Текст книги "Низверженное величие"

Автор книги: Слав Караславов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Вопросы уже заполнили лежащий перед Поповым листок. Последним выступил генерал Геде. И сейчас немцы ожидали ответов. Генерал Попов оглядел сосредоточенные, серьезные лица офицеров, перенес взгляд на огромную карту, занимавшую противоположную стену, и, чеканя слова, заговорил:

– Господин генерал, господа офицеры. Вы задали мне столько вопросов, что вряд ли я сумею удовлетворить своими ответами всех присутствующих. Я остановлюсь на самом важном, на том, что было суммировано в выступлении генерала Геде, вашего начальника и моего друга. Я глубоко уважаю вашу рыцарскую доблесть и храбрость солдат немецкой армии. Мы верим в окончательную победу немецкого оружия, и здесь у нас нет никаких сомнений… – Генерал Попов специально упомянул о сомнениях, чтобы подчеркнуть коварство итальянцев, подозрительную возню румын и нестабильность в некоторых кругах Венгрии. – Мы стоим на своем посту и будем верны союзу с нашим большим другом – германским народом и его великим вождем Адольфом Гитлером. – При упоминании имени фюрера руки взметнулись вверх, и единое «хайль» потрясло стены зала. – Насколько я помню, – продолжал генерал, – вы встревожены слухами о кризисе нашего кабинета и волнениях в связи с советской нотой. Упоминалось и о перемещениях наших войсковых частей. По вопросу о правительственном кризисе могу чистосердечно вас заверить, что я не в курсе дела, знаю лишь одно – при любых переменах в нашем правительстве советская нота будет отвергнута. Клянусь своей воинской честью. Что же касается передвижения наших частей, то это подразделения мобилизованной первой пехотной дивизии, которая должна сосредоточиться вдоль железнодорожной линии для возможной отправки на границу…

Немцев как будто бы удовлетворили разъяснения генерала Попова. Некоторые кивали головой в знак одобрения, слышалось: гут… гут… Но это одобрение было поколеблено дополнительным вопросом генерала Геде. Он спросил, как объяснить, что самолеты союзников обходили стороной аэродромы? Не связано ли это с намерениями высадки десанта?..

Генерал Попов и сам задавал себе этот вопрос. Во время стольких массированных налетов на столицу и другие города ни одна бомба не была сброшена на аэродромы. Почему?

Генерал Попов вытер белым платком вспотевшее лицо и сказал:

– Это серьезный вопрос. Лично я давно об этом думаю. Я приказал усилить охрану аэродромов…

– Господа офицеры, – поднял свои пшеничные брови генерал Геде, – кто желает высказаться?

Офицеры молчали.

– Тогда я благодарю генерала Попова за то, что он оказал нам честь своим присутствием, и за предоставленную нам информацию…

Генерал встал. Поднялись и остальные. Руки снова взлетели вверх одновременно с возгласом «хайль Гитлер».

Генерал Геде проводил гостя к вернулся в зал. Офицеры продолжали стоять.

– Распоряжения остаются в силе, – сказал генерал и отпустил подчиненных.

Двадцать первого мая генерал Геде получил личную информацию от одного из членов правительства. Поэтому он собрал вчера расширенное совещание представителей всех родов войск, а сегодня устроил их встречу с генералом Поповым.

Передвижение войсковых частей немцы связывали с переменами в правительстве, которое якобы сдвигалось влево в связи с получением русской ноты. Советы настаивали на открытии консульств в Варне, Бургасе и Русе. Нужно было принять меры против наступления коммунистов и англофилов, с этой целью генерал приказал усилить наблюдение за всеми важными дорогами, ведущими в Софию, усилить охрану немецких служб, установить их прямую телефонную связь со штабом германской военной миссии. Несмотря на уверения генерала Попова, Геде решил сам разобраться в том, что происходит в правительственном кабинете…

13

День был веселый, полный запахов оттаявшей земли, сосновой хвои и зелени. Несмотря на темноту землянки, чувствовалась всюду проникающая весенняя свежесть. Близость немцев заставляла партизан быть осторожными. В течение дня никто, кроме часовых, не имел права выходить наружу. Дамян лежал на спине, и мысль его скользила по следам воспоминаний: отступали перебежками, ползком, под пулями солдат и жандармов. Если бы здесь была только полиция, дело едва ли дошло бы до отступления. Полицейские были настолько же глупо самоуверенны, насколько трусливы. До сих пор они уходили с наступлением сумерек, но сейчас, по-видимому, была задумана блокада целого района. Солдаты были хорошо экипированы, жандармы ни в чем им не уступали, полицейские – тоже. С приходом темноты зажглись огни, чьи отблески на белом снегу холодным горным вечером показали партизанам, что круг замкнут и, если они не сумеют выбраться из него ночью, днем уже никто не уйдет живым. Они осторожно продвигались к вершине, где их должен был ждать Карата. Идти можно было только в этом направлении. Огни доходили до подножия горы. Карата не допустил врагов на гребень – Дамян видел единственное спасение там.

Перед уходом из лагеря он долго колебался, снимать ли людей с поста у векового бука, но решил не выдавать их присутствия следами. Благодаря случайности они могут уцелеть. Через сугробы пройти невозможно, а нетронутая поляна не вызовет у врага подозрений. Все это время, полное треволнений, они не давали о себе знать. Выполняли его приказ не обнаруживать себя и хорошо делали. Там они были в более надежном месте, чем другие, оставившие предательские следы. Командир рассматривал небо в надежде увидеть признаки спасительного снегопада. Не было с ним астронома, чтобы предсказать погоду, его взял с собой комиссар. Хороший снегопад замел бы их следы.

Всю ночь они шли к вершине горы. Шли молча, осторожно, с дозором впереди. Где-то недалеко была вершина. Остановились, чтобы оглядеться, подождать отставших. Не считая раненых и убитых, не хватало человек десять. Ждали с полчаса. Медлить больше было нельзя. Гребень горы охранялся солдатами, но они побежали при первых же выстрелах – может быть, просто не ожидали нападения с этой стороны. Всю вторую половину дня солдаты вели перестрелку с партизанами на вершине и никак не ожидали удара в спину. Отступали они с шумом и криками. Паника охватила солдат в низине, плотная винтовочная стрельба сотрясала зимнюю ночь. Застучал и пулемет Балю. Суматоха была на руку партизанам. Быстрыми перебежками они достигли первых постов Караты, которые залегли в Китке. Так называли старый крупноствольный лес на самой вершине, откуда партизаны много часов подряд отбивали атаки солдат и полицейских. Туда еще не придвинулись минометы, и партизаны справлялись пока сравнительно легко. У них не было даже убитых. И только двое были ранены.

Карата расположился в трещине скалы. Эта каменная пещера была хороша защищена со всех сторон. По тому, как спокойно горел здесь огонь, видно было, что сюда не проникает даже ветер. Дамян собрал взводных на совет. Заместитель комиссара предложил этим же вечером попытаться прорвать кольцо, уйти из зоны снегов в долину. К сожалению, они не знали, докуда доходит снежный покров. С тех пор как выпал снег, они не выходили из лагеря, и никто не мог с уверенностью сказать, что внизу снег уже растаял.

Не знали партизаны и расположения врага, знали только, что в горах много войск и полиции, но где были их главные силы, где находился штаб – это партизанам не было известно. Им был нужен хотя бы один «язык». Дамян знал эту местность как свои пять пальцев – все складки, впадинки, высотки, все овраги и реки, тропинки и броды были хорошо ему знакомы, но сейчас они лежали под толстым слоем снега, а снежные сугробы таили в себе много неожиданностей. Нужно было учитывать, что и враг явился в горы подготовленным. Он тоже знал, где устроить засаду, куда выслать дозор, где закрепиться, чтобы вынудить партизан идти не туда, куда им хочется, а туда, где их ждут…

Партизанам нужен был хотя бы один пленный… Но пленного не было. И все же необходимо вырваться из кольца. Сейчас враг уже знал, где они сосредоточат все свои силы, и, как бы партизаны храбро ни сражались, спасения не будет. Предложение Караты было самым разумным: вырваться из окружения и идти к полю. В этом был большой риск, но и некоторая надежда. Оставаться тут – риск без всякой надежды: запас продуктов истощится, патроны кончатся, а стужа их добьет. Прорыв! Прорыв, пока каратели не перегруппировались. У Дамяна не было времени для рассуждений. В сущности, все это было им продумано уже давно, еще в землянке. Он пытался предвидеть и самое страшное. И вот оно наступило. Теперь он думал только о тайном лагере в низине. О нем знали всего несколько человек. Если придется отступать с боем, уцелевшие должны будут двигаться только ночью. Явкой им послужит старая чешма запущенного лесного хозяйства, оттуда верный человек проведет их в землянку за старой могилой. Это и было сказано взводным командирам. Те, кто оторвется от основных сил, должны будут встретиться там. Пароль: «Семь».

В три часа приказ об отходе был передан всем. Началось бесшумное передвижение по гребню горы. Впереди шли партизаны, переодетые в военную форму. Три полицейских мундира тоже пригодились – помогли обмануть первый пост. Солдаты поздно сообразили, что перед ними партизаны, и подняли руки вверх. Это были первые пленные. Они рассказали, что в поле снег сошел. Эта новость заставила партизан ускорить шаг. Когда рассвело, горы остались уже далеко позади. Люди радовались, что спасены, и только Дамяну еще не верилось, что они так легко оторвались от врага. Еще, еще немножко – подгонял он истощенных, ослабленных людей. И они шли, превозмогая себя, стараясь не отставать. И каждый раз, оборачиваясь назад, Дамян видел, как за цепочкой партизан тянется предательский след. Достигли какой-то горной речки. Помощник комиссара Карата предложил идти по течению, чтобы скрыть следы, но Дамян не согласился. Поток был расположен высоко и мог вывести снова в снега. Да и враг мог легко разгадать их хитрость и пойти по берегу в поисках новых следов.

Они продолжали спускаться все ниже и ниже. Слой снега под ногами становился все тоньше, кроны деревьев кивали им покрасневшими верхушками – признак того, что скоро они скинут свои белые шали. И вдруг партизаны заметили преследователей. Они шли огромной дугой. Крылья этой дуги вытягивались далеко в стороны, чтобы заключить беглецов в свой черный обруч. Хорошо, что партизаны двигались по гребню горы. Дамян читал в воспоминаниях одного старого воеводы, что никогда не следует вести бойцов по низине, несмотря на то что тропы там лучше. И сейчас он подсознательно выполнил этот гайдуцкий закон. Внизу шла тропинка, но снег был глубже, с гребня же снег сдувал ветер, и слой его там был тоньше. Поэтому и казалось, что бесснежная зона близко. Дамян приказал ускорить шаг, но люди были на пределе. Передвижение замедляли раненые. Двое из них попросили оставить их у отвесной скалы, в трещине которой немало буковой листвы. У них сохранилось по одной гранате. Попрощались. Дамян поцеловал их в лоб, сказал, где искать остальных. Отступление продолжалось. К вечеру, когда расстояние между преследователями и партизанами совсем сократилось, командир приказал устроить засаду. Вскоре прозвучали первые выстрелы, завязался бой.

С этого момента нить воспоминаний то обрывалась, то вспыхивала, как разрыв гранаты. Семь дней и семь ночей непрерывных боев, окружений и прорывов. Люди постепенно терялись из виду, как в дурном сне. Одни погибали, другие исчезали, третьи находили его, веря, что рядом с ним они останутся в живых. На пятый день созрело решение разделиться на группы. Так легче будет спастись. Карата пошел с одной, он – с другой, Балю с пятью бойцами остался их прикрывать. Взводные командиры Огнян, Странджата и Штокман повели остатки своих взводов, с ним же было только несколько ветеранов и мальчишки последнего набора. Он не хотел отпускать их с помощниками, ему было жаль их неокрепшей юности. В который раз они вышли из окружения и шли сражаться за свою жизнь. Они дали клятву не входить в зону другого лагеря, чтобы не привести туда врагов, и держали свое слово. На место явки, к чешме, пришло только тридцать пять человек из ста десяти. Их приютила землянка под старой фракийской гробницей, где они ждали зелени, песен иволги, сумасшествия весны. В эти дни отдыха и раздумий в сознании Дамяна постепенно всплывали смерти товарищей, словно мутный водоворот выносил их на поверхность памяти. В его душе росла ненависть, суровая и непреходящая.

Через несколько дней он выведет из землянки своих друзей, пополнит отряд, и тогда посмотрим!

14

Большие дети – большие заботы!

Константин Развигоров вернулся в столицу и узнал, что Борис уже не служит в штабе армии. Его отправили в часть. Куда точно, выяснить он не смог. В сущности, никто не интересовался его сыном, потому что в штабе у всех, начиная с генералов и кончая адъютантами, были собственные заботы. Генерал Лукаш стал главным инспектором армии, а на его место назначили какого-то генерала Трифонова. Развигоров всегда старался держаться подальше от военных, но жизнь так раскладывала карты, что его интересы постоянно перекрещивались с интересами военных. Когда он построил мельницу, она долгое время работала и на армию. Всем нужен хлеб, хлеб – из муки, мука – с мельницы. Убедившись в прибыльности дела, Развигоров начал строить склады для зерна и постепенно набирал силу. По какой-то случайности как раз в день немецкого нападения на Россию он прекратил свои армейские поставки и перешел к свободным договорам с пекарями и мелкими торговцами. Некоторых он сделал непосредственными компаньонами, других заставил отказаться от торговли мукой и предоставить ему свои склады. В этом деле нужно было вести себя осторожно, чтобы не перегнуть палку и не столкнуться с крупными фирмами. Людей у него было немного, но они были хорошо подобраны и знали, как и что делать. Тем, кто был на грани банкротства, он предлагал большие оклады и обеспечивал их так, что они не помнили зла и добросовестно служили ему.

Испытал он известные затруднения, когда крестьян обложили обязательными поставками и при реквизициях, но и тут нашелся выход из положения. Он сумел победить многих конкурентов, используя свои связи с лицами из окружения царя. Окольными путями он приобрел дружбу с представителями столичной общины и, к удивлению многих, заполучил большую долю в поставках зерна на помол для снабжения жителей столицы. Сколько сил и средств это ему стоило, знает только он один. Главное, что сумел. Врожденная жилка практичного габровца подсказала ему множество хитроумных способов крепко врасти в мукомольное дело. С большой выгодой для себя он купил совершенно новую мельницу недалеко от Софии. Люди, построившие ее, не взвесили своих возможностей и не учли государственных ограничений и поспешили с продажей. Сейчас она приносила ему значительный доход, но основные прибыли, как и плату за помол натурой, он получал из Северной Болгарии. Человек может обойтись без вина, может жить и без мяса, но без хлеба – никак.

Дела свои Константин Развигоров вел расчетливо, но при этом заслужил большую неприязнь военных. Это были люди ловкие, хитрые, поднаторевшие в искусстве снабжения армии. Обычно они доставляли на мельницы плохое зерно, выдавая его за высококачественное. Солдатский хлеб был полон примесей, отрубей, да и просто трухи. Налицо было явное жульничество. Их неуемная алчность вынудила Развигорова порвать с ними всякие отношения. Сделал он это не столько из патриотических соображений, сколько потому, что они оказались хитрее его самого. Развигоров догадывался, что доходы высших чинов от различных махинаций были строго распределены. Регенты Кирилл и Михов получали проценты от поставок оружия, начальники меньшего ранга этой «привилегией» не пользовались. Но аппетиты в штабе войск не становились от этого меньше. Повышение Константина Лукаша в должности в этом свете выглядело простым устранением. До сих пор главного инспектора в армии не было. Становилось ясно, что кто-то поспешил свести счеты с царским любимцем. И убрали его безболезненно, под удобным предлогом повышения в должности.

Константин Развигоров был невысокого мнения о генерале Лукаше, несмотря на его благородную осанку, манеру держаться, выправку кадрового офицера старой школы. По национальности он был чехом, ревностным исполнителем царской воли. Лукашу была чужда болгарская сердечность. На людей он смотрел свысока, у него были замашки колонизатора, оказавшегося среди чернокожих аборигенов. Затянутый в блестящий генеральский мундир, он щеголял манерами европейца и легкой иронической усмешкой. По-настоящему Развигоров с ним познакомился, когда генерал взял к себе в штаб молодого поручика Бориса Развигорова. По настоянию сына он не однажды приглашал генерала на семейные вечера, которые устраивал в его честь. Генерал хорошо относился к Борису Развигорову до того, как узнал об отказе его отца войти в правительство Божилова. По-видимому, этот отказ заставил Лукаша задуматься, не слишком ли стремительно развивается карьера капитана Развигорова и следует ли и дальше ему покровительствовать. Константин Развигоров судил об этом потому, что теперь при встречах генерал спешил отделаться кивком головы, а недавно отказал ему в приеме. Дежурный офицер министерства вышел к нему со словами, что у генерал-лейтенанта нет еще своего кабинета и поэтому он не сможет его принять. Этот довод показался Развигорову фальшивым и смешным. Невозможно было представить себе, что главному инспектору болгарской армии негде встретиться с посетителем.

В конце концов он отказался от мысли поговорить с генералом. Не хотел больше унижаться. Жене он солгал, что виделся с ним и что с Борисом все в порядке. Что же касается адреса, Борис сам обещал написать письмо. Вообще-то Константин Развигоров уже выяснил все подробности, связанные с назначением сына, по другим каналам. Он был сердит на него. Как это так – уехать, ничего о себе не сообщив! Отцу не понравилось своеволие сына. Борис не считался с отцовским мнением, был упрям, дерзок. Военное училище, вместо того чтобы приструнить сына, разбаловало его еще больше. В этом была вина и отца – он не должен был общаться с его командирами, козырять своим именем. Человек должен сам строить свою жизнь. Нельзя все время водить его за руку. У каждого своя голова на плечах, каждый должен сам переживать свои удачи и неудачи. И все же дети есть дети, большие дети, приносящие большие заботы. Тревожили его и постоянные долги капитана Развигорова. Не проходило и месяца, чтобы отцу не приносили расписки Бориса о получении им определенных сумм. Чтобы не компрометировать сына, отец, стиснув зубы от возмущения, платил за него. В такие моменты Константин Развигоров чувствовал в себе кровь далекого прадеда, габровца, который первым в своем горном крае запустил мельничный жернов, первым стал собирать по деревням бараньи шкуры на выделку и хорошо знал цену деньгам. Константин Развигоров не был щедрым, но он оплачивал долги сына, чтобы люди не трепали его имя, чтобы не пострадала его офицерская честь. И сейчас, когда Развигоров пытался попасть к генералу Лукашу, некто из военного министерства не постеснялся преподнести ему подобное долговое обязательство. Развигоров без особой охоты, но дал ему деньги в благодарность за подробности о служебном переводе Бориса. Он выяснил, что вначале Лукаш поспешил избавиться от капитана, отправив его к своему заместителю. Там и вспыхнул конфликт, вынудивший молодого офицера просить о новом назначении. Константин Развигоров узнал, что Борис находится теперь в городе Кавале. Точный адрес офицер назвать не мог, но того, что он сказал, было достаточно, чтобы успокоить жену Развигорова.

Здесь, в столице, Константин Развигоров погрузился в счета. В непрестанных заботах, связанных с торговыми делами, он очищался, как бы принимая освежающую ванну, которая возвращает ему силы и желание жить. Отсюда Чамкория казалась настоящей клоакой, полной дрязг и сплетен. Каждый раз, когда он приезжал к жене и дочерям, на него обрушивался поток сплетен, кто что сказал, кто с кем тайно встречался, каким одиноким чувствует себя князь, как часто бывает он у госпожи Филовой, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями. Эта глупая болтовня усыпляла его, в нем накапливалась усталость, и он спешил прогнать ее, сокращая свое пребывание в лоне семьи и высшего света. Развигоров не любил гостей и сам избегал ходить в гости. Да и к кому здесь можно было пойти? Все считали себя умными политиками и предлагали свои проекты спасения Болгарии, в то время как он предпочитал заниматься делом. Иногда он выходил на улицу в надежде встретить своего дядю или Бурова, узнать от них что-либо о ходе войны, о торговых сделках, о последних акциях правительства. С тех пор как он отказался войти в состав кабинета, он с нетерпением ожидал его падения, чтобы доказать правильность своего решения, и не столько окружающим, сколько собственной жене, которая грызла его не переставая. Иногда все у него внутри закипало, и он, глядя на жену в упор, зло спрашивал:

– Ну, чего тебе еще не хватает?

– А чего мне должно не хватать? – пожимала она плечами.

– Тогда о чем ты все время хнычешь?

Но у жены тут же находился ответ:

– О детях!

– О детях? Вот пусть они и становятся министрами, а меня оставь в покое.

С этим он выходил из дому. Обычно в ресторанчике Гюро Радева собирались самые известные здесь люди, и он спешил пройти мимо. Заглядывал сюда лишь в тех случаях, когда было с кем перемолвиться словечком. Лысое темя и острая бородка профессора Цанкова вызывали у него неприязнь, неприятны были ему и окружавшие Цанкова самодовольные политиканы. На этот раз перед отъездом в Софию он, движимый праздным любопытством, решил на минутку заглянуть в ресторанчик. В дверях стоял сияющий хозяин.

– Чему это ты улыбаешься, бай Гюро? В заведении пусто, торговли никакой, а ты словно свадьбу празднуешь.

– Свадьба и есть, господин Развигоров. Господин Божилов разводится…

– Как это? – удивленно поднял брови Развигоров.

– Жена его очень ревновала и попросила господина Филова развести его с Властью…

– Скажите пожалуйста! – Развигоров никак не мог собраться с мыслями. Потом спросил: – А ты откуда знаешь?

– Да тут все знают. Люди господина Панкова уже суетятся вовсю, да и другие забегали…

Развигоров не стал спрашивать, кто эти другие. Он знал их. И пока ехал в Софию, эта новость не выходила из головы. Ее вытеснила только тревога за Бориса…

15

Беда не приходит одна. Эта старая истина решила сопутствовать капитану. Борис Развигоров надеялся, что его неприятности закончатся с приездом в Кавалу, но он ошибся. Судьба, как он выражался, была последовательной в отношении к нему. Пребывание его в Кавале, этом чудесном городе, было совсем коротким. Все было устроено благодаря вмешательству той самой перезрелой дамы, к которой он был так невнимателен в поезде. Она оказалась женой его нового начальника и сделала все для того, чтобы капитана отправили в Макри, в тяжелую береговую артиллерию. Как сказал ее муж, там нужны были преданные офицеры, способные навести порядок среди солдат и нижних чинов. Бориса Развигорова разместили в селе, вдали от батареи, расположенной в горах. Это было единственным преимуществом его нынешнего положения. Он решил держаться в стороне от других офицеров, вживаясь в роль оскорбленного изгнанника, но это продолжалось лишь неделю-другую. Ничем не заполненное безделье заставило его внимательнее присмотреться к жизни сослуживцев. В ней было нечто неустойчивое, как и на фронте. В отличие от столицы здесь ощущалась какая-то напряженность, поддерживаемая неизвестно откуда шедшими слухами. Даже далекий морской горизонт таил в себе опасность. Орудия время от времени устремляли свои зрачки циклопов в синюю даль, следя за невидимой целью. Говорили, что англо-американцы готовят высадку десанта, и люди думали, что первый удар придется по их позициям.

Развигоров в сопровождении младших командиров знакомился с местностью. Решение провести личную рекогносцировку рассеяло его одиночество, но еще более ухудшило и без того мрачное настроение ссыльного штабного баловня. Поручики его участка уже с утра ждали у дверей. Развигоров вставал поздно, никогда не завтракал. Он приказал ординарцу привести лошадь. Позиции были расположены в горах, а он не привык ходить по крутым горным дорогам. Да и верхом ездил плохо. Давно уж не держал поводьев в руках, но делать нечего. Уж когда скверно, так все скверно.

Из всей поездки капитан Развигоров запомнил три вещи: тяжелые орудия, хмурые лица солдат и плохую дисциплину. Орудия были сняты с греческой линии обороны «Макри». Это были монстры, невиданные им доселе существа, а их снаряды, лежавшие рядом, внушали уважение и страх. Каждый весил сто пять килограммов. Расчеты стояли возле этих неуклюжих чудовищ, надвинув на лбы немецкие каски, и словно не глаза, а дула оружий были нацелены на него, их нового командира. Обе стороны взаимно оценивали друг друга. По небрежным позам солдат он мог судить об их дисциплине, и, по-видимому, всем своим неряшливым видом они хотели сказать: «Посмотрим, что ты за человек». Борис Развигоров не сомневался в том, что его прибытие в Макри вызвало немало толков. Когда тебя из Генерального штаба посылают служить к черту на кулички – это не просто так, за этим что-то кроется. Наверняка причина нового назначения Развигорова заинтриговала и солдат, и офицеров береговой артиллерии. Капитан делал вид, что не замечает вызывающего поведения солдат, но так было только вначале. А потом в нем вдруг проснулся кадровый офицер. Он нахмурил брови, рука его натянула уздечку, а стек указал на одного из наводчиков. Гимнастерка у того была плохо заправлена, одной пуговицы не хватало.

– Ты!..

– Слушаюсь, гос’ин капитан!..

– Двое суток карцера!..

– Так точно, двое суток карцера, гос’ин капитан…

Борис Развигоров понимал, что это было первое выяснение отношений между ним и солдатами. Он мог и промолчать, сделать вид, что не заметил ни взглядов, ни нарочитости в позе солдат, но решил проявить строгость. Наказал он и одного из подпоручиков за пьянство. Слухи вокруг его личности раздваивались. Одни думали, что он наказан за политические убеждения, таких было немного, другие считали, что маменькина сынка послали на передовую доказать верность царской династии. Солдатам же все стало ясно, когда часовой был наказан за то, что выпустил наводчика из карцера на четыре часа раньше срока. Тем самым Борис Развигоров воздвиг прочную стену между собой и солдатами. И теперь только на службе он был для них «гос’ин капитан». За глаза его презрительно называли Франтом.

Капитан не знал этого своего прозвища, да и не интересовался отношением к нему деревенщины, как называл он своих подчиненных. Он искал людей своего круга и постепенно вошел в общество осевших в этих краях любителей легких заработков и праздной жизни. Ввел его в общество бывший сокурсник, у которого везде и всюду были друзья и который в любой компании был своим. Его уволили из армии за расхищение государственных средств. В штабе долго думали, отдать его под суд или нет, потом решили не компрометировать офицерство в глазах общества, потихоньку разжаловали и выслали сюда, где он быстро стал первым человеком в общине города Кавалы. Развигоров его едва узнал, когда тот стоял на пороге своего дома в шикарном светлом костюме английского сукна, льняной рубашке и нарядном галстуке бабочкой под закругленной бородкой. Он походил на кинозвезду, кружащую голову легковерным женщинам этого приморского города. Димитр Филчев – так звали бывшего друга Бориса Развигорова. Он слегка погрузнел и снискал среди местных жителей славу богатого человека. В те смутные времена Филчева интересовало только золото, он и сам в этом признавался в минуты откровенности. Встреча с Филчевым была для Бориса большой удачей, он тут же ухватился за прежнюю дружбу, как утопающий за соломинку. Соломинка оказалась бревном, бревно – плотом, плот – лодкой, а лодка – прекрасной яхтой. И яхта эта принадлежала Димитру Филчеву, разжалованному поручику того же выпуска, что и Борис. Яхта служила для шумных увеселительных прогулок. О скандальной славе яхты говорила вся городская верхушка, поэтому жены и дочери новоявленных парвеню сгорали от желания побывать на ней. Там блестящий капитан Развигоров и был принят в общество, члены которого признавали только деньги. Борису этот круг людей был хорошо знаком, среди них он чувствовал себя как рыба в воде.

Первая женщина, с которой он познакомился в Кавале, была женой одного из владельцев верфи. На яхте она вела себя как хозяйка, и каждый, кто впервые появлялся здесь, должен был за ней ухаживать, иначе рисковал больше не попасть сюда. Своей властью эта женщина, вероятно, была обязана близким отношениям с Филчевым. Госпожа Чанакчиева и ее муж, тщедушный, щуплый человек с крысиной мордочкой и глубоко посаженными глазами, были первыми, кого Развигоров встретил на палубе. Его появление было встречено выстрелами шампанского и греческим оркестром. Потом был богатый ужин, и мужчины состязались в том, кто кого перепьет. Прежде чем подойти к Развигорову, госпожа Чанакчиева уложила мужа спать. В сущности, господин Чанакчиев, как это по всему было видно, ей ни в чем не мешал и участвовал в этих ночных кутежах в открытом море поневоле. Дольше всего он пробыл на яхте, когда здесь гостили князь Кирилл и генерал Михов. Регенты прибыли сюда, чтобы познакомиться с вновь присоединенными землями, посмотреть на передние рубежи своего царства. Посетили они и дом Чанакчиевых, причем мадам Чанакчиева не преминула провести несколько дней в их свите. Она даже заставила их взять ее с собой на позиции в Макри и присутствовала на стрельбах дальнобойной артиллерии. По мнению очевидцев, цели, по которым стреляла артиллерия, были поражены с небывалой точностью. Мадам Чанакчиева давно была знакома с князем Кириллом и очень старалась, чтобы это знакомство было замечено окружающими. Да и князь Кирилл постоянно находился возле нее. В одну из ночных оргий на яхте, заблаговременно уложив спать супруга, Чанакчиева вместо своей каюты попала в каюту князя Кирилла. Это не было тайной для Димитра Филчева, а может быть, и для господина Чанакчиева.

Из краткого разговора с владельцем верфи капитан Борис Развигоров вынес впечатление, что тот не интересуется ничем, кроме своих барышей. Впервые капитан встречал человека из верхних слоев общества, который утверждал, что война немцами проиграна. С мрачной суровостью, доходящей до отчаяния, он бичевал себя за то, что согласился взять у немцев заказ на постройку двух судов. Сейчас они находились на стапелях, и он считал, что уже не сможет получить за них деньги. Немцы капитулируют прежде, чем он сдаст им работу. Охи и ахи господина Чанакчиева заставили жену отвести его в каюту. Вернувшись на палубу, она легонько коснулась плеча озадаченного Бориса Развигорова и, пытаясь оправдать мужа, сказала: