Текст книги "Низверженное величие"

Автор книги: Слав Караславов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Туманные речи регентов и министров уже никого не могут ввести в заблуждение. И Божилов, и Багрянов, и нынешний Муравиев тащили одну и ту же телегу, а теперь она уже без чьей-либо помощи сама катится к пропасти. У Чугуна выработалось чутье на подобные вещи. И если он сам не занялся расследованием гибели Бялко, то только потому, что у него не было времени и срочной необходимости – события развивались в бешеном темпе, одна или две смерти уже не могли остановить напор народных масс. Приказы из Центра становились все более категоричными: занимать села, расширять освобожденную территорию, сосредоточивать силы для решительного наступления. Советские войска перешли границу, ход событий ускорялся. Центральный комитет Болгарской рабочей партии и Главный штаб НОВА[31]31
  НОВА – Народно-освободительная повстанческая армия.


[Закрыть] решили нанести основной удар по врагу в столице. Там голова змеи, там свершится возмездие. Бригада имени Чавдара, Шопский отряд, мелкие ударные группы приводились в готовность.

Чугун не мог больше ждать. И тут как раз он получил приказ явиться в столицу в распоряжение основных ударных сил. Прибыл рано утром, спрыгнул с паровоза, взял извозчика и решил, чтобы ощутить пульс города, прокатиться по улицам, изображал глубокого провинциала. Людское море было бурным и мутным. Полиция испарилась. Чугуну хотелось навестить свою сестру, но он подумал, что сейчас не время для родственных визитов. Встреча была назначена на двенадцать часов, и он предпочел навестить перед тем старого друга и соратника – они были знакомы много лет. В его квартире он застал своего земляка, Димо Велева. Они давно не виделись, хотя в свое время вместе покинули родной город в надежде устроиться где-нибудь получше. О Димо он слышал, что тот закончил почтово-телеграфное училище, дружил с людьми левого толка. Позже стал офицером, и тогда Чугун потерял всякий интерес к житью-бытью своего земляка. Сейчас Димо служил в прожекторной роте. Зачем он пришел к старому революционеру, Чугун не знал, понял только, что подпоручик не остался в стороне от борьбы за народное дело.

Старик долго прощался с Велевым, давал ему какие-то советы. Тот выглядел усталым – видно, не досыпал. Припухшее, осунувшееся лицо, но глаза смотрят бодро.

– Зачем он к тебе приходил? – спросил Чугун, когда подпольщик ушел.

– А ты как думаешь? – ответил тот вопросом на вопрос.

Больше об офицере не говорили. Перешли к обсуждению ситуации в городе. София приходит в себя после долгого террора, люди взбудоражились. Нужно использовать активность масс. Старик утверждал, что все правительство разбежалось, только военные еще держатся. В военном министерстве собрались самые отъявленные реакционеры, сторонники прежних режимов, там настоящая Бастилия, которую предстоит брать. Если она падет, остальные учреждения сдадутся сами. Целый час старые друзья беседовали шепотом, обсуждали перспективы, строили планы. По всему было видно, что Старик в курсе замыслов руководства. Когда Чугун собрался уходить, Старик проводил его до дверей и со значением сказал:

– Может быть, скоро свидимся опять…

И они действительно увиделись. Оказалось, что Старик тоже участвует в подготовке главного удара. На совещании обдумывали, как проводить операцию. Вспоминали о каком-то Янко, о его организаторском таланте. Чугун его не знал, но много о нем слышал. Чугуна долго расспрашивали о положении дел в его зоне. Он отвечал подробно, ничего не приукрашивая и не утаивая. Не забыли спросить его и о сражении между войсками, жандармерией и партизанским отрядом в Родопах. Чугун не знал всех подробностей об этом сражении, потому что встретился с бойцами отряда уже по пути в Софию. Отряд был неожиданно окружен рано утром в очень невыгодном для боя месте. Убитыми потеряли пятнадцать человек, нескольких взяли в плен – всё молодежь, недавно прибывшую в отряд, не имевшую ни опыта, ни оружия (за оружием были посланы в Беломорье люди из штаба). У Чугуна сложилось впечатление, что и тут действовала рука предателя. Окружение оказалось неожиданным, но тщательно подготовленным. Войска и полиция подошли ночью, и привел их человек, который знал расположение лагеря. По-видимому, он не раз бывал в лагере, укрытом в лесу по краям оврага. На дне лес был вырублен, и между крутыми склонами открывалась полянка. Все, кто находился на полянке, погибли. Те же, кто сражался с врагом, укрываясь за деревьями, остались в живых, только двое оказались ранены, когда прорывались через вражеские цепи. На следующий день возвратились люди, посланные за оружием. Лишь по случайности они не попали в засаду. Где-то в горах им встретились товарищи, вышедшие из окружения. Вместе с вернувшимися с Беломорья партизанами они являлись уже серьезной силой и решили напасть на ничего не подозревавшего врага.

Это неожиданное нападение принесло славу воссоединившемуся партизанскому отряду. Партизаны преследовали солдат и полицейских до самой равнины. Они захватили миномет и два пулемета. Вначале обезоружили тех, кто находился на картофельном поле за дубовым лесом. Потом ударили по тем, кто продолжал прочесывать лес возле лагеря. Об этом сражении партизаны рассказывали очень азартно, и Чугун не мог разобраться, где тут правда, а где преувеличение. Факт, однако, налицо – отряд понес потери убитыми и пленными…

И сейчас Чугун пытался обрисовать картину событий, но объяснения выглядели расплывчатыми. Причины случившегося были неясны, заключения и обобщения – неубедительны. Чугун и сам чувствовал это, ждал выволочки, но присутствующим было не до его внутренних терзаний, они решали куда более серьезные вопросы, касающиеся судеб страны и народа. Именно для этого и вызвали сюда Чугуна, ему предстояло участвовать в координации действий вновь созданных ударных групп в связи с подготовкой штурма. То, о чем намеками говорил Старик, представляло собой, как выяснилось, глубоко продуманную военную операцию, в которой собирались принять участие и некоторые армейские подразделения во главе со своими офицерами. Но это Чугуна не касалось. Его задачей было найти Янко, связаться с Шопским отрядом и постараться разместить его как можно ближе к военному министерству и царскому дворцу.

В сумерки он покинул дом, где заседало центральное руководство, и вместе с товарищем, которого дали ему в помощь, отправился выполнять задание…

30

Архитектор Йордан Севов хорошо знал свои прегрешения и поэтому долго думал, где искать защиты – во дворце или в военном министерстве. В свое время он считал, что его всегда будет осенять царское благоволение, но после смерти Его величества стал чувствовать себя менее уверенно. Германия терпела поражение в войне, и солнце его славы «нужного человека» закатывалось. Царица его не переносила. Севов хорошо это знал, оставался, правда, князь Кирилл, к которому Севов был близок. Рядом с князем ему было легче дышать, но в эти напряженные дни он потерял след князя. Кирилл – человек особого склада. С ним нелегко вести серьезный разговор. В последнее время у Севова даже возникло ощущение, что Кирилл умышленно его избегает, словно желает провести между ними какую-то невидимую черту. Может, он и прав. Сейчас каждый думает только о себе. Утешало Севова лишь одно – удалось заменить генерала Трифонова на посту начальника Генерального штаба болгарской армии. Чего только он не делал, чтобы эту должность занял генерал Янчулев. И добился своего…

Сейчас, видя толпы на улицах города, зная о страхе полицейских перед завтрашним днем, о волнениях среди трамвайных служащих, о явных беспорядках в окраинных кварталах, Севов не решился идти к себе домой. Можно переночевать у друга, но тот, по-видимому, уехал в Чамкорию. Обычно он оставлял ключ возле порога, но на этот раз ключа на месте не было. Севов решил пойти к генералу Янчулеву в военное министерство. Янчулев теперь ночевал в кабинете, так же, для большей безопасности, поступали и другие высшие чины.

По дороге Севов позвонил домой – предупредить жену, что не придет. Номер оказался занят. Потом вообще не ответил. Это усилило его беспокойство. Решил позвонить еще раз из министерства…

Янчулев принял архитектора очень радушно. Чувствовалось, что ему несладко одному со своими мыслями. Общее уныние охватило всех обитателей большого каменного здания, появление Севова несколько отвлекло их от тревожных раздумий. Но разговор шел вяло. Всеми владел плохо скрываемый страх, люди не смотрели друг другу в глаза. Были мгновения, когда Янчулев жалел, что поддался искушению занять место генерала Трифонова. Он сделал это по настоянию Севова и из желания унизить своего предшественника.

Тревога висела в воздухе. Янчулев читал ее на лицах всех, с кем общался. И военные, и советники, и министры сменявших друг друга правительств искали защиту за прочными стенами здания, жили предчувствием близкой опасности. Все трещит, рушится, гибнет на глазах… И все пытаются найти какую-нибудь опору: одни надеются на англичан, другие – на американцев, с которыми ведутся тайные переговоры в Каире, третьи считают, что им поможет недавний разрыв отношений с Германией, четвертые клянут себя за слепую веру в силу немецкого оружия и думают о бегстве из страны. Севов знал обо всех махинациях влиятельных некогда людей, которые спешат теперь покинуть Болгарию. Их намерения не явились для него неожиданностью, но он не рассчитывал дожить до такого позора. Бегство!.. Но куда бежать? В Германию?.. Архитектора Севова успокаивало то, что Филов, князь Кирилл и генерал Михов пока еще здесь. Значит, незачем спешить и ему. Но проявлять излишний героизм тоже не хотелось. О князе он невысокого мнения. Очень недалекий человек.

Тем не менее нынешнее исчезновение Кирилла обеспокоило Севова. Не будет ничего удивительного, если его другу придет в голову удрать в Германию или в Швейцарию… Впрочем, он не настолько глуп, чтобы бежать в Германию. Только такие дураки, как Цанков, могут полезть под бомбы… Нет, нет, Севов подождет, не станет спешить… Посмотрит, что предпримет князь Кирилл… Ничего страшного, что сейчас его нет в Софии. Севов знает его привычки… Наверно, уединился сейчас с какой-нибудь красоткой в Царской Бистрице… По работе он не скучает, да и что делать в этом сумасшедшем доме… И чтобы проверить свои предположения, Севов спросил:

– О князе что-нибудь слышал?

– Князь в Царской Бистрице… Уехал туда после подписания указа о военном положении…

– Выжидает?..

– Как и мы… А что еще остается?

– Ну а в Каире что?

– Ничего нового… – Генерал Янчулев откинулся в кожаном кресле и замолчал.

У Севова отпало желание задавать дальнейшие вопросы. Он продолжал думать о князе. Будучи приближенным царя Бориса, архитектор хорошо знал о взаимоотношениях членов царской семьи и о финансовом положении каждого из них. Князь Кирилл был всегда под перекрестным огнем своих ближних. Деньги уходили у него между пальцев. И это всегда бесило царицу. Яблоком раздора в семье была огромная сумма денег, оставленная князю его отцом Фердинандом. В свое время отец сказал, что своему первенцу он оставляет неблагодарный народ и пришедшее в упадок, не оправдавшее его надежд государство, которое, впрочем, если он окажется умнее своего отца, может принести немалые доходы; младшему сыну взамен короны он оставляет весьма солидное состояние, которое обеспечит ему безбедную жизнь. Об этом состоянии и говорилось довольно часто в кругу семьи Его величества.

Так было, пока жил царь.

После его смерти никто уже не мог контролировать расходы князя. Что он сделал со своим наследством – неизвестно. Все как-то примирились с этим, только царица не могла привыкнуть к мысли об уплывших от нее деньгах… Она считала, что ущерб нанесен лично ей. У Кирилла нет своей семьи, следовательно, его богатства должен наследовать малолетний царь. Когда над страной нависли тучи, ее решимость разобраться в финансовых делах князя Кирилла возросла. Тревогу царицы за судьбу наследства малолетнего царя разделял и один из опекунов, который упорно пытался докопаться до истины. Если бы Севов знал, что этот человек – Константин Развигоров, давно поставил бы его на место. Домогательства царицы очень раздражали Севова. Они прониклись друг к другу взаимной ненавистью. Царица всегда подозревала, что он следит за ней и доносит царю. Когда Петровым приказали покинуть дворец, весь гнев царицы обратился на Севова. И до известной степени она была права. А иногда Его величество обзывал царицу такими словами, что советник вынужден был делать вид, будто ничего не слышит… Борис ненавидел, ревновал и… любил жену. Ужасная смесь чувств, среди которых доминировал гнев.

Йордан Севов понял тогда, что и цари такие же люди, как все, и даже еще несчастнее, потому что должны во всех своих мыслях и чувствах сообразовываться со своим общественным положением. Севов был уверен, что царь, если б мог, развелся бы с женой. Думая о царской семье, Севов вспомнил о своей жене и потянулся к телефону.

– Можно? – спросил он.

– Можно, – ответил Янчулев.

Архитектор набрал домашний номер, аппарат не соединялся. Набрал второй раз – то же самое. В третий раз оказалось занято.

– Что-то он барахлит… – сказал архитектор. И, расправив затекшие плечи, добавил: – Ну что, спать пора…

Генерал Янчулев предложил ему свою походную койку, но Севов предпочел пойти в зал заседаний. Там он найдет подходящий диванчик. Раздраженный неполадками в телефонной сети, он открыл дверь зала. Середину его занимал большой, покрытый зеленым сукном стол, окруженный высокими красивыми стульями с царской короной и вензелями. В углах стояли массивные кожаные кресла. Три из них были заняты. Архитектор сел в свободное кресло, придвинул один из стульев и положил на него ноги в тонких шелковых носках. Носки были сделаны на его фабрике, и он всегда испытывал гордость, демонстрируя их. Плоские резинки подвязок впились в икры. Он скинул подвязки и устроился поудобнее. Подумал о домашнем телефоне и незадачливых телефонистах, потом попробовал завести разговор с соседями по креслам, но, видя, что они почти уже спят, спросил:

– Господа, вам свет не мешает?

Никто не ответил, только тот, кто сидел ближе всех к выключателю, молча погасил люстры. Севову были знакомы все трое. Один новоиспеченный министр, двое из прежнего правительства. У всех богатые биографии политиков. Все могли бы спать в министерских кабинетах, а не в зале заседаний…

Министры, засыпая, думали, вероятно, то же самое о нем…

31

Князь Кирилл жил в постоянном тревожном ожидании. Часто вспоминался последний разговор с Иваном Багряновым.

– Общими словами власть не удержишь, – сказал тогда князь.

– Как сказать, – уклончиво ответил Багрянов. Он был уже не у дел, но, как человек честолюбивый, хотел знать причины своего отстранения. Князь не мог сказать ему ничего вразумительного, генерал Михов – тем более. Оставался Филов, но едва ли тот стал бы ему отвечать. Багрянов знал, что Филов его не любит. И вообще пора спасать свою шкуру, а не требовать объяснений. Уже объявлен состав нового кабинета во главе с Муравиевым. Кабинет получился разнородным и пестрым, как павлиний хвост. В нем нашлось место даже Бурову, англофилу Бурову. И зачем только он дал свое согласие? Может быть, надеялся вывести страну из тупика?.. Напрасные иллюзии… И глупцу ясно, что государственная машина повисла над пропастью. Такой силы, которая могла бы удержать ее, уже нет. При этом противоречия между членами нового кабинета настолько остры, что о консолидации не может быть и речи. Единогласно приняли только одно решение – о выводе Филова из регентского совета. В остальном же каждый жил своими интересами. Один сделался министром, чтобы потуже набить свой карман, другой – чтобы спасти табачные плантации в Беломорье, третий – потому что это льстило его самолюбию… И если приходилось собираться вместе, то восторга это ни у кого не вызывало. Красная Армия уже сосредоточилась на добруджанской границе в ожидании приказа к наступлению… Чувствуется приближение бури, а новое правительство молчит. Громовыми раскатами повсюду звучит вопрос: «Когда, когда, когда будут порваны отношения с Германией?» Этот вопрос волновал всех. После отстранения Филова два регента предложили новому правительству обдумать такой вариант. Но Муравиев не знал, что делать… Он все ожидал вестей из Каира, надеясь, что американские и английские представители дадут согласие на перемирие. Даже уведомив Советское правительство, что Болгария порывает с Германией, Муравиев выступил перед широкой общественностью лишь с декларацией о «полном нейтралитете», чем вызвал естественное раздражение Москвы. Дело принимало нежелательный оборот. Князь Кирилл чувствовал себя совершенно беспомощным. Временами ему даже хотелось посоветоваться с Богданом Филовым, но не позволяло самолюбие, что же касается генерала Михова, то от того вряд ли можно услышать что-нибудь путное. Князь чувствовал себя брошенным на произвол судьбы. Он не находил места от нарастающей тревоги, запретил пускать в дом даже близких знакомых. Слуги и те не знали, где он находится – на панчаревской вилле или в Царской Бистрице. И все искал, искал спасения, причем спасения для себя, а не для родины. Дошел даже до мысли разделить Болгарию на две половины. До Старой Планины допустить русских, а в Южную Болгарию незамедлительно пригласить английские войска. Этот план казался ему самым реальным и, с его точки зрения, самым подходящим. Таким образом будет спасена хотя бы царская корона. Он начал искать пути осуществления этого замысла. Ознакомил с ним сестру Евдокию. Та со своей стороны посоветовалась с Любомиром Лулчевым. Тот благословил идею, и оставалось приступить к ее реализации. Не знали только, как это сделать. Опасались и другого – англичане могут не решиться на такой шаг без согласия Советского Союза. Для выяснения позиции англичан нужно время, а времени нет. Князь Кирилл совсем отчаялся. Заперся в Царской Бистрице, почти никого, кроме некоторых женщин, не принимал. Лишь они могли отвлечь и развлечь его. С ними он забывал тревоги, заботы о государстве и становился тем давнишним Кики, который уже и не мечтал о власти. С того дня, как им вместе с генералом Миховым был подписан указ о введении в стране военного положения, он часами сидел перед рюмкой коньяка, ошеломленный происходящим и убитый безысходностью. Но постепенно в нем стала нарастать уверенность, что англичане ни в коем случае не допустят, чтобы его царскому достоинству угрожала чернь… Эта уверенность крепла с каждым днем и уже поселилась в его сознании как нечто безусловное. Когда ему сообщили, что Цанков уложил чемоданы, он сначала посмеялся над трусостью профессора, но потом оправдал его. Ведь Цанкову не видать прощения за все, что натворил. Он вовремя решил покинуть страну. И многим придется последовать его примеру. Себя он к их числу не относил, ему будет защитой происхождение. В этом уверяла князя и Евдокия. Она продолжала оставаться единственной его серьезной советчицей. По ее мнению, во всем виноват Филов. Он подписал пакт в Вене, он довел государство до краха. Если бы не трусость и недальновидность Филова, Болгария давно бы уже отвернулась от Германии. Конечно, дело могло дойти до кровопролития, но ведь нельзя же, чтобы весь мир был залит кровью и только Болгария осталась целехонькой. Все эти размышления несколько успокаивали князя Кирилла. Временами ему казалось, что нечто подобное он уже слышал от Лулчева, слышал и от Багрянова, но Багряное больше говорил, чем действовал. Он и сейчас рассказывал всем, что регенты помешали ему совершить великий переворот в политике, благодаря чему он избежал бы конфронтации с Советским Союзом. А конфронтация уже произошла. Советский Союз объявил войну Болгарии. Его войска перешли границу. Это значит конец всему. Князь Кирилл уже не искал выхода из положения, он только ждал и надеялся. Надеялся на Лондон. Англичане и волоску не дадут упасть с его головы. В этом он был убежден. Так он и сказал Лулчеву, а тот наверняка передал эти слова англичанам. В свое время князь Кирилл помог и Владе добраться до Англии. Если бы не он, едва ли бы она сейчас выступала в программах Би-Би-Си. С ней его связывали старые и прочные чувства, такое скоро не забывается. Но это все дела амурные. Были и более серьезные вещи, в которых он не признавался даже самому себе. Люди из его личной разведки восстановили прерванные связи с бывшим английским военным атташе в Болгарии Россом. И это на данный момент самый надежный шанс на спасение.

Да, князь Кирилл очень нервничал. Он часто выходил на террасу, садился на плетеный стул и смотрел невидящим взглядом, как солнце играет в прозрачной янтарной жидкости. Он отупел от постоянного нервного напряжения. Ни о чем не думал, никто ему не был нужен, и даже дети брата раздражали его своим присутствием. Сейчас они беззаботно играли на лужайке, их голоса достигали его слуха, но как бы шли из какого-то далекого и почти неправдоподобного мира. Они напоминали ему о чем-то давным-давно прошедшем, невозможно было даже поверить, что это когда-то было… И князь был уже готов ко всевозможным неожиданностям, не исключая и самых ужасных.

32

Архитектор Севов опаздывал. Генерал Янчулев ждал его, хотя и без особой охоты. Он чувствовал себя довольно усталым. В бридж сели играть сразу после обеда, а сейчас уже полдвенадцатого. Генерал безучастно смотрел на полные окурков пепельницы, исписанные цифрами листки и беззастенчиво зевал.

Каре подобралось интересное. Он, министр внутренних дел и здравоохранения Вергил Димов, полковник Тумбин и начальник полиции Куцаров. Было еще несколько зрителей, но генерал их почти не знал. Один из них, самый невыдержанный, вмешивался в игру своими советами, пришлось его несколько раз осаживать.

Собрались-то, чтобы обсудить нависшую опасность русского наступления. Но, поговорив немного, решили скоротать время игрой в бридж. Вергилу Димову и Тумбину везло. Его же партнер Куцаров был рассеян и первый отказался продолжать игру. Разошлись по кабинетам, даже не пожелав друг другу спокойной ночи. Знали, что все равно не заснут, угнетенные мрачными мыслями и приближающейся развязкой. Нечего себя обманывать. И эта ночь не принесет ничего хорошего. Генерал лег не раздеваясь, стащил только сапоги. Он чувствовал, что грядет конец. Сел на походную койку, задумался. Может, все-таки надеть пижаму… И тут же вспомнил, что сейчас придет Севов – не встречать же его совсем уж фамильярно. Янчулев подошел к столу, собрал карты и, уверившись, что никто пока не идет, начал раскладывать пасьянс. Он видел, как делают это женщины. Выпал черный валет, настроение было вконец испорчено. Прилег на койку и стал глядеть в потолок. Он много думал о своем новом назначении на должность начальника Генерального штаба. То, что это дело рук Севова, не вызывало никаких сомнений, но наверняка сыграл здесь роль и генерал Лукаш, главный инспектор. Пока над ним посмеивались, он сумел втереться в доверие к князю Кириллу, и его слово снова приобрело утраченный вес. Лукаш не мог простить Трифонову бесцеремонность, с какой тот утвердился в его кабинете. Сейчас Янчулев чувствовал себя на коне… Конечно, он многим обязан Севову… Севов!.. Непонятная личность этот бывший царский советник… Как он сумел околдовать Его величество – один бог знает. Скрытный человек, очень сложный, с большими связями… Учился в Германии на архитектора, женился на немке, на визитной карточке значится только «Архитектор Йордан Севов», но это лишь надводная часть айсберга… Пока был жив царь, архитектор слыл предвестником всего доброго и недоброго, что происходило вокруг. Именно он посетил Филова прежде, чем тот стал премьер-министром. И перед каждым визитом царя к Гитлеру именно Севов вел все предварительные переговоры. Как он завоевал такое доверие царя, никто сказать не мог. Он был вездесущ. Хорошо, что они с Янчулевым друзья. Как и почему возникла эта дружба, Янчулев тоже не мог себе объяснить. Вначале она была ему просто навязана. Будучи заместителем начальника штаба, он передавал Севову множество сведений. Притом самых секретных. Янчулев никогда не спрашивал Севова, зачем они ему нужны. Он оправдывался перед собой тем, что Севов – доверенное лицо царя…

Сейчас царя нет, нет и немецкой военной миссии, а Севов продолжает заниматься теми же делами, словно ему не угрожает никакая опасность. А то, что он решил переночевать в военном министерстве, – вполне понятная осторожность, мало ли какие эксцессы могут возникнуть на улицах города.

Сегодня перед игрой в карты говорили о положении в столице. Пришли к выводу, что все обстоит благополучно, так по крайней мере утверждали генерал Вергил Димов и полковник Куцаров. Эти люди должны знать правду. Но генерала Янчулева нельзя так легко успокоить. У него своя голова на плечах, даром что ее всю жизнь набивали уставами и приказами. И пока эта голова хорошо ему служила. Если она будет так же выручать его и дальше, он еще больше уверится в своей звезде. А если что-то и омрачало его жизнь, так это карты… Недавно старый друг Янчулева, полковник Казанджиев, пригласил его на бридж к себе в Говедарцы. Янчулев не удержался. До субботы, правда, он боролся с собой, но, когда выяснилось, что генерал Лукаш собирается ехать в Чамкорию, Янчулев сел в его машину. Вечер провели в хорошей компании, а наутро Янчулев взял извозчика до Говедарцев. Как только началась бомбежка, софийские извозчики перебрались в Самоков.

Генерал Янчулев прислушался. Кажется, чьи-то нетерпеливые шаги. Он подошел к двери, но все было тихо. Он уже не возвращался к тому, о чем думал, сейчас не время для таких воспоминаний… Подобные мысли, наверное, не оставляют и его коллег… Полковник Куцаров выглядит так, словно его уже вешали, только веревка оборвалась… Совсем пал духом человек. Вот Вергил Димов – другое дело. Жертва собственного желания стать большим человеком, пробиться в министры. Глянешь на его осанистую, молодцеватую фигуру, вспомнишь, что этот человек и женился только для того, чтобы быть ближе к Гичеву, – сразу все станет ясно. Голый карьерист, и ничего больше. Его грехи – совсем свеженькие, полиция хорошо постаралась в последние дни. И если начнут искать виноватых, никуда ему не деться. Неважно, сколько времени он у власти. Янчулева поразило внезапное открытие: все правительство состоит из родственников… Вергил Димов и Димитр Гичев родственники, близким родством связаны и другие министры, и если хорошенько во всем порыться… Но Янчулеву некогда сейчас заниматься всякой ерундой… Лишь один Буров мог оказаться случайным в этой камарилье, состоящей из дельцов и честолюбцев. Но Буров, хитрая лиса, он-то как на такое согласился? Янчулев хорошо знал этого человека, его не так легко подбить на какую-нибудь авантюру… Сейчас он, наверно, замахнулся на крупную дичь. А скорее всего, ему просто нужно спасти свой беломорский табак, говорили, что он не может достать вагоны с тех пор, как немцы стали убираться восвояси… Если он пошел в министры только по этой причине, значит, и он не лучше других. Что же касается самого Янчулева, то он всю жизнь был военным, и пусть уж лучше смерть застигнет его на той вершине, которой он достиг, гораздо хуже прозябать в отставке – отставников он сравнивал с дохлыми лошадьми, которые не могут больше лягаться. А он жив, и на плечах у него генеральские погоны. Воин всегда должен находиться на своем посту.

В этой тираде, которую он произнес про себя и для собственного успокоения, было достаточно фальшивых преувеличений, словно он стоял перед строем кадыкастых курсантов… Он снова усилием воли прогнал навязчивое воспоминание, не дававшее ему покоя… Лежа в лакированных сапогах на походной койке, генерал пытался мысленно проследить свой жизненный путь, но укоры совести все время мешали ему сосредоточиться. Впрочем, это был скорее страх. Сейчас надо всем довлело предчувствие возмездия. Могучая Красная Армия уже пересекла болгарскую границу, ее присутствие на болгарской земле вызывало в нем непреодолимый ужас, не дававший ему ни сна, ни покоя. Люди в соседних кабинетах чувствовали себя не лучше. Он мог биться об заклад, что и там никто не спит здоровым сном солдата, отшагавшего дневную норму, несмотря на то что в здании царила мертвая тишина. Янчулев знал: каждый боится, что сосед сочтет его трусом. Его охватило неистовое желание заорать диким голосом, чтобы хоть кто-нибудь отозвался. Но он был уверен, что никто, догадавшись, зачем он это делает, не откликнется. Будут молчать, как убитые… Последнее слово заставило его вздрогнуть. Сколько их, военных, осуждено на смерть теми, кто сейчас еще в лесах и горах, но только и дожидается своего часа… При этой мысли воспоминания, которые он гнал от себя, нахлынули с новой силой, он уже не мог больше им сопротивляться…

День был жаркий, дорога неровная, фаэтон покачивался на рессорах, Янчулева клонило ко сну. Кучер старался так выбирать колею, чтобы тень от деревьев падала на лошадей и повозку. Так бы они и доехали до Говедарцев, если бы не заметили каких-то людей, переходивших дорогу. Янчулев подумал – туристы, однако кучер пробормотал:

– Это из тех, наверно…

– Из каких «тех»?..

– Ну, тех, что тут шастают… Вокруг монастыря…

Предположение обожгло Янчулева своей правдоподобностью. Недавно здесь шли бои между партизанами и полицией. Обе стороны понесли потери. Сводка утверждала, что партизаны разбиты и рассеяны. Когда Янчулев рассказал о неожиданной встрече полковнику Казанджиеву, он не предполагал, что его слова будут истолкованы как приказание. Полковник немедленно распорядился поднять по тревоге солдат, и пятерых партизан поймали еще до того, как закончилась долгая и интересная игра в бридж.

Сейчас пятеро убитых напомнили Янчулеву о себе. Их зарыли под Поповой Шапкой. Полковник Казанджиев приказал поручику Пенджеркову расстрелять их без суда. Оба стремились выказать свой патриотизм и преданность короне. Завтра, вероятно, этот героизм обернется против них, но они, конечно, будут валить всю вину на генерала… Да, при таких мыслях трудно заснуть. Янчулев встал с кровати, прошелся по кабинету, снова прислушался. Опять послышались чьи-то шаги. Он посмотрел на часы, было больше двух часов ночи. Генерал уже не сомневался в том, что происходит что-то неладное. Он запер дверь и поднял трубку. Чей-то голос спросил пароль. Генерал выругался. Голос ответил тем же. Янчулев уже ясно слышал движение в коридоре… Он подошел к дверям, осторожно приоткрыл створку… В упор на него смотрело холодное око пистолета.

33

Усталость от бессонницы и постоянного напряжения последних дней и ночей сморила подпоручика Димо Велева окончательно. Голова медленно опустилась на руки, лежащие на тяжелом дубовом столе с телефонными аппаратами. Сон овладевал им медленно, но верно, упорный, коварный, столь необходимый и столь же ненужный сейчас сон… Он преследовал его уже несколько суток, но до сих пор не мог одержать над ним верх.