Текст книги "Низверженное величие"

Автор книги: Слав Караславов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Сейчас Дамян лежал и ждал, что вот-вот услышит голос «партизанки». Так они называли пулемет, который был в эту минуту где-то наверху, в руках Балю, и наверняка готовился запеть свою песню… А солдаты приближались. Стамен уже взял собаку на мушку. Она рвалась вперед с поводка, встав на задние лапы. Крупная, серая, с ушами торчком, готовая влететь по отвесному скату в лес. От пули пес завертелся, словно хотел поймать свой хвост, и грохнулся на землю. Офицер не стал ждать второго выстрела. Он бросился в снег и зарылся головой в тело собаки.

Солдаты подумали, что командир убит, и замерли на месте.

– По солдатам только в крайнем случае, – прошептал Дамян. Приказ командира обошел лежащих полукругом партизан. Смерть собаки заставила врагов быть осторожнее. Офицер подал знак следовать за ним. Двигаясь короткими перебежками, солдаты устремились к редкому подлеску, хотя он выглядел довольно слабым прикрытием. Партизаны дождались, пока они приблизятся, и в напряженной тишине прозвучали слова Дамяна:

– Солдаты! Против кого вы идете? Не стреляйте в своих братьев! Солдаты…

Залп заглушил его слова. Растерявшиеся было полицейские и солдаты опомнились. Разорвалось несколько мин. Далекое прерывистое «ура» разлилось по белому снегу и захлебнулось в раскатистой пулеметной очереди. Это объявилась «партизанка». Она била во фланг, но враги еще не осознали ее присутствия. Только солдаты на левом фланге пригнулись и бросились в сторону, чтобы перевалить через снежный хребет и укрыться за ним. Ага, понял Дамян, Карата обеспечил путь к отступлению. Теперь оставалось дотянуть до темноты. Нападающие вели себя осторожно. Они открыли частую стрельбу из-за укрытия. Солдаты, укрывшиеся в подлеске, стреляли реже. Ясно слышалась брань командиров, которые пытались поднять их в атаку. Только когда начали ухать минометы, Дамян решил отступить. У него было уже несколько убитых и двое раненых. Первое и четвертое отделение получили приказ занять позиции возле самого лагеря. Когда стемнело, начали отступать и остальные. Только Стамен с пятью товарищами остались для прикрытия.

Дамян бежал пригнувшись и думал о завтрашнем дне. Такое начало не предвещало ничего хорошего. Самым страшным врагом был снег. Никак не избежать его предательства. Нужно быстрее добраться до равнины, где снег, вероятно, уже сошел. Следя за тем, чтобы не попасть под огонь полицейских, командир вел людей за собой, то и дело поторапливая. У него было ощущение, что в окрестностях полным-полно солдат и полицейских. Раз уж они притащили сюда миномет, дела предстоят нешуточные…

10

Поезд набирал скорость. Он уже преодолел возвышенность и устремился в долину. Зеленые горы вдруг стали отступать, уменьшаться и, словно чем-то напуганные, совсем исчезли в хвосте поезда. Капитан Борис Развигоров сидел у окна и вяло провожал взглядом изрезанные межами поля. Достал из кармана своего офицерского кителя пачку «Товмасян», затянулся. Сидевшая напротив перезрелая дама бросала на него укоризненные взгляды, но он притворился, что не замечает их. Вагон офицерский, женщина, вероятно, доводится супругой какому-нибудь высокому чину, но после всего случившегося Развигорову было на все и всех наплевать. Он снова затянулся и выпустил дым, который заполнил тесное купе. Это был явный вызов и даме, и двум ехавшим в купе поручикам, и всему свету. Так, во всяком случае, он думал, хотя дама приняла это за обычную некультурность, а поручики – за привилегию старшего по званию, который ни с чем не желает считаться.

Борис курил, а мысли его, как назло, возвращались к недавним событиям. Замена Константина Лукаша генералом Трифоновым плохо сказалась на его карьере. Поначалу он отнесся к штабным перемещениям равнодушно, даже посмеивался в душе. С тех пор как его отец отказался от министерского портфеля, начальник штаба стал относиться к своему личному помощнику капитану Развигорову подозрительно. Отправил его к генералу Янчулеву. Янчулев тоже принял его неохотно. Ничего ему не поручал, смотрел на него как на маменькина сынка, лишившегося протекции. Считал не способным ни на что, кроме игры в бридж, – видел, как он приходит на службу с опухшими от недосыпания глазами. Однажды и вовсе не сумел скрыть своего пренебрежения, назвав Бориса неудачливым карьеристом! В тот раз Янчулев вызвал его, чтобы отчитать за невыполненное поручение. Борис не торопился его выполнять, сочтя оскорбительно мелким. Он решил, что заместитель начальника штаба вызывает его для объяснений, но тот встретил капитана настоящим разносом. И когда генерал назвал его неудачливым карьеристом, Борис не выдержал. Лицо его запылало, обида требовала удовлетворения, он понял, что если сейчас не защитит свою честь, то будет презирать себя всю жизнь. Он стиснул зубы, и, когда разъяренный генерал на мгновение замолк, капитан по всем правилам устава, высосавшего всю его молодость, отрапортовал:

– Господин генерал-майор, прошу освободить меня от занимаемой должности и направить в одну из действующих частей. Я солдат Его величества и Болгарии, а не карьерист!

Генерал-майор в первый миг был ошеломлен такой дерзостью, но тут же пришел в себя и сквозь зубы процедил:

– Капитан Развигоров, считайте, что ваша просьба удовлетворена!

Сейчас капитан ехал к месту своего назначения. Приказ лежал в кармане вместе с пачкой папирос, и уязвленное честолюбие делало капитана мрачным и беспардонным. Утешало его только то, что Лукаш и Янчулев были смещены. Дома он ничего не сказал о переводе в часть. Боялся, что отец станет искать какие-нибудь пути к новому начальнику штаба, генералу Трифонову, а это подтвердило бы слова генерала Янчулева о карьеризме. Борис Развигоров покидал столицу со страхом и в то же время с некоторым облегчением. В последние месяцы он действительно работал спустя рукава. Вечера, проведенные за игрой в бридж, в веселой пьяной компании, сделали его ленивым и раздражительным. Кроме того, он проиграл в карты довольно большую сумму денег, и его, как должника, не оставляли в покое. Наверно, партнеры тоже приложили руку к тому, что у начальства сложилось такое отрицательное к нему отношение. Одним из партнеров был адъютант заместителя начальника штаба. Неудивительно, если и он подливал масла в огонь.

И все же, согласись отец на министерское кресло, они б не посмели к нему придираться. Сколько сыновей разных высокопоставленных лиц болтаются в штабе, и все им сходит с рук – за спиной у них сила. А отец пошел на поводу у своего уязвленного честолюбия. Если бы ему предложили стать регентом, он бы не отказался, но регентом так просто не станешь. Тут поддержки одной царицы мало. Сколько раз он, Борис, просил отца пригласить в гости генерала Михова, пока тот был министром, а сейчас и пригласит – Михов едва ли окажет ему такую честь. Старик, старик во всем виноват. Не думал о последствиях. Да и брат Михаил со своими страхами за будущее совсем сбил его с толку. Ну что такого случилось? Немцы отступают? Отступят, подготовятся и ударят снова. Это война, а не детская игра в сыщика и вора. В конце концов победят немцы. Вся Европа на них вкалывает. Промышленность стольких стран делает для них оружие. А разные ворчуны, вроде его брата, выдают себя за пророков и морочат голову наивным людям.

Борис Развигоров снова закурил. Дама вышла в коридор и остановилась у окна. Поручики сидели смирно и о чем-то шептались. Заметив, что капитан на них смотрит, замолчали. У Бориса не было желания говорить с ними, но надо узнать, сколько еще ехать до последней станции. А там ему предстоит самому позаботиться о транспорте. Его направили в новые земли[23]23
  Новые земли – речь идет о части побережья Эгейского моря.


[Закрыть]. О городе Кавале он слышал много, но ни разу там не был. Он снова взглянул на поручиков. Они показались ему совсем безликими, и он счел ниже своего достоинства вступать с ними в разговор. Он выпустил дым в их сторону и тяжело откинулся на сиденье. Последняя станция будет последней. Дальше все равно ничего не будет…

Он закрыл глаза. Начиналась новая жизнь, жизнь без элементарных удобств, без друзей и знакомых, без Евдокии – он называл ее Док, в этом уменьшительном имени она находила какую-то свою прелесть, для Бориса оно ассоциировалось с ее собачьей преданностью и его ответной ленивой снисходительностью к ней. Девушка была милая, симпатичная, неиспорченная. Борис присмотрел ее среди подруг своей младшей сестры Дианы. Та, конечно, ничего не подозревала об их отношениях. Маленькая Евдокия оказалась очень надежной возлюбленной, умела хранить тайну. Встречи происходили в его квартире, и никто не догадывался об их связи. Неискушенная девушка оказалась для своего возраста довольно безрассудной и страстной. Маленькая женщина, преждевременно созревшая для удовлетворений плотской любви, почти девочка, на честь которой Борис не постыдился посягнуть.

Началось это полгода назад, на дне рождения отца. Диана пригласила нескольких своих одноклассниц. И весь вечер Борис Развигоров чувствовал на себе взгляд двух огромных глаз, не скрывавших своего восхищения стройным, красивым офицером. Он позволил себе пригласить девушку на танец и всем своим телом ощутил ее желание. Что-то жаркое трепетало в его руках, обжигало ладони, наэлектризовывало его. От комплиментов, которые он отпускал ей во время танца, щеки ее еще гуще заливались румянцем. Он давно привык к женщинам, но сейчас переживал все вновь. От сестры он узнал, что она дочь известного человека, видного столичного архитектора и депутата, пользующегося репутацией лица, приближенного ко двору. Княгиня Евдокия была ей крестной матерью. Девушка носила свое имя с гордостью. Княгиня никогда не пропускала день рождения своей «маленькой приятельницы», как она ее называла. Приглашала гостить у себя, пробовала ее рисовать, доверяла ей даже секреты, которые были вовсе не для возраста Док.

От девушки Борис узнал, что некогда княгиня была влюблена в Багрянова, что он отвечал взаимностью. И даже осмелился просить ее руки, но семейный совет не дал согласия на этот неравный брак. А он, Багрянов, был так мил, так красив в своей форме царского адъютанта! До сих пор княгиня хранит его портрет той поры. И считает, что своим отказом царская семья приобрела в его лице весьма умного, тайного недоброжелателя. Несмотря на то что господин Багрянов продолжает с почтением относиться к братьям княгини, едва ли он забыл обиду. Княгиня допускала, что его отдаление на какой-то период от общественной жизни было вызвано именно этой обидой. Иначе он не отправился бы куда-то в Лудогорье заниматься земледелием. Так думал и царь перед смертью. Более того, он считал его потенциальным своим врагом, боялся его, называл Ивайлом[24]24
  Ивайло – пастух, вожак крестьянского восстания 1277–1280 гг., подавленного византийцами.


[Закрыть], именем крестьянского вождя, бунтаря, который поднял народ против тырновского царя Константина Тиха.

Такие разговоры происходили обычно между Борисом и Евдокией в часы уединения. Развигоров любил слушать рассказы об интимной жизни царских особ. Док узнала от княгини, что та не пожелала согласиться с решением семьи и не прекратила своих отношений с Багряновым. Она не вышла замуж, несмотря на то что ее руки просили некоторые высокопоставленные иностранцы. И вообще покинула дворец и жила отдельно от родных. К ним она приходила, только когда ее приглашали или в тех случаях, когда собиралась вся царская семья. Обычно Док заканчивала свои рассказы тем, что она не зря носит имя Евдокии. И что будет принадлежать только ему, Борису Развигорову. Эта милая клятва вызывала в нем чувство гордости, и в то же время его пугала подобная решительность. Не дай бог, их связь станет известна окружающим! Тогда ему не избежать женитьбы. А ведь Док еще не достигла даже совершеннолетия. Новое назначение явилось для него спасением.

11

Богдан Филов вернулся домой поздно. Ужинать отказался. Заспанная служанка убрала, зевая, со стола. Кита уже легла. В спальне было душно, и только дыхание жены нарушало тишину. Филов медленно разделся, лег на кровать возле окна и попытался заснуть, но сон не приходил. В последнее время так бывало с ним часто. Началось это в дни большого национального траура в связи с поражением немцев под Сталинградом и продолжалось до сих пор… Но если тогда он только на миг усомнился в победе, сейчас все обстояло иначе. Дела на фронте касались его очень близко и не давали ни минуты покоя. В бессонные ночи он обычно прибегал к снотворному, но сейчас, пока Кита спит, предпочел поразмыслить. Закрыл глаза, прерывисто вздохнул. Стал думать о переменах в Генеральном штабе армии. Это было сделано, чтобы успокоить немцев. Генерал Трифонов вышел на передний план. У Филова сложилось о нем хорошее мнение, но он не спешил его выказывать, все предоставил князю Кириллу и генералу Михову. Они были из военных кругов, и он опасался им противоречить, предпочитая выжидать. К тому же регенты были очень ревнивы ко всему, что относилось к людям с погонами.

Филов хорошо знал корни этой ревности. Почти все крупные военные поставки проходили через руки царского брата, за что он получал высокие проценты. Нечто подобное происходило и в более низких этажах, там, где все направлялось генералом Миховым и его приятелем генералом Русевым. Дела свои они вершили тайно, но как бы с благословения князя. На первый взгляд расчеты были ясными, поставки – налицо, но выплачиваемые суммы были завышены, хотя никто не смог бы этого доказать. Так произошло с покупкой машин для танкового полка при посредничестве князя Кирилла. Говорили, что танки плохие, со слабой броней, однако выглядели они красиво, оборудованы были с комфортом, внутри имелись даже шкафчики с книгами, чтобы командиры не скучали, если их танк задержится где-нибудь по непредвиденным обстоятельствам. Об этом позаботился князь. И забота эта обошлась государству в несколько лишних миллионов левов. О таких вещах никто нигде не писал, никто никому не докладывал, об этом только шептались по углам. Разносили эти слухи те, кто, участвуя в сделках, перебивался мелкими барышами. Вот почему и Богдан Филов не имел полного представления об источниках баснословных доходов военного руководства и предпочитал молчать, тем более что и сам был кое в чем замешан.

Да, и у него свои грехи и свои тайны… Пока был жив царь, Филов следил за тем, чтобы к нему нельзя было подкопаться, сейчас же он расслабился, но пора подтянуться, привести в порядок денежные дела. Человек никогда не знает, откуда может нагрянуть беда. Много есть кандидатов на его место – и слева, и справа. А с военными шуток не шутят. Даже царь вел себя с ними достаточно осторожно, пытался лавировать и выжидал подходящего случая для расправы. И такие случаи время от времени возникали.

Так был разоблачен, например, столичный адвокат, бывший офицер Александр Пеев. Дока в юриспруденции, он был совершенно вне подозрений, а оказался матерым резидентом, чьи многочисленные связи в самых различных сферах приносили большую пользу и болгарской, и немецкой разведкам. Сеть свою он плел годами, она охватывала людей и в стране, и за ее пределами, его щупальца проникали в различные слои населения, от интеллигенции и до высшего офицерства. В поле зрения оказался и генерал Никифоров, человек, который должен был охранять армию от большевистской заразы. Генерал был включен в список лиц, подозреваемых в сотрудничестве с Александром Пеевым. Список этот ужасал. Если предать его огласке, на скамье подсудимых окажется множество генералов из его окружения – одни в качестве обвиняемых, другие как свидетели. Генерал Никифоров был молчаливым, замкнутым человеком, но, если надо, будет защищаться; он, вероятно, заговорит и сумеет впутать в эту историю немало высокопоставленных лиц.

Пришлось обсуждать этот вопрос с Его величеством, но царь поостерегся принимать решение. Все откладывал. Хорошо зная царя, Филов был уверен, что тот боялся и своих военных, и немецких союзников. Что скажут в Берлине, когда выяснится, что армия нестабильна? Там и без того косо смотрели на придворную суету. Подозрения Филова подтвердились действиями царя Бориса незадолго до его последнего визита к Гитлеру. Некто неизвестный посоветовал ему вычеркнуть генерала Никифорова из списка подсудимых, да и с судом не спешить… И вышло так, что после неожиданной смерти Его величества дело это легло на плечи регентов.

Филов только сейчас начал понимать, как легкомысленно он относился к колебаниям царя, когда настаивал на быстром завершении дела Пеева. После смерти царя он потребовал скорейшего вынесения приговора – он хотел этим подтвердить свою верность фюреру и отмести все сомнения, которые мешали ему занять место регента. Руководствуясь теми же соображениями, его поддержали и князь Кирилл, и генерал Михов. Последний был особенно нетерпелив, потому что речь шла о чести мундира. Делу дали ход. Здесь сыграло роль и то обстоятельство, что князь Кирилл и Богдан Филов готовились посетить фюрера и хотели ехать в Берлин свободными от всяких подозрений. Здесь сыграли роль престиж и жажда власти. Каждый стремился показать себя достойным доверия рейха и фюрера. В этом рвении они не думали о завтрашнем дне.

Со времени исполнения смертного приговора Александру Пееву и его единомышленникам прошло несколько месяцев. Генерал Никифоров вышел в отставку, за ним – генерал Марков, но Филов ни на миг не забыл, что нужно заняться Генеральным штабом, чьи последние промахи стали хорошим поводом для перемен. Для генерала Лукаша было найдено почетное, «синекурное» место, с генералом Янчулевым, правда, поступили не очень красиво, хотя он добросовестно относился к работе. На их места тут же поставили генерала Трифонова и генерала Попова, прежнего заместителя Янчулева.

Богдан Филов был доволен собой, он одержал верх и на этот раз. В душе он торжествовал. Торжествовал, что сумел так хитро отстранить Лукаша и Янчулева. Людей, которые благодаря занимаемому ими положению и пониманию своего долга были неуязвимы. В свое время царь очень дорожил ими. А за ними стоял и этот опасный архитектор Севов. И все они теперь оказались вне игры… Филова всегда раздражала их самоуверенность, но он не смел открыто выступить против них. Лукаш много лет был царским адъютантом, а Его величество не давал в обиду своих приближенных. Когда Филов узнал, что Никифоров замешан в делах резидентуры с ее глубокими корнями и длинными щупальцами, он понял, с какой стороны нанести удар. Никифоров входил в состав Генерального штаба, а Константин Лукаш был начальником этого штаба, следовательно, повод для атаки появился. И Филов поспешил дать Его величеству разумный совет. По тому, как задумался царь, он понял, что попал в точку. Помог тут и генерал Кочо Стоянов, который вел расследование. А впрочем, может быть, и не помог, а только все усложнил… Он назвал имена стольких генералов, причастных к делу, что только насторожил царя… Последовало распоряжение не спешить с переменами в штабе, чтобы некоторые недоброжелатели не связывали перемены с предстоящим процессом…

Думая над этими обстоятельствами, Богдан Филов пришел к одному открытию. Недавно его посетил Любомир Лулчев, знаменитый прорицатель, личный друг покойного царя. Богдан Филов понял намерения Лулчева – тот нащупывал возможности стать приближенным нового правителя. От него Филов узнал, что десятого августа, за четыре дня до своего последнего визита к Гитлеру, царь советовался с Лулчевым, как поступить с разоблачением Александра Пеева и генерала Никифорова. И Лулчев посоветовал не впутывать офицерство. Только сейчас Филов уразумел, что крылось за царским «не спешить»… Прорицатель произвел на него впечатление своим мягким и любезным тоном в сочетании с дерзкой самоуверенностью. Этот тон и эта самоуверенность могли смутить человека малодушного, но не таким был регент Богдан Филов, которого все считали первой скрипкой в оркестре власти. Советы Лулчева выдавали ярого англофила. Слушая его, можно было подумать, что говорит не Лулчев, а дочка Петрова, которая настойчиво предсказывала по лондонскому радио крах немцев и сыпала безответственными оценками деятельности регентов и положения Болгарии. Эти интонации были хорошо знакомы Филову, он знал, чего хочет Лулчев. Ничего удивительного, если человека, прошедшего курс военной авиации в Лондоне, занесли в какой-нибудь реестр тайных агентов. Англичане – не столь почтенные люди, как считают. У них все сводится к собственным интересам, и неким прорицателем с прочными связями в царском семействе едва ли следует пренебрегать. И вовсе неплохо, что министр внутренних дел правильно сориентировал своих людей. Кто только не приходит за советами к Лулчеву туда, в его хибарку на опушке леса! Даже друзья Филова пытаются прочитать свою судьбу в его предсказаниях…

В сущности, если быть справедливым, он дает дельные советы, да и сам он неглуп, но эти советы могли бы помочь Филову, если бы прорицатель явился к нему в самом начале его карьеры государственного деятеля и предсказал дальнейшее развитие событий. А сейчас события так спешат к трагической развязке и Филов так завяз на этом пути, что о возвращении обратно не может быть и речи…

Он, Богдан Филов, взял на себя ответственность за множество смертей. И он не заблуждается насчет того, будто их никто не регистрирует. Для всего есть свои люди. И враги, и бывшие друзья, и завистники. И все же это отдельные лица. А когда целые государства вроде Советской России, США или Англии внесут его в список своих врагов, когда организованная сила, которая скрывается сейчас в лесах, отметит его знаком неминуемого возмездия – это уже совсем другое. Тут не до шуток. И пути назад нет… Путь выбирают однажды, и он свой выбор сделал, плохой ли, хороший – но сделал… Ему ничего другого не остается, как уничтожить тех, кто находится в лесах, всех до единого…

Филов сел на кровать, опустил ноги. Луна уселась на верхушку ближайшей сосны и заглянула в комнату. На соседней кровати спала Кита. Она скинула одеяло, и большая ее грудь выступала из-под шелковой ночной рубашки. В последнее время Кита стала очень нервной. Упрекала его, что он не выполняет свои супружеские обязанности, а когда он сам хотел этого, она не была расположена… Это начало его раздражать, но он не хотел усложнять себе жизнь. Женские капризы бесконечны. Да и долгое заточение в Чамкории всем осточертело. Поначалу он радовался, что князь Кирилл зачастил к ним, – у жены не остается времени для ссор и дрязг. Но вскоре радостное чувство испарилось. В присутствии князя Кита становилась совсем на себя непохожей, мягкой, томной, а когда он уходил, начинала говорить о его одиночестве, о том, каким подавленным он выглядит, какую печаль читает она в его глазах. Такое сочувствие начинало беспокоить Филова. Того и гляди они преподнесут ему сюрприз. От князя всего можно ожидать, да и в ней он не очень-то уверен. Детей у них нет, Кита честолюбива, и не будет ничего удивительного, если она бросится на шею князю Кириллу. В эти напряженные времена только рогов ему не хватает. Он обернулся и посмотрел в окно. Темнота уже прокралась во двор, притаилась под деревьями за оградой. Темнота и неизвестность, с которыми никак луне не справиться… А над всем этим горы, которые давят, как проклятие, и мысли о завтрашнем дне…

12

Машина генерала Попова остановилась перед штабом германской военной миссии. По сравнению с разрушенным центром столицы Красное село напоминало волшебный оазис, утопающий в буйной пестроте мая. На фоне чистого неба виднелись очертания синевато-фиолетовой, эфирной и заманчиво близкой Витоши. Но не зеленый океан был причиной того, что немцы укрылись в тени величавой горы. Их привлекала скрытность этих мест, близость к столице и возможность контроля над главными дорогами. Двор, окруженный крепкой оградой, был посыпан крупнозернистым песком, смешанным с толченой черепицей, – он походил на немецкий плац. Всякая растительность была уничтожена, и только перед самым штабом в двух раскрашенных бочках из-под бензина цвели красными язычками олеандры. Перед лестницей стояли часовые. Встречал Попова сам генерал Геде, скорее как своего человека, чем как заместителя начальника штаба болгарской армии. Поздоровались по-приятельски. Приветствие «хайль Гитлер» оставили для встречи с офицерами миссии.

В зале для заседаний собрались командиры всех сухопутных немецких войск, подполковник Дарье, новый руководитель военно-воздушной миссии и капитан-лейтенант Просинаг из южной группы военно-морских сил. Генерал Попов сел на указанное ему место и почувствовал себя как на экзамене. Он знал, что место генерал-майора Янчулева он занял с помощью немцев, и теперь они, по-видимому, хотели убедиться в его послушании и преданности…

Преданность, правда, он засвидетельствовал им давно. Еще во время поездки на Восточный фронт для ознакомления с успехами вермахта. Тогда генерал-лейтенант Лукаш был на вершине своей военной карьеры, а Попов был всего лишь начальником оперативного отдела в его штабе. Были приглашены и коллеги из отдела снабжения и учебного отдела, а также командир второй пехотной дивизии. По каким соображениям – Попов не знал. Хозяева сами сделали выбор и сами направили приглашения. Сопровождал их тогдашний помощник военного атташе Зейдлиц, капитан с очень длинной шеей и острым кадыком. Неприятным человеком был этот капитан. Насколько невзрачный, настолько же надменный. Он не переставая хвалил немецкое оружие, словно сам его изобрел и своими победами армия обязана именно ему. Попову запомнились его тонкие губы с комочками белой пены в уголках рта. В сущности, похвальбу Зейдлица можно было понять. Действительно, немецкие армии делали чудеса. Если генерал Попов не ошибался, поездка началась первого декабря сорок первого года. Остановка в Румынии была сплошным, непрекращающимся банкетом. В бухарестском Генеральном штабе Попову казалось, что он находится в роскошном зале для тостов и дифирамбов в честь фюрера и Антонеску. Опьянение победами достигло апогея. Говорили о молниеносных ударах, о гигантских котлах, о городах, которые стали теперь румынскими. Общий восторг передался и Попову.

Так продолжалось до самой Полтавы. На аэродроме была организована торжественная встреча – с музыкой, почетным караулом, – словно прибыл глава государства. Во главе кортежа был представитель генерала Гердта фон Рундштадта, командующего группой армий. В гостинице, где разместили делегацию, ее членов подробно познакомили с операциями на Крымском полуострове, с Киевской и Уманской операциями. Офицеры немецкого Генерального штаба были речистыми, в их голосах звучало неприкрытое торжество. Полковнику Попову казалось, что они декламируют заранее вызубренные тексты. Все это еще больше распаляло его желание блеснуть, показать себя, сделать так, чтобы его заметили. И он с риском навлечь на себя неудовольствие болгарских коллег не переставал задавать вопросы и хвалить союзников. Особенно он восхвалял двойной оперативный обход во время Киевской операции. Он считал это существенной новинкой в военном искусстве и не замедлил высказать свое мнение. Неожиданности пришли позже, с посещением линии фронта. Их вдруг стали предупреждать о возможности нападения партизан, об опасности передвижения ночью, просили быть осторожными при встречах с населением. Всюду, где они проезжали, были страшные разрушения. Целые города словно вымерли. Ночлег в Полтаве, а затем ночи в Симферополе, Николаеве, Киеве были для Попова бессонными размышлениями об увиденном и услышанном. В сущности, услышанное шло от немцев. А в молчаливых взглядах местных жителей они читали открытую ненависть. При посещении же Севастопольского фронта были неприятно поражены плохой организацией подвоза боеприпасов, продовольствия и пр. И основной причиной этих неурядиц были партизаны.

Впрочем, полковник Попов так и представлял себе войну и потому ни к кому не испытывал сожаления. Война есть война. Особое впечатление на него произвело прибытие фюрера на Восточный фронт. Чтобы навести порядок на фронте, понадобилась крепкая рука главнокомандующего Адольфа Гитлера. Делегация это почувствовала, возвратившись в Полтаву из Днепропетровска. За время ее отсутствия в городе произошли большие перемены. Гитлер снял фельдмаршала фон Рундштедта, отстранил от должности главнокомандующего сухопутными войсками генерал-фельдмаршала фон Браухича, и еще несколько генералов были наказаны и смещены за то, что отошли под натиском русских войск. А натиск был, вероятно, достаточно мощным, если отборные немецкие части отступили на сто-двести километров под Москвой, Харьковом и Ростовом. Попов впервые услышал имена целого ряда советских генералов, войска которых оказали сопротивление танковой группе под командованием генерал-полковника Гудериана.

Фюрер улетел, а делегацию в Полтаве встречали уже новые хозяева. Немцы были в шоке от неожиданного поражения и от приказа главнокомандующего. Приказ гласил: Наступать!.. Эта решительность Адольфа Гитлера импонировала полковнику Попову. Сегодняшние регенты, по его мнению, не очень разбирались в положении вещей, но раз они сняли начальника штаба и его помощника – наверное, поумнели.

Генерал слушал вопросы, которые задавали ему офицеры немецкой миссии, машинально их записывал и продолжал думать о той поездке. На обратном пути, при посещении германской Главной квартиры в Восточной Пруссии, генерал Хойзингер сделал для них пространный доклад о положении на фронтах, а отступление под Харьковом постарался подать как недоразумение, отсутствие согласованности между генералами, этакий веселый эпизод, возникший в результате скопления людей на небольшом участке. Это объяснение в сознании тогдашнего полковника Попова запечатлелось как стопроцентная истина, он часто рассказывал об этом своим коллегам, не поняв тайной цели генерала Хойзингера – оправдать первые неудачи. Дальнейший маршрут был интересен посещением Берлина и полученным там известием, что Болгария объявляет войну США и Англии. Немногие из болгар поверили этой новости, но, когда они ступили на родную землю, война уже была объявлена. Правда, выглядело это комично. Какую войну может вести Болгария против двух могучих держав? Тем не менее война была объявлена, хотя никто не посоветовался с Генеральным штабом армии. Это было и смешно и обидно для полковника Попова. По его мнению, правительство действовало, как в оперетте, когда артисты выходят на сцену, не зная, что будут там делать. Он не понимал только, как царь мог дать на это согласие? Попов верил в него, верил в царскую мудрость и был убежден, что царя просто вынудили пойти на этот шаг…