает о пропаже муки и о том, что, если потребуется еще, пусть берут, не спрашивая. А если им нужны деньги, он может дать и денег. Эти мысли созрели в нем в часы глубоких раздумий, в бессонные ночи. Какой-то внутренний голос наталкивал его на поступки, которые должны были обеспечить ему завтрашний день. Немцы отступали. С боями, но отступали. Песенка правительства Божилова была уже спета. Регенты метались, как рыбы на сковородке. Искали людей, чтобы сформировать новое правительство. И царедворца Калфова приглашали, и со многими другими разговаривали, пока не нашли наконец грандомана Багрянова. Константин Развигоров знал его еще в те годы, когда тот был адъютантом царя Бориса. Это было время переворота Девятого июня[26]26
  Переворот Девятого июня 1923 г., в результате которого к власти пришло фашистское правительство Александра Цанкова.


[Закрыть] и последующего экономического кризиса. Он не мог точно вспомнить, когда именно они познакомились с Багряновым. Во всяком случае, это было давно. С уверенностью можно было утверждать только одно: с приходом немецких войск в Болгарию, с появлением Севова и более молодых советников и секретарей царя Бориса Развигоров стал появляться во дворце лишь от случая к случаю. Это было его поражение, и он вспоминал о нем с некоторой горечью. Если бы не личные вклады царицы в различные банки, навряд ли бы его услуги понадобились кому-либо во дворце. Был период, когда он сознательно создавал о себе мнение, что он человек, близкий окружению царя. Это было нужно ему самому. Помогало в совершении сделок, в привлечении клиентуры, искавшей адвоката. Но все это осталось позади, это было частью его молодости, успехов и разочарований. Тогда он боролся за будущее, сейчас старался удержаться в водовороте текущих событий. Если бы не его сын Михаил, он продолжал бы, как токующий глухарь, вертеться в круге глупого упоения собой и не мог бы отличить сегодняшний день от завтрашнего.

Сегодняшний день – это прохладная вода, мысли о детях, тревога за их юность, охлажденная ракия в речушке под террасой, тайная боль за Александру и темная злость на тех, кто попытался его унизить.

Завтрашний день – уцелеть, спасти детей, пройти невредимым по гребню волны, уберечь имущество. Да, таким был завтрашний день для Константина Развигорова… Здесь, оторванный от жены и детей, наедине со своими мыслями, правовед Развигоров вел споры с финансистом Развигоровым. Правовед спрашивал: честным ли путем приобрел ты то, что имеешь? Ответ был расплывчатым… В свое время отец, видя, как он старается преуспеть в делах, дал ему, втайне от его брата Бориса, крупную сумму в золоте. Борис, человек увлекающийся, может быть, в золоте и не нуждался, но Константин Развигоров чувствовал перед ним некоторую вину, у него было ощущение, будто он ограбил его. Форменный грабеж – говорил правовед, но финансист спешил защититься: если бы золото дали Борису, он бы все равно его промотал… Растратил же он все, что имел, на поиски кладов, на прорицателей и бог весть на что еще… Деньги текли у него между пальцев, как песок, как вода. А вот сын его не пошел в отца. Говорили, что он уже получил диплом. Встал на ноги. Инженер. Профессию выбрал хорошую. Вот только не вернулся из Франции. Там его застала война. Сначала писал, отвечал на письма, потом замолчал. Константин Развигоров пытался через миссию что-нибудь узнать о племяннике, но ничего не вышло. Во Франции все очень необычно. Кто знает, куда занесли его ветры времени. Да и Франции он не чужой. Кровь наполовину французская, и язык материнский он знает, пусть повоюет, пусть выстрадает судьбу своей второй родины.

Великая держава оказалась прогнившей изнутри, как больной зуб. Немцы овладели ею без особых усилий. Развигоров любил Париж, эту столицу мира. В молодости он немало там повидал. И в музеи ходил, чтобы не испытывать потом неловкости в разговорах с коллегами. Но достопримечательностей в Париже было столько, что он и не старался всего запомнить. Его страстью была биржа, шумные рынки, крупные аферы, о которых он читал у великих французских писателей. В сущности, его путеводителем по Парижу были книги Бальзака. Там были и финансовые сделки, и взлеты, и падения. Вечно спешащий многоликий Париж, полный страстей, радостей и страданий. Не однажды он задавал себе вопрос: как кормится этот огромный город? Это было в молодые годы, и молодость подсказала ему, как получить ответ. Он зарылся в книги, встречался с деловыми людьми, из всего старался извлечь что-либо для себя полезное. Тресты, картели, владельцы больших и маленьких мельниц открыли ему глаза на махинации вокруг мельничного дела. Когда он решил построить механическую мельницу, он долго искал место где-нибудь возле мельницы водяной, но потом передумал. Купил землю на равнине, там, где дороги сливаются в одну, ведущую в столицу. И не было человека, ехавшего в Софию, который не заглянул бы на его мельницу. Она собирала, словно в фунтик, пшеницу со всей плодородной Мизии[27]27
  Мизия – Северная Болгария, земли, расположенные выше горного хребта Старой Планины.


[Закрыть]. Нашел он и хороших закупщиков, которые брали пшеницу у крестьян еще на корню. Братья Драгижевы из Плевена, Холилулчев из Хаскова, другие, более мелкие торговцы зерном – все это были его люди.

Когда болгарские войска вошли в освобожденную Добруджу[28]28
  Южная Добруджа – некогда болгарская территория, отошедшая в результате Балканских войн к Румынии и присоединенная в годы союза с Германией к Болгарии.


[Закрыть], Константин Развигоров не выдержал, он поспешил туда, чтобы полюбоваться на холмистые поля прославленной в песнях житницы. Видел он и слезы радости в глазах людей от мала до велика, радости от воссоединения с матерью Родиной. Великое это дело – возвращение, хотя и таит в себе, наряду с надеждой, много неизвестного. Какой будет судьба этих земель? Останутся ли они болгарскими, или их снова отдадут соседям? Развигоров принимал все это близко к сердцу. Многие с завистью смотрели на пограничные земли его родины. Он часто думал об этом. Если снова придется уступать, то лучше уж лишиться части этих земель, но удержать выход к морю[29]29
  Речь идет о выходе к Эгейскому морю, которое болгары называют Белым морем.


[Закрыть]. Великая вещь – теплое море! Удовлетворился бы Развигоров и еще меньшим – землями до устья реки Струмы, которые некогда принадлежали болгарам. А будут ли нашими острова Тасос и Самотраки – это дело десятое.

Развигоров достал из речушки бутылку ракии, налил в рюмку и пригубил. Прислушался. Колесо не работало, только вода билась о плотину глухо и монотонно. Ему показалось, что кто-то хлопнул дверью. Хотел сначала встать, но предпочел поудобнее расположиться в плетеном ивовом кресле. Кто-то пришел к нему. Если это Тотю, управляющий мельницей, то он знает, где найти хозяина. Утром Развигоров поручил ему привести моториста, чтобы поговорить с ним.

Моторист был невысокого роста, крепкий, плотно сбитый, в свое время он закончил Варненское морское механическое училище, но моряком не стал. Причины были политические, как он объяснил Развигорову, когда нанимался на работу.

Тогда Развигоров сказал ему:

– Политика – это дело твое, а мое – чтобы мельница работала. Ничего другого от тебя не требуется.

С тех пор они встречались несколько раз, но говорили лишь о деле – о замене изношенных деталей, о низком качестве ремней, о дополнительной оплате в сезоне перегрузки. Говорили спокойно, ни в чем у них не было несогласия. А сейчас еще они оба были связаны тайной. Один думал о том, как расположить к себе другого, другой – как бы не попасться на крючок.

– Садитесь, – кивнул Развигоров на стул. – Тотю, принеси еще две рюмки…

– Мне не надо, не пью, – сказал моторист.

– Ну уж, одну-то… – сказал, улыбаясь, Развигоров.

– Так и быть, господин Развигоров. – Моторист вытер ладонью пот со лба. – Тут жить можно…

Чтобы разом отмести все сомнения, Развигоров с ходу взял быка за рога.

– Слушай, Рангелов. То, что сказал тебе Тотю насчет муки, хочу подтвердить лично. Если нужно, дам еще столько, сколько потребуется. Пусть тебя не удивляют эти слова. Могу даже сказать больше с глазу на глаз. Не думай, что я не сочувствую вашей борьбе. Я бы не откровенничал с тобой, но хочу, чтобы ты мне верил: оба зятя моего старшего сына – коммунисты, они сейчас в лесах. Если я даю муку, то это и для них, и для их товарищей. Понимаешь? И если твоим друзьям нужны деньги, я помогу… Мои зятья – это одна причина. Другая – у меня есть основания держаться подальше от властей… Ты, может быть, слышал, что я отказался от министерского кресла?

Моторист слушал внимательно, он медленно взвешивал слова Развигорова. Константин Развигоров был неплохим хозяином, но как разберешь, когда эти богатеи врут, а когда говорят правду. Потому он и не спешил отвечать. Да и не мог ответить. Вошел управляющий, принес рюмки. Чокнулись и выпили. Только уходя, моторист сказал:

– Спасибо, господин Развигоров…

– За что?

– За ракию… – И, помолчав, добавил: – И за то, что не вызвали полицию…

– Остерегайся других, Рангелов, меня не надо…

Спустя два дня Константин Развигоров вернулся в Софию. Одной заботой о завтрашнем дне стало меньше…

17

Ночь, проведенная на яхте, вывела Бориса Развигорова из равновесия. Впервые им пренебрегла женщина. Все его прошлые успехи – легкие победы над женами начальников и дочерьми разных софийских выскочек – льстили его самолюбию, и он считал себя неотразимым донжуаном. Даже маленькая Док, его тайная тревога, была всего лишь эпизодом, небольшим любовным приключением. Она наивна, открыта и готова сгореть в огне своего первого чувства. А тут он встретил женщину, которой управлял холодный и трезвый рассудок, лишенную сентиментальности, движимую лишь правом на личную свободу. Свобода!.. Борис Развигоров искал слово, которое могло бы ее уязвить, но, представив себе ее гибкую фигуру, стройные ноги, нежную кожу лица и мягкость рук, чувственные губы и острый ум, понял, что может попасть в лапы расчетливой хищницы. В сущности, общество всегда выращивает хищников по своему подобию. Почему бы и ей не быть хищницей в своем городе, в своих джунглях в это смутное время… Мрачные мысли возникали в голове капитана и по другой причине… Безденежье…

Вечер он провел за маленьким круглым столом для игры в бридж. Ставки были большими, его проигрыш чувствительным. Он должен был бы отдать свои золотые часы, и, чтобы спасти его честь, Чанакчиева предварительно купила их за тройную цену, но и эти деньги были проиграны. Прежде чем уйти в свою каюту, она сказала, что теперь у нее будет о нем хорошая «личная память». Борис не знал, насколько дорога будет ей эта память, но он был абсолютно уверен, что без денег здесь появляться больше нельзя. Это вынудило его написать отцу первое письмо. Он сообщил ему о своем решении добровольно покинуть штаб армии, чтобы испытать военную службу на передовой. Время требует, чтобы каждый показал все, на что он способен ради отечества. Он явился сюда, чтобы исполнить свой воинский долг, и суровая прифронтовая жизнь приняла его как сына. Он пространно описывал пустынные каменистые горы, с романтической приподнятостью изображал вечернее море, бескрайнюю ширь, таящую в себе неисчислимые опасности, намекал даже на готовность справиться с любым десантом противника и только в конце письма останавливался на том, как он устроился и что ему нужны деньги. Сумма, которую он просил, могла смутить и самое любящее отцовское сердце, но он-де оставляет за собой право при личной встрече объяснить, зачем ему нужно столько денег и в какое дело он собирается их вложить. Он намекал на доходы, которые надеется вскоре получить благодаря этим суммам, и, чтобы отец не усомнился, упоминал о верфи Чанакчиева, о папиросной фабрике в городе, о каких-то партиях табака по невероятно низким ценам. И обо всем этом писал хитро и туманно. Он хочет, чтобы отец понял, что его сын уже не тот штабной капитан, который жил только сегодняшним днем.

Борис Развигоров перечитал письмо и остался им доволен. Оно было подробное, умное, убедительное. Не может старый Развигоров не раскошелиться для столь толкового и рассудительного сына. Борис Развигоров чувствовал, как ложь с каждым днем все отчетливее становится его сущностью, и если прежде в нем жило ощущение своей вины, то сейчас он просто удивлялся самому себе, своему умению держаться на плаву за счет других. Зачем, в конце концов, отцу столько денег? Что ему с ними делать? Сестры выйдут замуж, они красивые, особенно Диана. Александра уже имеет опыт, она не поддастся теперь случайному чувству, человек, однажды тонувший, знает, как и где перейти реку вброд. При этом Александра умна, и не будет ничего удивительного, если она займет место какого-нибудь другого хищника, постаревшего, отступившего от своего принципа выбирать и оставившего право выбора другим. Сестре не занимать острословия и даже ехидства, но в жизни это не повредит. Это вроде приправы к блюду.

Вот Михаил совсем не такой. Умный индюк, вообразивший, что имеет право приставать к тебе с ненужными советами и даже предрекать будущее. Ему деньги не нужны, он слишком самолюбив, чтобы позволить себе написать такое письмо. Это было бы для него травмой на всю жизнь, а он, Борис, не только написал это письмо – он думает, что имеет на это полное право и поэтому не испытывает никаких угрызений совести. И вообще, эти деньги давно ему принадлежат. Его брат столько лет на отцовские средства учился в Англии, а он – прямо из гимназии в Военное Его величества царя Бориса училище. Старик даже на посылки не тратился, так хорошо их кормили и одевали. От них требовалось защищать царство, быть верными сынами отечества, и вот теперь, когда жизнь прижала Бориса, отец просто обязан дать ему то, что полагается, – внимание и деньги. И, между прочим, если бы отец не совершил ошибки, отказавшись от министерского поста, он, Борис, не оказался бы сейчас в этом каменистом краю, утыканном дальнобойными орудиями, в этой компании гешефтмахеров.

И все же приятно вспомнить и вновь ощутить прикосновение мягкой женской руки, это волнующее «Борис», произнесенное голосом, полным ласки и столь многое обещающим… Остальное можно и забыть, и, если он когда-нибудь сумеет ее покорить, это будет его самой значительной мужской победой. И тогда-то уж он напомнит ей, кто из них кого выбирал! Таких женщин обязательно надо хотя бы однажды унизить, чтобы они тебя любили. Когда он добьется своего, он рассмеется ей в глаза и оставит ее вместе с личной свободой. Пусть стережет ее и наслаждается ею, сколько хочет. Купив его часы, она тем самым унизила его. И он, ослепленный жаждой реванша, сделал вид, что не понял всего смысла ее поступка. Когда он возвратит ей деньги, он вернет себе чувство собственного достоинства. А до тех пор он не появится на яхте «Розовое будущее». Без денег никакого розового будущего для себя он не видит.

Капитан Развигоров отправил письмо и стал ждать. Ожидание было мучительным. Время теперь проводил он на позиции и непрестанно досаждал младшему составу и солдатам. Наказаниям подвергал их ни за что ни про что. Солдаты старались не попадаться ему на глаза, офицеры боялись каждого вызова. Он выговаривал им ровным, хорошо тренированным голосом. Однажды за мелкий недосмотр он приказал поставить солдата из артиллерийского расчета лицом к солнцу, с набитым камнями ранцем, предварительно вымазав ему щеки медом, чтобы их искусали южные мухи. Это были садистские сумасбродные наказания. Сам капитан сознавал это, но в гневе он терял контроль над собой. Его угнетало ожидание письма отца. Ему казалось, что госпожа Чанакчиева знает о его денежных затруднениях и злословит по этому поводу, то и дело посылая ему приглашения на ужин, или на чай, или на кофе с греческим коньяком и белым сладким вином. Уже четыре таких записки доставил ему слуга Чанакчиевых. Его отсутствие на этих вечерах становилось необъяснимым, а деньги от отца все не приходили. Не будет ничего удивительного, если она, при свойственном ей своенравии, вообще перестанет его приглашать. Выкинет его из круга своих друзей и совсем забудет. Записки она посылала ему из приличия, но, если и он не будет отвечать на них вежливостью, двери ее дома могут закрыться перед ним навсегда. Капитан Развигоров и мысли не допускал, что она может в него влюбиться. По-видимому, она продолжала жить под впечатлением недавнего княжеского пребывания в этих краях. Князь наверняка не был в ее руках игрушкой, которой забавляются, испытывая на ней свою волю и стремление к личной свободе. Размышляя обо всем этом, капитан упрекал себя за то, что сторонится и Димитра Филчева. Димитр стал ему неприятен, хотя ничего плохого он Борису не сделал. В тот вечер пострадал и он, даже больше, чем Борис. Если бы Димитр не был потерпевшим, Борис унизился бы и попросил у него денег взаймы. Но тот мог проговориться, и это стало бы известно госпоже Чанакчиевой. Капитан же надеялся в ближайшее время навестить ее и в шутку сказать, что пришел получить обратно «личную память» о нем, потому что не привык продавать память о себе за деньги.

Но все эти тревоги разом отступили перед непредвиденным несчастьем. Два его солдата бежали в неизвестном направлении. Одним из них был тот, наказанный. Осведомитель из артиллерийского расчета предупредил фельдфебеля, что они собираются бежать, но тот не принял необходимых мер. Капитан Борис Развигоров потребовал объяснений от фельдфебеля. Дознание показало, что в подразделении существует группка коммунистов, давно занимающаяся подстрекательством. Трое из них были задержаны прежде, чем успели покинуть казарму. На допросе присутствовал сам капитан. К большому своему удивлению, он обнаружил, что куда-то исчезли его выработанные годами службы манеры и норма поведения и им теперь владеет одна лишь злость к этому паршивому сброду, который устраивает заговоры, к этим плебеям, осмелившимся выступить против правительства, и даже не столько против правительства – оно тогда часто сменялось, – сколько против государства и царской династии.

И чем больше упорствовали арестованные, не желая ни в чем признаваться, тем больше это бесило капитана. Дважды он сам спускался в подвал, пробуя на них силу своих кулаков. В гимназии он увлекался боксом, и полученные тогда навыки сейчас ему пригодились. Двое не выдержали расправы, молчал только третий. И Борис Развигоров приказал отправить его в город, с тем чтобы по дороге конвоиры застрелили его «при попытке к бегству».

Приказ был выполнен. Сейчас протоколы допросов лежали перед капитаном на столе, а рядом с ними – чек от отца. Тот все же усомнился в деловых качествах сына и уменьшил запрашиваемую сумму. Капитан приказал послать протоколы высшему начальству и, насвистывая «Лили Марлен», оглядел свои лакированные сапоги. Он хотел явиться в дом госпожи Чанакчиевой в полном блеске офицера царской армии, владеющего всеми манерами обхождения, принятыми в софийских салонах.

18

Князь Кирилл вглядывался в темноту соснового леса и думал о времени и о себе: лето радовало плодами людского труда, но крестьяне смотрели не на поле, а в сторону гор. Полицейские отряды, карательные роты непрестанно уходили в синюю даль; министры занимались своими делами и только вечером в тишине просторных спален оставались наедине с возникающей тревогой. Не было больше беззаботности, не было уверенности, страх разъедал их души, в то же время наполняя сердца глухой решимостью отчаяния. Божилов, покинувший недавно коридоры власти, снова вернулся к финансовой деятельности. На его место был назначен бывший царский адъютант Багрянов. Князь Кирилл первый предложил его кандидатуру, убедил и генерала Михова. Сделал он это потому, что знал о желании Филова воспользоваться случаем и заявить о своих претензиях на вакантное место.

Тем не менее князь был недоволен собой. Тут было и что-то другое: он уже ни на кого не надеялся и ко всем кандидатурам относился с мрачным недоверием. Он стал очень мнительным. Прежде он мало над чем задумывался, сейчас же стал прислушиваться к советам своей сестры Евдокии. Поначалу при упоминании кандидатуры Багрянова князь не выражал особого восторга, но его подстегнула Евдокия. Она сказала, что князь стал тенью Филова, что пришло время Багрянова, что он – единственный человек, который способен сейчас вывести страну из тупика. Князь послушался ее и убедил других регентов. Но программная речь нового премьер-министра его смутила. Она была расплывчатая, туманная. Багрянов играл в какую-то свою, очень запутанную игру, пытался двусмысленно пророчествовать. Новый Ивайло, как называл его покойный царь, добрался наконец до кормила власти и с высоты величия старался сделать так, чтобы ему верили и ягнята, и волки. Он предложил объявить амнистию. Этим шагом он хотел припугнуть Филова и Михова. С князем Кириллом они все это обсудили предварительно. Амнистия должна была стать ловушкой для наивных людей.

Результатов, однако, не последовало, и это заставило князя активизировать действия войска и карательных рот. Они должны были делать свое дело независимо от басен премьер-министра. Князь Кирилл хотел как можно скорее задушить партизанское движение, обезвредить ятаков, добиться стабильности, но все больше убеждался в том, что одного желания тут мало. Все это нужно будет делать зимой, когда снега скуют действия партизан и сквозь голые деревья откроется хороший обзор. То, что произошло в Родопах, должно послужить примером для остальных воинских подразделений и полицейских частей. Нужно вселить страх во врагов государства. Вот чего хотел князь, на том же настаивали и другие регенты. Амнистия не решила этого вопроса. Багрянов может ввести в заблуждение только дураков.

У нового министра внутренних дел и здравоохранения профессора Станишева возникли неприятности с военным министерством. Решение о включении жандармерии в борьбу с партизанами было принято, но со снабжением, вооружением и пополнением личного состава дело обстояло из рук вон плохо. Солдаты либо не знали о жандармских привилегиях, либо просто не хотели идти в жандармерию. По численности она должна была достичь двенадцати тысяч человек, а набрали всего пять тысяч. Царящая всюду неразбериха влияла на положение вещей. Число подпольщиков росло с каждым днем, все больше людей уходило в партизанские отряды. Багрянов, начавший с хитрости, стал более решительным в своем намерении ликвидировать врагов государства. Отныне он рассчитывал только на армию. Полиции и жандармерии не под силу справиться с внутренней опасностью. Все эти вопросы не давали князю покоя.

Вначале заседания правительства происходили в Лесном училище, где жил Багрянов. Регенты приезжали туда, поскольку премьер-министр был болен. Когда он почувствовал себя лучше, генерал Михов высказал свое неудовольствие, что не пристало регентам таскаться к Багрянову. Станет задирать нос еще выше… Князь Кирилл поддержал Михова, а себе дал зарок не жить больше чужим умом. Заседать решили у Филова. Багрянов продолжал лавировать между суровой действительностью и своими фантастическими планами, стараясь угодить и левым, и правым. Все опасались разрыва отношений с Советским Союзом и в то же время продолжали мудрить с ответом на ноту. Решили открыть консульство только в Варне. Русский полномочный министр Кирсанов был поставлен в известность, но это мало кого успокоило. Напротив, страх перед будущим в правящей верхушке все нарастал…

Бесконечные разговоры, во время которых регенты и министры строили замки на песке и плели сети, в которых сами же и оказывались, очень раздражали князя. И сейчас он не выдержал, вышел подышать воздухом прохладного соснового бора. Бор темнел, как стена, огромные деревья таили в себе тишину неизвестности, холмы напротив терялись в синеватой дали, а из глубоких оврагов поднимался дух смолы и влажной земли. Князь стоял у ворот своей виллы и всей грудью ощущал присутствие леса. За оградой блеснул, поймав солнечный луч, штык часового, и это успокоило князя. Армия и полиция все еще охраняют его, часовые все еще на посту, иначе темный лес может принести немало неприятностей. Вести о сражениях не переставали поступать, действия партизан становились все более частыми и дерзкими. А леса, самой природой отведенные для отдыха и охоты, постепенно стали страшной угрозой.

Кирилл подошел к ближайшему дереву и оперся о ствол. Плечо почувствовало надежность опоры. Он оторвал сосновую веточку и стал жевать иглы. Горьковатый вкус напомнил ему одну женщину, которая любила заваривать чай из сосновых иголок. Она пила его без сахара, и князя удивила эта прихоть. С ней, между прочим, все было не так, как с другими. Это была единственная женщина, которой он старался избегать. Ненасытная, истеричная, в конце концов он стал бояться ее. Снова он встретился с ней во время своего пребывания в Беломорье, но теперь она была замужем, и это спасло его до некоторой степени от ее неуравновешенных ласк. Кирилл близко познакомился с ней в последних классах гимназии. И когда она уехала учиться за границу, с облегчением вздохнул. После ее возвращения между ними осталась обычная дружба, несмотря на то что красота женщины на каждого производила немалое впечатление. В Кавале он застал ее уже госпожой Чанакчиевой. Ему было приятно ее общество, нравилось слушать ее остроумную, ироничную речь, но он все же не решался принять ее у себя. Однажды, правда, поддался слабости, но больше себе этого не позволял. Оказалось, что она стала еще более несдержанной. Что-то хищное, бесконтрольное было во всем ее поведении. И все же он помнил горьковатый вкус чая, который она заваривала на его холостяцкой вилле в Чамкории.

Князь выплюнул отдающие горечью иголки, вытер платком обветренные губы и обернулся. Два регента и Багряное стояли на лестнице и, по-видимому, заканчивали разговор. Министр Драганов, заменивший в новом правительстве Шишманова, размахивал каким-то свертком. Его возмущало, что Бекерле остался недоволен ответом на советскую ноту. Драганов долгие годы был полномочным министром в Берлине, хорошо знал положение вещей в Германии и весьма скептически относился к уверениям немцев в своей победе. Он не скрывал этого и от их представителей в Болгарии, часто вызывая у них гнев. Драганова нельзя было заподозрить в неуважении к немцам, он всегда был их поклонником, и князь Кирилл знал это – значит, и слепые стали прозревать и не могли простить себе прежней недальновидности. Драганов, Багрянов и регенты подошли к князю Кириллу, и он почувствовал, что они на что-то решились.