Текст книги "Низверженное величие"

Автор книги: Слав Караславов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Драганов начал первым.

– Ваше высочество, должен заявить, – сказал он, явно сдерживая себя, – что пора нам начать думать о себе. Сами немцы пытаются что-то изменить, а мы все боимся…

Это «что-то изменить» заставило князя вспомнить о генеральском заговоре и недавнем покушении на Гитлера, но он не был уверен, что именно это имел в виду министр иностранных дел…

– Объясните, пожалуйста, господин Драганов, что значит ваше «а мы все боимся»?..

– Это значит, Ваше высочество, что положение очень осложнилось. Турция уже разорвала дипломатические отношения с рейхом… С нами – еще нет, но это может произойти… Немецкая армия с каждым днем все больше сокращает фронт, и нам следует проявить определенную самостоятельность в действиях…

– И что вы предлагаете, господин Драганов?

– Начать откровенные переговоры с Лондоном и Вашингтоном, – поспешил пояснить Филов.

– Господин Филов несколько утрирует, Ваше высочество. Я предлагаю обратиться с просьбой к фюреру, чтобы он разрешил нам принять ряд мер для защиты нашей страны. Или мы будем и дальше сидеть сложа руки…

– Он хочет, Ваше высочество, чтобы нас постигла судьба Италии… – снова попытался вмешаться Филов.

– Нет, нет… Лояльное письмо вовсе не означает отказ от союзнических обязательств, напротив, это хороший повод для того, чтобы они подумали о нас, о помощи нам, хотя бы советом… До сего времени наша страна сумела сохранить дипломатические отношения с Москвой, и будет очень плохо, если мы, по вине немцев, разорвем их… Тот, кто побеждает, становится нетерпеливым, Ваше высочество…

– Мы должны связывать порванное, а не разрывать существующее, – вставил Багрянов.

Князь Кирилл поднял руку, ударил по стволу дерева и как-то вяло произнес:

– Об этом следует подумать, господа… У господина Драганова есть основания для беспокойства…

19

Сейчас, думая о своих глупых тревогах, порожденных безденежьем и приглашениями госпожи Чанакчиевой, капитан Борис Развигоров еле удерживался от смеха. Как он мог настолько верить ее словам! Она завоевала право выбора! Право! Капитан уже отнял у нее это право. Сейчас он диктовал условия, он определял время и место их свиданий. Она открыла в нем настоящего мужчину. Она стала послушной до такой степени, что окружающие ее не узнавали. Его желания стали ее желаниями. Она ни в чем ему не перечила, со всем безропотно соглашалась. Даже будучи усталой, она преображалась, едва услышав его голос, становилась совершенно иной, задиристой, жизнерадостной. Это начинало его слегка раздражать. Иногда он замечал, что груб с ней, но не желал менять свой характер и свое отношение к женщинам. Именно его грубость и делала его непохожим на других, и она прощала ему любые вольности. Она всегда мечтала о таком мужчине, который может бросить ее, несмотря на ее красоту и обаяние. В ней было что-то утонченное, граничившее с сумасшествием. Когда он попросил ее вернуть часы, Чанакчиева пошутила, что за те несколько недель, которые они находились у нее, их цена возросла вдвое. В этой шутке, конечно, не было никакого умысла, но Борис вспыхнул и, швырнув ей под ноги пачку банкнот, вышел, хлопнув дверью. Избалованная всеобщим вниманием, привыкшая к салонным любезностям, она оторопела. Потом губы ее растянулись в какой-то странной улыбке, и она разразилась истерическим смехом. Муж, который хорошо ее знал, поспешил выйти. Обычно после такого припадка она накидывалась на него, называла ничтожеством, оскорбляла его как мужчину, клялась, что разорит его до нитки, обвиняла в том, что он погубил ее молодость. На сей раз Чанакчиева приказала его вернуть и, когда он переступил порог гостиной, подошла к нему и, глядя в упор, сказала:

– Видишь, какие мужчины есть еще на свете… – И, подтолкнув к нему деньги, добавила: – Возьми. Ты не способен на такой жест. Дарю их тебе.

В гостиной был кто-то из знакомых – играли в бридж. Они попытались обратить все это в шутку, но она усмехнулась:

– Такие люди спасут Болгарию, а не вы…

И в то время, как все были увлечены игрой, она не переставала удивляться его хамству.

– Грубиян, – говорила она, – но как естествен…

Где-то в подсознании она уже искала пути к сердцу этого удивительного мужчины, который под влиянием чувства оскорбленной гордости нарушил законы этого погрязшего в провинциализме общества. Играла она в этот раз, конечно, плохо, проигрывала, но чувствовала себя так, словно осталась в выигрыше. Перед ее взором пламенело его лицо. Она хотела его видеть, а когда чего-нибудь хотела, умела этого добиваться. Утром она послала ему записку, но он не счел нужным ответить. И так продолжалось всю неделю, пока она, наконец, не решилась отправиться к нему сама. Хозяйка его была поражена, увидев у себя на пороге изысканно одетую госпожу. Хозяйка пригласила ее войти и тогда только сказала, что господин капитан уехал на позиции. В таких случаях он возвращался под вечер. Ничего, она его подождет, только нельзя ли ей прилечь отдохнуть у него в комнате, она чувствует себя усталой после дороги. Хозяйка, подумав, кивнула: да, можно. Чанакчиева увидела кровать, застланную грубым солдатским одеялом, потрогала вышитую подушку, вероятно хозяйскую, откинула одеяло – простыня была прохладная и натянута без единой складки. Мгновение поколебавшись, госпожа Чанакчиева сняла свое тонкое платье и забралась под солдатское одеяло. Ей казалось, что она совершает настоящий подвиг – после привычных пуховых постелей впервые оказаться в жесткой солдатской.

Капитан вернулся, когда уже стемнело. Долго мылся у чешмы во дворе. Чанакчиева слышала, как он ругал ординарца, как приказал поставить коня в стойло и не давать ему воды, потом его шаги приблизились к двери. Хозяйка хотела ему что-то сказать, но он не стал ее слушать и вошел в комнату. Зажег керосиновую лампу и только тогда заметил Чанакчиеву. Во взгляде женщины он прочел такое неприкрытое желание, что поспешил задуть фитиль…

Чанакчиева ушла поздно. Борис не стал ее провожать до машины, послал ординарца. Вела машину она сама. В дверях он спросил, собирается ли она еще защищать завоеванную ею свободу. В ответ прозвучал неопределенный тихий смех, который заставил его подумать, что, несмотря на его высокомерие и нарочитую грубость, она все-таки добилась своего.

Что-то особое было в ее ласках, в ее необузданности по сравнению с другими женщинами, которых он знал. О таких, как она, его коллеги говорили «бешеная»… Борис Развигоров рассмотрел при свете свою искусанную грудь и глухо выругался. Бешеная! Действительно, бешеная! Ненасытная, неукротимая – типичная истеричка. Только тогда и приходит в себя, когда по щекам нахлестаешь. Он лег на спину и самодовольно улыбнулся. Мужское его честолюбие было удовлетворено. И тут он вдруг подумал о Чанакчиеве. Вот почему он не вмешивается в ее личные дела – этой женщине мало одного мужчины, да еще такого, который вдвое старше… Ей же лет тридцать, не больше… Как и ему, Борису… Год-другой здесь роли не играют… Он закурил и закрыл глаза. Долго лежал так, ослабевший, но довольный происшедшим. Он не обещал ей нового свидания и не спрашивал, когда она придет опять. Приятно было чувствовать себя свободным от всяких обязательств. Она его искала, она его получила. И скатертью дорожка. Но все же какая-то тайная тревога гнездилась в нем, несмотря на все его довольство собой. Он боялся стать ее рабом, благодарным за ее ласки, нуждающимся в них, жаждущим ее бешеной страсти… Сейчас нужно выдержать характер, иначе он станет таким, как все, кто увивается возле нее…

Еще два солдата ушли к партизанам. И снова допросы. И снова мордобой и дознания. Борис Развигоров сосредоточился на этих делах и неделю не думал о госпоже Чанакчиевой. Ее записки лежали у него на столе нераспечатанными. Глядя на них, он думал, что будет, если она однажды увидит, что он их даже в руки не брал. Так и случилось. Он застал ее в постели – она читала свои собственные письма. Когда он вошел, она вскочила, поспешно оделась и, не сказав ни слова, хлопнула дверью. Повторилась сцена, происшедшая в ее гостиной, только на этот раз вокруг никого не было. Он сидел на кровати, подперев кулаком свою квадратную челюсть. Она вернулась, но он так и не переменил позы.

– Что с тобой? – Она смотрела на него во все глаза.

– Неприятности…

– Я помогу тебе их забыть…

Они долго лежали рядом, не произнося ни слова. Все было как в первый раз. Ожесточенная любовь двух жестоких людей.

– Я хочу, чтобы ты был со мной на яхте.

– Когда?

– Завтра вечером.

– Ладно, посмотрим… – Помолчав, он добавил: – Не пойму, что тебя связывает с этим разжалованным…

– С кем? – не поняла она.

– С моим бывшим коллегой Филчевым…

– Все, что хочешь, кроме того, о чем ты думаешь…

– И что именно?

– Деньги, карты, яхта… Она принадлежит мне, а не Филчеву. Но все думают, что ему.

– А зачем тебе это?

– Потому что мы живем среди людей, у нас – общественное положение, репутация…

– Ну хорошо, а деньги? Какое отношение он имеет к твоим деньгам?

– Он к моим – никакого, я имею отношение к его деньгам… Но это длинная история.

– Может быть, все-таки расскажешь? – сказал он равнодушным тоном. Она кивнула.

Димитр Филчев оказался ее двоюродным братом. Ее девичья фамилия была – Филчева. Борис вспомнил об известном судье Филчеве. Он умер перед самым роспуском партий при весьма загадочных обстоятельствах во сне, на собственной вилле. Газеты много об этом писали. Рядом с ним была только его младшая дочь. После смерти отца она вынуждена была прервать учебу в Германии и вернуться на родину, так как братья и сестры собирались попросту ее ограбить. Об этом ей сообщил Димитр Филчев. И он не ошибся. Родственники хотели взыскать с нее стоимость ее обучения за границей. Только вмешательство князя Кирилла спасло ее от разорения. С князем она была давно знакома. Еще в последнем классе гимназии она стала его любовницей, но он быстро оставил Филчеву из-за неуравновешенности, из-за ее темперамента, свойственного «настоящей женщине». Это были ее слова, и Борис вспомнил, как она назвала его «единственным настоящим мужчиной», потому что он принял ее такой, какая она есть. Когда она почувствовала себя в безопасности, то попыталась возобновить старую связь, но Кирилл предложил ей только дружбу и даже пытался учить, как преуспеть в жизни. Например, позволять себе меньше вольностей, находясь с мужчиной в постели, и тому подобное… Она благодарила его за советы, но не могла идти против своей природы. Тем временем князь Кирилл по ее просьбе устроил разжалованного из армии Димитра Филчева на службу в общину города Кавалы. Одним словом, услуга за услугу. Брат нанял квартиру в доме самого богатого в городе человека – владельца небольшой верфи, двух магазинов, нескольких земельных участков и золота в слитках. Он был еврей. Сыновья его уехали в Америку перед тем, как начались гонения. И тогда Филчев обещал ему, что спасет его от выселения и даже переправит в Турцию со всем его золотом, если тот завещает Филчеву свою недвижимость. У еврея не было другого выбора, и он согласился на условия, поставленные квартирантом. Однако решил сделать последнюю попытку спасти свое имущество, обратившись с жалобой к властям города. На свою беду, он попал на Чанакчиева, сотрудничавшего с тайной полицией. Чанакчиев тут же смекнул, что это сулит большие барыши, и обратился за советом к Димитру Филчеву. Так они стали компаньонами. Фиктивная покупка недвижимости была совершена немедленно, а бывшего ее владельца отправили с первым же эшелоном выселяемых, и, разумеется, не в Турцию, а в сельские районы. Когда двоюродная сестра Филчева приехала в Кавалу, ее брат и господин Чанакчиев, новоявленные богачи, были уже законными наследниками солидного капитала. Женитьба Чанакчиева на сестре Филчева оказалась выгодной всем – имущество оставалось в руках одной семьи. Чанакчиев был старым холостяком, и ей не составило труда вскружить ему голову. Большая разница в годах тоже не явилась препятствием – муж есть муж, хоть и фиктивный. Уже в первый вечер он получил какую-то травму и больше претензий к супруге не предъявлял.

Рассказ госпожи Чанакчиевой не произвел особого впечатления на капитана. Он знал жизнь, знал и более трагичные случаи с еврейской недвижимостью. Сам он не испытывал никаких особых симпатий к сыновьям израилевым, удивила его только находчивость Филчева. Важно было другое – эта женщина теперь принадлежала целиком ему. Следовательно, и ее деньги будут в его распоряжении…

20

Полевые работы продолжались, и связь партизан с командованием зоны стала трудной задачей. Среди крестьян было немало переодетых полицаев, уже несколько партизан попали в их руки. Двое-трое спаслись, остальные погибли. И все же вести о положении в стране доходили до отрядов, разбросанных по всем горным районам Болгарии.

Дамян стал уже командиром бригады, и его партизаны участвовали в ряде операций. Одной из них был поджог немецкого склада, находившегося неподалеку от землянки. Это произошло в первые дни весны, когда уцелевшие бойцы отряда решили покинуть место зимовки. Все время, пока они находились в укрытии, Дамян с помощником комиссара думали об одном и том же – как оставить немцам хорошую память о себе. И вот они приняли решение, лишь только весна взбудоражила их шумом первой листвы, а лес уверил, что защитит их своей зеленой одеждой. Дорога возле склада была изрыта зимними водами и разворочена тяжелыми грузовиками. Из ближайших сел пригнали людей, чтобы привести ее в порядок. Во время работы они часто приходили к складу – там находилась старая каменная чешма. Немецкие часовые привыкли к тому, что народ ходит к источнику. Вначале они внимательно следили за теми, кто приходит за водой, но бдительность их скоро притупилась. Дамян решил этим воспользоваться и, перед тем как уйти из землянки, уничтожить склад. В сумерках несколько партизан отправились к чешме у складских ворот, остальные, перерезав проволочную ограду, вошли в редкий лесочек. Постовой на вышке ждал смены, а потому непрестанно смотрел в сторону караульного помещения, не видя, что делается у него за спиной. Выстрелы у ворот заставили его зарядить автомат, большего он не успел. Настигнутый партизанской пулей, он качнулся, схватился рукой за железные перила, пытаясь удержаться, и сполз на настил. Когда с него стаскивали автомат, огонь уже охватил караульное помещение, а помощник комиссара сидел в кабине тупорылого грузовика, стоящего у ворот склада. Ждали тех, кто клал взрывчатку под цистерны. Все произошло так быстро и так толково, что сами партизаны не могли поверить своей удаче. Немцы, по-видимому, не допускали и мысли, что партизаны могут осуществить подобную операцию на равнине, вдали от гор. Грузовик с вооруженными партизанами тронулся в путь, а небо долгое время еще озарялось взрывами цистерн, феерическими отблесками, придававшими какое-то странное оживление наступающей весенней ночи. Это было только началом расплаты за погибших партизан, знаком того, что товарищи их не забыли. И когда отряд вырос до бригады и пошли непрерывные диверсионные акты, такие всполохи стали привычным делом – неукротимую стихию теперь ничто не могло остановить.

Дамян понимал, что бессмертие – не в разговорах, а в делах. Весь народ с надеждой смотрел на горы, ожидая прихода партизан. И поскольку враг становился все более коварным и жестоким, постольку народ стремился разорвать сковывающие его путы страха. Ятаки теперь сами искали партизан, и даже более умные буржуа старались оказывать партизанам услуги. Брат Дамяна как-то рассказывал при встрече, что отец их зятя, Михаила Развигорова, спас в эту зиму от голода партизанский отряд. Разрешил снабжать мукой со своих мельниц. Если бы не он, они бы не выжили от недоедания.

Рассказ брата ненадолго задержался в сознании Дамяна, но, вспоминая иногда об этом, он старался найти причины такой доброты крупного дельца. Хочет спасти свою шкуру, думал он, или просто оказался несколько умнее прочих богачей. Иначе он не мог все это объяснить себе. Каждому непредубежденному человеку все становилось сейчас яснее ясного. Красная Армия громила немцев. Дамяна теперь уже радовала мобилизация, беспокоила только нехватка оружия. Партизаны его бригады наслышаны и о подвигах трынских, краснобережных, рилопиринских партизан, бригады имени Чавдара, Шопского отряда, партизан Сливенского края. Средногорье вернуло себе свою старую гайдуцкую славу. Стало известно о захвате Копривштицы. Жандармерия и войска озлобились еще больше. Облавы теперь проводились не от случая к случаю, а систематически. Убивали всех, заподозренных в связях с партизанами, от отцов до невинных детей. Повсюду шли ужасные расправы. И Дамяну приходила в голову старая истина – умирающий зверь свирепствует перед своей смертью. Эту истину они испытали и испытывают и на собственной шкуре. Двух человек потеряли при попытке перейти мост через Марицу, еще пятерых оставили в бою у Двух родников. Лесничий здешней округи выдал полиции расположение лагеря одного из отрядов, и в сражении погибло десять человек. И там, внизу, происходило то же самое. Однажды, спустившись в центр зоны, он узнал о гибели Бялко. Много неясного было в его смерти. На Бялко, его друге и товарище, держалось многое в окружном руководстве. Он часто посещал партизанские отряды, чтобы устранять дрязги, утихомиривать вольницу среди командиров, проводить в жизнь решения центра. Его человечность была широко известна. Партизаны любили его, ценили за песни. Особенно хорошо он пел русские песни. И научился им не где-нибудь, а в тюрьме, в великом университете жизни. И этот отважный человек и умелый руководитель погиб при каких-то странных, совершенно непонятных обстоятельствах. Его вызвали с докладом в штаб зоны, была даже записка с подписью. И он явился, но уже по лицам товарищей, по их удивлению понял, что тут что-то не так. И все же, воспользовавшись случаем, решил навестить жену, сделать еще кое-какие другие дела, прежде чем снова уйти в горы. Дамян своими глазами видел эту записку, Бялко заходил к нему по дороге в штаб. Жаль, не спросил Дамян, кто передал ее Бялко. Надо все же будет разобраться в этом деле. Останется жив, разыщет виновных в смерти друга. Не могли полицаи случайно оказаться на его пути. И почему сопровождавший его человек бежал и оставил Бялко одного на улице Кючюк-Париж? Почему полицейские не кинулись и за тем человеком, а только за Бялко? Почему был окружен весь квартал, а в окрестных полях устроены засады?

Бялко все же ушел из окружения, раненный, сумел запутать преследователей, но попал во вторую засаду у канала. Дамян хорошо знал своего друга, знал даже звук его пистолета, совершенно особый звук, непохожий на другие. Этот пистолет отвечал на вражеский огонь до последней пули. Бялко погиб героем. Потому что и жил как герой.

Дамяну все казалось, что весть о его смерти ошибочна. Казалось, вот-вот Бялко снова появится в бригаде. Снимет свой старенький рюкзак, сядет с друзьями в кружок и подхватит ту песню о юноше, который просил своего коня не оставлять его в поле одного, вдали от товарищей… Товарищи… Многих уже не осталось в живых. Но те, кто еще жив, должны помнить о павших и пролить свет на обстоятельства их смерти.

Когда он слушал рассказ Чугуна о последних часах Бялко, ему хотелось закричать, что это неправда, но суровая, жестокая жизнь не считается с чувствами. Он спросил о записке, и ему обещали узнать, от кого она пришла. Вот и все. Жизнь и смерть встретились, и смерть одержала верх. А теперь надо беречь от смерти живых. Думать в первый черед о них. У Чугуна не было времени разбираться в этом деле. А если бы и было, вряд ли он сумел бы добраться до истины. Враги не гнушались ничем. Узел борьбы оказался затянут так крепко, что рассечь или развязать его мог только кто-то третий. И этот третий уже приближался. За его спиной были Курская дуга, Ясско-Кишиневская операция; ждали, что скоро он постучится и в болгарскую дверь. А Бялко не умер. Он навеки в одном из отрядов бригады. Отряд составлен из его земляков и носит теперь его имя. Бялко продолжает сражаться.

Дамян встал, сбил огонь, мелкие искры брызнули в небо и погасли. Пятно тени вокруг него увеличилось и тут же снова сжалось. Лесистая гора баюкала тишину в своих объятиях. Пестрая поляна приютила партизан, их сморила дневная усталость и усыпили запахи трав. С каждым днем людей становилось все больше и больше, оружия не хватало. То, которым партизаны владели, было завоевано кровью, за то, которое они добудут, также будет заплачено кровью. Жестокая правда, но – правда. Это понимали все. И тут сантименты неуместны. Даже комиссар, который был больше сосредоточен на политическом воспитании, не мог отрицать этой истины. Она становилась ныне необходимой, первостепенной. Приходилось отсылать обратно людей, не имеющих оружия. Лучше иметь хороших ятаков, чем безоружных и бесполезных едоков в отряде. Никаких двух мнений здесь быть не могло. Дамян смотрел на спящих бойцов, на летнее горное небо, но думал не о его красотах. Думал он об оружии.

21

«Ах ты, паршивая собака! Сейчас… Сейчас ты у меня получишь!»

Бекерле крался как тень. Солнечный свет лежал на траве. Слепил. Бекерле остановился на лестнице виллы и долго целился в тощую собачонку, приютившуюся под забором. В момент выстрела рука таки дрогнула, и пуля со свистом вонзилась в ствол дерева. Испуганный пес вскочил, поджал хвост и, заскулив, скрылся в кустарнике. Адольф Бекерле вытащил магазин, выщелкнул из ствола стреляную гильзу и крупными шагами направился к забору. Пуля ободрала кору дерева. Жаль, не попал в собаку, она этого заслуживала. От нескольких кур, которых они разводили на вилле, остались только две самые молоденькие. Вначале думали, что сюда повадилась лисица, но потом заметили, что каждое утро здесь появляется собака и отлеживается в кустах у забора.

Бекерле был человек практичный. Поселившись на вилле, он сразу же завел небольшое хозяйство. Кроме кур купил хорошего поросенка на откорм. Белого, с розовой мордочкой и темным пятном между ушей. Слуга Тодор ходил вместе с Бебеле выбирать живность. Бекерле не хотел, чтобы его видели на базаре, зато принял деятельное участие в постройке свинарника. И все шло хорошо, пока не появилась здесь эта шавка, а может, лисица, которой, впрочем, никто не видел. Поросенком и курами занималась Станка, прислуга. Время от времени ей помогала и фрау Бекерле, если не занималась другими делами. Жена посла всегда была женщиной деятельной и неуемной, трудно было удержать ее на месте. Да и события, происходившие в мире, не давали людям жить спокойно. Главной новостью недели оказалось покушение на фюрера. Все чамкорийское общество вставало и ложилось с этой новостью. Многие воспользовались случаем засвидетельствовать свою радость по поводу удачного спасения Гитлера. И каждый приходил в надежде узнать какие-нибудь подробности. Сначала Бекерле отвечал на вопросы посетителей, потом перестал. За их интересом чувствовались либо страх за себя, либо плохо скрываемое любопытство.

Боятся даже те, кто до вчерашнего дня слепо верил в гений фюрера и несокрушимость немецкой машины. Сейчас сам факт покушения на Гитлера побуждает их думать, что дело идет к своему концу. Если подобный инцидент мог произойти в штаб-квартире, что тогда говорить о младшем офицерстве, о народе? Значит, началось разложение. Такие мысли появились у людей, как только весть о покушении поплыла по невидимым радиоволнам во все стороны света. Потом, правда, произошел определенный поворот: если столь тщательно подготовленный заговор провалился, если даже адская машина не смогла уничтожить фюрера, значит, ему самой судьбой предназначено создать в мире новый порядок, вопреки всем видимым и невидимым врагам. Адольф Бекерле воспринял известие о покушении болезненно. Трудно было допустить саму возможность подобного террористического акта, но сообщения печати были так однозначны, что не оставляли места для сомнений. Гитлер спасся чудом – вылетел от ударной волны в окно без единой царапины, только одежда чуть пострадала. Всего лишь счастливая случайность – фюрер отошел от места, где обычно стоял, чтобы показать что-то на карте в конце стола. В этот момент и произошел взрыв. Имена преступников уже известны. Бекерле не испытывал к ним никакой жалости. Они посягнули на жизнь того, в кого люди еще верили.

Бекерле сел на траву, потом улегся на живот и принялся разглядывать неуклюжего крупноголового муравья. Муравей с завидным упорством пытался забраться на тоненький стебелек, но тот сгибался под его тяжестью, и муравьишка каждый раз падал. В этой борьбе было что-то общее с тем, что делают люди. Чего хочет муравей? Куда стремится? Разве не понимает, что очередная его попытка подняться столь же бессмысленна, как и первая? Почему он не сдается, а продолжает упорно ползти вверх по тоненькой былинке? В этом упорстве Бекерле увидел нелепое желание осуществить неосуществимое. Рассеянно скользя взглядом по траве, он чувствовал, как солнце движется по его спине, садится на темя, как свет держит его в поле своего притяжения; жаль только, сон не приходил к нему, чтобы унести из мира тревог, беспокойных мыслей и неравной борьбы. А ему так хотелось ни о чем не думать, не поддаваться никаким волнениям и продлить это мгновение как можно дольше.

Увы, время такое, что не позволяет ему отдаться во власть летнего дня, первобытного аромата хвойного леса и цветущих трав. Пистолет, лежавший рядом, дышал на него горелым порохом, ружейным маслом и какими-то еще запахами горячего железа. У жизни свои дороги, у человека – свои мысли, у забот – свой запах, у тревог – невидимые волны, у боли – нечто еще не пережитое и не испытанное, но, бесспорно, с привкусом горечи. И все же Бекерле позволил себе насладиться хотя бы недолгим покоем: перевернулся на спину и попытался ни о чем не думать. Лежал, положив руки под голову и закрыв глаза в надежде заснуть. Он давно не чувствовал себя таким размягченным и безвольным. По-видимому, то, что произошло в Берлине, сказалось и на его отношении к своему воинскому долгу. Здесь люди все чаще и чаще примыкают к скептикам, которые не верят в победу немецкого оружия. У Бекерле тоже появились некоторые сомнения, но он не решился говорить об этом даже с женой. Она могла и уйти от разговора в силу своей скрытности, а может, и трусости.

Последние дни Бебеле настроена так агрессивно, что он вообще предпочитает ее избегать. Ее бесконечные филиппики направлены против высших офицеров, совершивших покушение на фюрера. А ведь это люди высокопоставленные, из старых аристократических фамилий, в свое время Гитлер щедро одарил их почестями, должностями и званиями. И вот сейчас они отплатили ему таким коварством! Бебеле не могла найти себе места от возмущения.

В сущности, она выражала свое отношение ко всем тем высокопоставленным дамам, которые таким образом в свое время обращались с нею пренебрежительно, не желая простить плебейского происхождения и сомнительного артистического прошлого. Они изводили ее своим пренебрежением. Нарочно старались задеть ее, унизить. Находили повод то и дело заговаривать о театрах ее молодости, о звездах кабаре, обо всем, что она хотела забыть. Правда, все это было там, во Франкфурте, Берлине, здесь же она с удовольствием вспоминала свои артистические успехи, годы, когда она блистала молодостью, когда притягивала взоры публики своей необычайной красотой. Ее считали в сотни раз интересней этих благородных дам с лошадиными физиономиями. Она была женщиной от кончиков пальцев и до своих светлых, платиновых волос. Это говорили ей многие мужчины, это часто повторял ей и Адольф Бекерле, которому она обязана очень многим. Но и он в свою очередь обязан ей жизнью, потому что был такой момент в его карьере, когда он уцелел только благодаря ей…

Но об этом оба они предпочитают не вспоминать… Случилось это, когда Гитлер расчищал себе дорогу к абсолютной власти и нужно было нанести удар по новоявленным вождям-конкурентам, смести их с пути, а заодно и снести им головы с плеч… Было такое время. И Бекерле неукоснительно выполнял тогда все полученные им приказы.

Служба в Болгарии не доставляла ему особых хлопот. Она была бы еще приятнее, если бы не Драганов, новый министр иностранных дел. Он пытался проводить какую-то свою независимую внешнюю политику. В отличие от Шишманова новый министр не искал встреч с Бекерле, старался обходиться без его советов. Бекерле не мог спускать такие вольности кому бы то ни было. Тем более сейчас, когда Германия так нуждается в верных друзьях и настоящих союзниках…

Бекерле потянулся за пистолетом и медленно встал с земли. В это воскресенье он взял сюда с собой Цобеля, их знакомого, который увлекается фотокиносъемками. Он привез его в Чамкорию, чтобы показать красоту этого края, но гость был разочарован, не найдя для себя ничего интересного. Сейчас, обвешанный аппаратами, он ходил по каким-то дачам, и Бекерле мог наконец остаться наедине со своими мыслями. Солнце его расслабляло, отсутствие Бебеле успокаивало. Она с утра отправилась пить чай на дачу к Филовым. Он представлял себе, с какой энергией и страстностью она бичует там аристократов, посягнувших на жизнь фюрера, знал, что это событие долго еще будет держать ее в своей орбите. Фрау Бекерле глубоко переживала все, что в той или иной степени касалось Германии и ее кумира. С присущей ей артистичностью и увлеченностью она дарила свое время и внимание любому слушателю, если могла прочесть в его взгляде любопытство или преклонение перед ее красотой. Бекерле хорошо знал слабости своей жены, ее женское тщеславие, но, как человек уравновешенный, не винил ее за это… Вот и сегодня, вместо того чтобы остаться дома и приготовить хороший ужин по случаю пребывания гостя, она отправилась испытывать своим красноречием терпение слушателей. Хорошо, что мадам Филова любит больше слушать, чем говорить. Но кто знает, может быть, непрестанные монологи Бебеле и ее начали раздражать… Бекерле представил себе, как она сидит в тенистой беседке за чаем, и его потянуло к ним, но, дойдя до террасы, он присел на нагретый камень и стал чистить свой пистолет. Не хотелось надевать официальный костюм в столь чудесный день. Когда он еще сможет наслаждаться свободой и такой глубокой тишиной… Дни, подобные этому, будут в дальнейшем выпадать все реже и реже. Надо пользоваться солнцем, пока это возможно.

Он поднял голову, прищурил глаза и сидел так, пока во дворе не хлопнула калитка. Вернулся Цобель со своими аппаратами. Бекерле сделал вид, что не заметил его. Подождал, пока Цобель снимет его с прищуренными глазами лицом к солнцу, и только тогда пошел навстречу гостю…