Текст книги "Низверженное величие"

Автор книги: Слав Караславов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

– По службе… Ненадолго…

– И вернешься?..

– Думаю, что вернусь…

– Думаешь или вернешься?..

– Как пойдут дела. Может, и не вернусь, – ответил Борис, сверля отца своим тяжелым взглядом.

– Но там же папиросная фабрика, верфь…

– А это не моя забота…

– А у тебя какая забота?..

– Есть кое-какие грешки. – Сын поморщился. – Солдаты на меня взъелись… Да и этого мне кое-кто не простит… – Борис открыл портфель и вынул тяжелый слиток золота. В кабинете как будто стало светлее от его спокойного блеска. Отец вздрогнул при виде такой ценности, но быстро овладел собой.

– И что же думаешь делать дальше?..

– Это будет зависеть от многого…

– Например?..

– Ну, если придут русские, надо бежать в Турцию или…

– Ловко придумал, ничего не скажешь… – вздохнул отец. И оба замолчали, словно не о чем больше говорить. Когда молчать стало уже невмоготу, Константин Развигоров, опершись ладонью о стол, спросил: – Ну а матери что передать?.. Сестрам?..

– А что захочешь, то и передай…

– Не сумел я научить тебя думать о других, – вздохнул старик. – Вырос законченным эгоистом…

– Ну, не всем же быть такими гуманистами, как ты…

– Хочешь сказать, глупцами… Глупцами, которые всю жизнь пекутся о детях, стараются сделать их людьми, а те считают их дойными коровами…

– Ты мне дал только то, что должен… И то не все…

– Что-о? Я тебе должен?! – вспыхнул отец. – Я никому ничего не должен, это ты мне должен за все тревоги, за все бессонные ночи, за все горе, которое ты мне приносишь!.. Должен!.. И когда же прикажешь расплатиться?..

– Сейчас! – усмехнулся сын.

– А почему не завтра?

– Потому что завтра меня, может быть, уже не будет в живых…

Константин Развигоров ничего не сказал, что-то стало его душить, дыхание участилось. Он откинулся на спинку кресла и задумался. Мысли его были безрадостны… Борис продолжал безучастно сидеть на кожаном диванчике, закинув ногу на ногу, разглядывая свои лакированные сапоги, как будто перед ним не отец, а чужой человек. Константин Развигоров повернулся в кресле и щелкнул ключом. Дверца тяжелого железного сейфа бесшумно раскрылась. Борис видел спину отца, и в голову ему пришло не очень удачное сравнение: он представил себе мужа Эмилии Чанакчиевой, только тот был маленький, щуплый, а отец – крепок, как скала, несмотря на все его годы, и выглядел не столько испуганным, сколько сокрушенным. Отец достал из сейфа несколько продолговатых свертков – колбасок из золотых монет – и положил на стол.

– Очень сожалею, что не сдержался и что нам пришлось вести такой разговор… Может быть, ты когда-нибудь поумнеешь и вспомнишь эту минуту…

– Может быть, – небрежно бросил Борис. – Он уложил колбаски в красивый портфель и, словно спохватившись, сказал: – И все же давай помиримся…

– Я тебя прощаю, – ответил отец и, помолчав, добавил: – И не забудь сообщить, куда отправишься. Я тебя создал, я тебя воспитал, хоть и не так, как хотелось бы, но кровь – не вода. Это старая истина. Не забывай ее. Будь здесь твоя мать, сказала бы тебе еще что-нибудь, не хочу делать этого за нее. Не советую спешить с отъездом за границу, но ты лучше знаешь, что натворил, решать тебе. И все же послушайся отца. Подожди где-нибудь возле границы, посмотри, как будут развиваться события. И если перед тобой захлопнутся здесь все двери, тогда только постучись в чужую. Не зря говорят, что чужой хлеб горек…

Борис молчал. Его красивое удлиненное лицо с тяжелой, хорошо очерченной нижней челюстью потемнело, портфель в руке сверкал своими застежками, и под козырьком фуражки, на белой коже лба, выступили мелкие капельки пота.

Собственная наглость стоила ему немалых усилий.

Его самого вывело из равновесия решение бежать, именно поэтому он так бесцеремонно держался с отцом. В эти минуты он вспомнил и бесконечные предупреждения отца, и последний разговор с отцом и братом в этом самом кабинете и с внезапно нахлынувшей злостью констатировал, что они оказались правы… Германия гибла… Гибли все его надежды, вся его вера, вся его уверенность в себе, самомнение и честолюбие..

А впереди была неизвестность…

26

Вышитая занавеска отбрасывала пеструю тень на лицо Бориса Развигорова. Он открыл глаза, развел руки, потянулся и медленно поднялся с кровати. Голова была тяжелой. Не столько от выпитого, сколько от напряжения игры, бессонной ночи и табачного дыма. Играли допоздна. Сколько он проиграл? Этот вопрос молнией пронзил сознание, он подтянул к себе одежду, начал шарить в карманах. Денег не было. От пачки осталось несколько мятых банкнот. Значит, бумажные деньги кончились, ему не везло. Он оглядел комнату. Окна были закрыты, двери тоже, но щеколда не спущена. Спал все равно что на улице. С тех пор как он все свое богатство держал при себе в маленьком чемоданчике, он не позволял себе подобной неосторожности… Развигоров был не из трусливых, но слиток золота заставлял все время быть начеку. Вот почему он остановился не в гостинице и не у знакомых офицеров местного гарнизона, а нашел одного из старых компаньонов отца, торговца зерном Холилулчева. В детстве он часто гостил здесь с братом и сестрами и только позже понял, почему эти провинциальные богачи с таким вниманием и заботой относились к его семье. Старый Развигоров первым поддержал слабую торговую фирму Холилулчева, потом кредитовал его, объявил компаньоном, хотя, в сущности, торговец зерном Холилулчев превратился в закупщика зерна для мельниц Развигорова.

И все же, разглядывая комнаты, обстановку, представляя себе красивый фасад дома, широкий двор, железную ограду, капитан понимал, что слияние с фирмой Развигорова очень помогло бывшему мелкому торговцу. Даже мебель в доме говорила о хорошем, выше провинциального уровня, вкусе. Скорее всего, это вкус его дочери. Одна из самых красивых женщин города, она одевалась весьма экстравагантно, диктовала здешнюю моду. Был у нее и муж, офицер запаса. Для Бориса это явилось неожиданностью, но, к счастью, они не встретились – зять Холилулчева мобилизован и направлен в часть. Трина, или Димитрина – таким было ее полное имя, – вела себя весьма непринужденно, и Борис надеялся приятно провести здесь время. Может быть, поэтому он и не запер дверь на ночь. Надежда на новый роман незаметно вернула его мысли к тому, что произошло три дня назад. Всю ночь перед отъездом сюда он провел с госпожой Чанакчиевой. Вначале в каком-то ресторанчике, потом у него в квартире. И все было как будто в последний раз. Она вела себя так же, как всегда, без комплексов и без тормозов. Но себя он не узнавал. Утром чувствовал себя как выжатый лимон, единственным его желанием было как можно скорее уехать отсюда, вернуть себе силы и спокойствие, держаться подальше от растревоженной Софии и от этой ненасытной женщины. Он не сказал ей о встрече с отцом, хотя вначале у него было такое желание. Сказал ей только, что должен уехать в город Х-во, куда получил новое назначение. Когда они прощались, она обещала навестить его там, но он ей не поверил. Впрочем, от этой женщины всего можно ожидать, тем более что, как она выразилась, он единственный ее партнер по постели, который доводит ее до умопомрачения.

Успокаивало его лишь то, что дела ее были еще не улажены и вряд ли она кинется к нему сейчас, когда нет окончательной ясности. Она понимала, почему он спешит уехать из Софии – следы его подвигов совсем еще свежи. Не догадывалась она лишь о том, что он собирается бежать в Турцию. Вначале он хотел ей сказать и об этом, но потом передумал. Еще увяжется за ним, что он тогда будет делать. После той ночи он чувствовал себя пресыщенным ею, она становится ему в тягость и, если появятся новые заботы, будет висеть у него на шее тяжким грузом… Капитан Развигоров встал, надел бриджи, накинул подтяжки и пошел умываться. В доме было тихо. Шипение воды в кране чешмы прогоняло сонливость, где-то скрипнула дверь, послышались шаги. Чей-то голос подсказал ему, что полотенце слева, на вешалке. И снова все стихло.

Уже выбритый, надушенный, он спустился в холл, где в прохладном полусумраке собралась вся семья. После обмена утренними приветствиями можно не спеша позавтракать, посидеть за чашкой кофе, перекинуться несколькими словами о последних новостях со стариком Холилулчевым.

Правительство объявило войну Германии.

При этом известии что-то оборвалось в душе капитана Бориса Развигорова. Он заметно помрачнел. Мрачен был и старый торговец зерном.

– Дело становится серьезным, господин капитан, – вздохнул он, и этот вздох, услышанный Борисом, затрепетал в его душе черной бабочкой.

Он, конечно, предвидел неприятности, но не ожидал, что дойдет до такого. Ему до последних дней казалось, что слова Гитлера о несокрушимости германской армии подтвердятся победами. Сейчас, видя закат своих надежд, он не мог больше играть с собой в прятки. Тонкая струна, до последних мгновений связывавшая его с надеждой, лопнула с жалобным стоном. Барабаня пальцами по столу, Развигоров сказал:

– Не найдется таких болгарских офицеров, господин Холилулчев, которые пойдут против своих вчерашних союзников…

– Найдутся, господин капитан Развигоров, найдутся… – как-то очень грустно произнес старый торговец. – Мы думали, что и в горы никто не пойдет, а ведь нашлись люди… И теперь я боюсь их больше, чем русских. Русские придут, постоят и уйдут. Они не будут спрашивать, кто чем торговал и кому что продавал… Они предоставят тем, с гор, разбираться в этом. У русских своя головная боль, им будет не до нас… Плохое придет от наших… Своя собака, если кусает, знает, куда укусить… Вот чего я боюсь… В свое время один мой знакомый из бывших влиятельных людей говорил, что Англия думала о нас… Недавно я его видел, и он сказал, что после этой войны Англии придется больше думать о себе, потому что и для нее все изменится, хотя она одна из победительниц…

– Никто еще ничего не знает… – сказал капитан Развигоров.

– Хорошо бы, если так… А только мне кажется, я уже знаю, кто выиграет войну… Если уж и мы начали кусать своего союзника, значит, дело швах…

Развигоров, с нарастающей тревогой слушавший хозяина, поднял голову, оглядел полутемный холл и, встретив взгляды Трины, улыбнулся.

– Ладно, не будем паниковать раньше времени, господин Холилулчев…

– И я так думаю, господин капитан, но не могу не спрашивать себя: что творится там, где сейчас мой зять?.. Того и гляди дочка вдовой останется… Худо…

Слова старика заставили Бориса снова взглянуть на Трину. Будущая вдова не выглядела слишком опечаленной, услышав о такой перспективе. Ее чистое удлиненное лицо казалось из-за откинутых назад волос восточным, узкие, слегка китайские глазки лукаво и весело смотрели на него. Тревоги старика ее не касались. Несмотря на то что она была замужем четыре года, детей у нее не было, но это ее особенно не опечалило. Допекали ее только старики своими упреками. Заставили даже обратиться к врачу. Тот сказал, что ничто не мешает ее материнству. Муж ее на осмотр не ходил, но ей и самой не хотелось портить красивую фигуру, лишаться удовольствия диктовать моду в городе. Трина Холилулчева была слишком тщеславной, чтобы позволить себе уйти с городской сцены в столь юные годы. Ей хотелось стоять выше провинциальных вкусов, и она преуспевала в этом. Беременность вывела бы ее из строя по крайней мере на два года.

Слова отца заставили дочь надуть губки.

– Отец преувеличивает, Борис, – сказала она, и это «Борис» никого не удивило, потому что они знали друг друга еще детьми. Когда Борис с братом приезжали к ним в гости, Трина все время проводила с ними. Ей было интересно с софийцами, и она часто слышала, как взрослые за рюмкой ракии сватали ее кому-нибудь из братьев. Эти детские воспоминания сменились юношескими. Трина не раз бывала в доме Развигоровых, дружила с Александрой, несмотря на то что иногда чувствовала в ней некоторое высокомерие. Они были почти сверстницами – Трина всего лишь на год старше – и в университет поступили вместе. Но пока дочь Развигорова училась, Трина поспешила выйти замуж за адвоката, прошедшего курсы для офицеров запаса, и оставила университет. Муж открыл контору в ее родном городе, и Трина решила собственным примером улучшить вкусы сограждан.

Сейчас она загадочно улыбалась, и в ее черных глазах сверкали дьявольские огоньки. Борис нравился ей давно. Еще в Софии она не раз приходила к Развигоровым в надежде встретить его, но ей не везло. А когда она вышла замуж, пришлось забыть его. И вот теперь он здесь, и она не собирается упускать случай. О таком стройном решительном мужчине она всегда мечтала. Ее муж очень изнежен, ей до сих пор непонятно, почему он пошел на курсы офицеров запаса. Наверное, думал, что так легче пройдет его воинская служба. Борис же – настоящий офицер, целеустремленный, умеющий отстаивать свои убеждения. Ей нравилась его внешность: широкоплечий, с волевым лицом, с тяжелым квадратным подбородком – во всем этом ощущается что-то неизведанное, сильное. Молодая женщина встала, подошла к широкому окну холла и, поднявшись на носки, попыталась поправить складку на занавеске. При этом стан ее прогнулся, платье поднялось кверху, открыв красивые ноги, и вся ее фигура высветилась в сознании капитана как разноцветная радуга. Он почувствовал, как его охватывает дрожь желания, встретил ее ответный взгляд, и этого мгновения было достаточно, чтобы понять друг друга. Она молча прошла мимо, слегка коснувшись его плеча, и села на свое место. Никто ничего не заметил. Отец и мать продолжали пить уже остывший кофе, молчаливые и озабоченные.

Капитан Борис Развигоров поднялся.

Он пошел в свою комнату за портфелем. Без него он теперь не выходил из дому. Уже возле дверей увидел Трину. Она потянулась, чтобы смахнуть с его гимнастерки какую-то пылинку, и, взглянув ему прямо в глаза, сказала:

– Ты очень поздно возвращаешься…

– Сегодня постараюсь вернуться вовремя, – ответил он.

27

Сообщение лежало перед ним. Листок бумаги, прижатый к столу грузом трагической вести. Холод, которым от нее повеяло, делал кабинет мрачным и неуютным. Георгий Димитров отодвинул радиограмму, как раскаленный уголь. Он не мог поверить тому, что случилось. Весть была настолько неожиданной, что просто не вмещалась в его сознание. Самолет, на котором летела группа Станке Димитрова-Марека, потерпел катастрофу, и человека, который отправлялся в Болгарию с такими радостными надеждами, больше не было. Почему так происходит, почему лучшие мгновения бывают омрачены, лучшие намерения остаются неосуществленными, самые нужные люди исчезают навеки? Георгий Димитров не мог найти себе места от скорби, от боли, от чувства невосполнимой утраты. И почему это должно было случиться именно сейчас, когда события в Болгарии идут к логическому завершению, когда люди с опытом борьбы, с революционной закалкой так необходимы?

Васил Коларов, пришедший, чтобы разделить их общее горе, сидел бледный, беспомощно опустив руки, сокрушенный неожиданной вестью. Подробностей катастрофы не сообщалось, но факт, что она произошла, не оставлял сомнений. Димитров снова поднял трубку телефона. Он хотел все же знать, где и как произошла авария. Обещали, что в ближайшее время подробные сведения будут получены. Будут или не будут, но он никогда уже больше не увидит своего друга и товарища, не увидит его поседевших волос и той решительности во взгляде, которая всегда его восхищала. Станке Димитров-Марек вошел в жизнь Георгия Димитрова просто и естественно, как сама идея, которой они служили. Оба они посвятили себя борьбе за счастье народа, за осуществление великих партийных целей. Но наряду с этим главным было еще нечто личное, теплое, человеческое, не поддающееся измерению, связывавшее их невидимой нитью и вне служебных отношений. Взаимное притяжение, искренность и внутренняя близость, помогавшая понимать друг друга с полуслова.

Георгий Димитров безотчетно забарабанил пальцами по столу.

– Теряем людей… Теряем… – Вздохнув, добавил: – И как-то нелепо…

Коларов промолчал. Он знал привязанность Димитрова к Мареку, знал, какие большие надежды были связаны с отлетом Марека в Болгарию. По мнению Димитрова, Марек при создавшейся революционной обстановке был бы чрезвычайно полезен. Станке Димитров уже выполнял поручения партии в Болгарии и хорошо справлялся с заданиями. А сейчас, когда народу предстояло решить судьбу государства и правительства, когда он должен был показать свою силу, продемонстрировать то, о чем всегда говорили советским друзьям болгарские эмигранты, – верность и любовь народа к братьям-освободителям, – сейчас Марека не было. Перед отправкой группы Марека в Болгарию Димитров долго беседовал с ним и его спутниками, напутствовал, советовал, как сориентироваться в обстановке на месте, что и как делать. Дело первейшей важности – помощь в создании правительства Отечественного фронта, которое должно порвать с Германией, взять судьбу страны в свои руки и незамедлительно объявить войну рейху. Участие Болгарии в войне против гитлеровцев вырвало бы ее из сателлитов и помогло бы победителям по-иному отнестись к ней. Вот что поручалось осуществить группе Марека, которая должна была способствовать объединению всех демократических сил страны, послужить для них эффективным интеллектуальным катализатором в этот решительный для Болгарии момент… Разговор шел спокойный, дружеский. В нем было много товарищеской заботы и добрых советов. Димитров пожелал Мареку успеха, он надеялся на скорую встречу с ним на родной земле. На прощание подарил ему ручку, чтобы Марек подписал ею первое воззвание к дорогому им отечеству, сообщавшее о переменах в его судьбе… А сейчас сердце Димитрова сжимала боль большой утраты.

– Да, теряем товарищей… – Эта мысль не оставляла его.

Много людей, с которыми он работал, прошло через его сердце, и многих уже нет в живых. Так было с членами группы Цвятко Радойнова, Жельо Атанасова, Ивана Винарова, с подводниками… Некоторые живы, борются, дают о себе знать, информируют. Но с каждой новой смертью Димитров чувствовал, что на его плечи ложится все больший груз, душа принимает еще одну боль. И столько боли в ней уже осело, что иногда он думал: отдаться порождаемым ею чувствам – значит открыть двери отчаянию. Нет!.. Отчаяние давно уже пыталось завладеть им. Еще со времен Моабита. Но бескрылое уныние, мрачный пессимизм не могли найти лазейки в его душу, не могли окопаться там, потому что вершина, на которую он взошел, не терпела половинчатых характеров. Люди воюют за человечность, в этой войне огню удается спалить чьи-то крылья, отнять чью-то мечту, устремленную к свету рождающегося дня. К сожалению, это в порядке вещей, это реальная жизнь. Вот и Марека нет, ушел человек, всеми любимый и всем необходимый. Нет его больше!.. Димитров подсел к Коларову, положил руку ему на плечо. Сделал он это непроизвольно. Ощутить рядом с собой плечо друга в такой момент было ему очень нужно. Стараясь вывести его из состояния подавленности, Коларов сказал:

– Да, большая потеря… – Помолчал и добавил: – Столько смертей мы видим… Казалось бы, можно и привыкнуть, но человек с этим никогда не сможет примириться… Терять друзей и товарищей…

– Потому мы и люди, а не бездушные продукты природы… – Димитров снова встал, сделал несколько шагов по комнате и сказал устало: – Я много думал о нем и все время связывал его имя с апогеем нашей борьбы. Сейчас настало время нанести последний удар… Его место было там, он сделал бы это… Такой организатор… Способный, очень подходил для подобного дела…

В этих словах Коларов чувствовал и боль Димитрова, и оценку деятельности Марека. Такую оценку Димитров давал очень редко… На фоне общенародного героизма советских людей она звучала особенно веско. Коларов встал и подошел к окну. Они стояли рядом и смотрели на великий город, на его старинные башни, немые свидетельницы прошлого. Этот город жил жизнью великой страны, давно перестал быть прифронтовым. Волны войны плескались теперь где-то у границ Болгарии, но для боли расстояний нет. Самолет сгорел вместе с большой надеждой. Но как жизнь человечества не прерывается со смертью одного человека, так и борьбу не перечеркнуть одной смертью. Будут другие люди. И Георгий Димитров уже думал о человеке, который заменит Марека…

Болгария ждала его…

28

Из ставки фюрера непрерывно летели шифрограммы. Там боялись за положение в Болгарии. Чувствовали, что правительство проявляет медлительность, что партизанское движение угрожающе растет, что пора ввести в кабинет таких людей, как Александр Панков и Кантарджиев. Хватит держать их в стороне от решения важных вопросов. Бекерле уже несколько раз говорил с Цанковым, но не видел для него иного пути к власти, кроме переворота.

Иван Багрянов уже своей программной речью смутил немцев. Сегодняшний день требовал ясной позиции, твердой руки, а он говорил о какой-то абстрактной правде. Правда, по мнению Бекерле, многолика. Все зависит от того, кому она служит, кто и с какой стороны на нее смотрит. Сторонникам нового порядка она должна помогать одерживать победы. Для тех же, кто прячется в лесах, правда – это необходимость смести нынешних правителей и создать коммунистическое государство. Своя правда есть и у англофилов. Их правда – деньги. Чем больше денег накопят они за счет народа, чем больше английских и французских капиталов хлынет в Болгарию, чем скорее им развяжут руки для различных сделок, тем более привлекательной и желанной будет для них эта правда. Понятно, она ни в коей мере не исключает захвата власти. Всякая правда опирается на власть, иначе остается неосуществленной фикцией.

День и ночь Бекерле работал, отвечал на вопросы, доказывал абсурдность сведений, доходивших до ставки и министерства иностранных дел рейха, минуя посольство. Он подозревал, что здесь старается кое-кто из военной миссии. Фронт угрожающе приблизился к Румынии. Напряженность нарастает. Разгромленным частям вермахта предстоит перевооружаться на болгарской территории. Правительство Багрянова упорно пытается лавировать. За словами скрыты тысячи недомолвок. Единственно, что устраивало Бекерле, – это непрекращающиеся карательные операции болгарских войск и полиции против партизан. Несмотря на тревогу, вызванную выходом советских войск на берега Дуная, эти операции продолжались, проливалась кровь, а правительство стремилось ввести в заблуждение общественное мнение. В частности, оно выдвинуло тезис подтверждения нейтралитета, лживый от начала и до конца, ловушку для наивных людей. Но нейтралитет, пусть даже на словах, требовал хоть каких-то доказательств. И снова начиналось словоблудие, мутная политическая игра.

И доктор Делиус, и генерал Геде, и Бекерле давно уже были в курсе тайных попыток правительства начать переговоры с американцами и англичанами. Эти попытки зафиксированы, но ничего серьезного они собой не представляют. Похожи на блуждания слепых. Вести о поражении немецких войск нагнетали страх. Он сковывал и немцев, и болгар. Немецкое командование задумало операцию под кодовым названием «Подземный мир» и ждало лишь удобного случая для ее осуществления. Надежды на успех связывались с высадкой десанта при поддержке болгарских войск и немецких частей, дислоцированных в Болгарии. Для этого потребуется произвести перегруппировку и сосредоточить войска на исходных позициях вблизи столицы. Командование опасалось лишь за танковый полк, находившийся за пределами Софии. Во главе полка стояли царские офицеры, командиром был любимец Его величества, человек своенравный, с непредсказуемыми реакциями. Все его характеристики подтверждали это. Считалось, что он офицер способный, убеждений отнюдь не левых, но тот факт, что, владея языком, он не любит говорить по-немецки, заставлял людей из миссии сомневаться в его лояльности.

Нужно каким-то образом нейтрализовать этот полк, предварительно отстранив некоторых командиров или даже высадив специальный десант для захвата танков.

Бекерле был в курсе этих планов, но, анализируя их, приходил к убеждению, что сейчас не время для необдуманных авантюр. Болгарская армия довольно сильна. Единственная армия на Балканах, которая представляет реальную боевую мощь. Любой неразумный шаг со стороны Германии может ускорить разрыв союзнических отношений. Что принесет переворот в случае успеха? Новая линия фронта пройдет по территории Болгарии, сюда легко перебросить войска из Македонии и Греции, можно будет какое-то время удерживать положение в стране, но все это – предположения, не имеющие реальной перспективы, ибо советские войска уже подошли к границам Болгарии. В общем хаосе неожиданный переворот может привести к противоположным результатам. Многие солдаты и офицеры болгарской армии наверняка выступят против немцев и тем самым облегчат работу Красной Армии.

Бекерле не мог забыть хитрую улыбку и насмешливые слова крестьянина из-под Самокова, который привез ему в Чамкорию телегу дров. Пока разгружали дрова, лошадь непрерывно ржала, и это раздражало Бекерле. Он обернулся к вознице с вопросом: «Что она ржет?..»

– Ржет, ваша милость, потому как чует русских жеребцов на Дунае… – ответил крестьянин.

Люди, разгружавшие дрова, смутились, никто не хотел перевести сказанное, но Бекерле понял, о чем шла речь. Он швырнул крестьянину деньги и ушел. Еле сдержался, чтобы не выхватить пистолет. Надо было пристрелить его, как ту паршивую собаку, в которую он тогда, правда, не попал. Но не подобает представителю Германии в таком ранге давать волю своему гневу.

Сейчас уже никто не верил ни речам Гитлера, ни уверениям Геббельса. Великая армия гибла, фронт приближался к старым границам Германии. Союзники один за другим отказывались от своих обязательств. Как же тут спасать Болгарию, когда себя спасти не можешь? Адольф Бекерле предвидел неотвратимое. Даже людей для правого правительства подобрать невозможно. Александр Цанков уже уложил чемоданы. Его люди требуют паспортов, но Бекерле не спешит с выдачей виз. Он решил сам в ближайшее время посетить Берлин, ознакомить фюрера и Генеральный штаб с обстановкой в Болгарии и тогда уже подумать, как быть с друзьями Германии.

Возвращение Бекерле в Софию было большой ошибкой, так он это теперь расценивал. За его недолгое отсутствие здесь изменилось очень многое. Его смущала противоречивость действий правительства и регентства, особенно посланная ими в Берлин телеграмма, в которой они просили фюрера предоставить им большую самостоятельность в нынешней ситуации. Ответ был не слишком деликатным. Фюрер не прощал тем, кто позволял себе усомниться в его могуществе. Да и чего могли ожидать от него болгарские правители? Чтобы он сказал им: «Спасайтесь! Бросайте нас и спасайте свои шкуры!» Этого они ждали?! Такого от фюрера никто никогда не дождется. Фюрер считает, что, если погибнет он, вместе с ним должны погибнуть все. На такую верность он рассчитывает и только такой верности ожидает от союзников. Германия превыше всего! Германия? Но какая Германия?.. Чья Германия?.. Этот вопрос прокрался в мысли Адольфа Бекерле и заставил вздрогнуть. Как мог возникнуть такой вопрос? Кому он его задавал? Зачем?.. Он огляделся вокруг. Никто не слышал его внутренний голос, никто не проник в его тайные мысли. Он столько лет душил их в себе, они не имели права на существование, потому что он сам был одним из создателей именно этой Германии, Германии, которая корчится сейчас в судорогах, умирает в окопах, горит в танках, погибает под бомбами. Хорошо, что у них нет детей… Бог был предусмотрителен и не одарил их наследниками, по крайней мере не надо за них тревожиться, можно думать только о жене и о себе… Да, человек начинает ценить свою шкуру только тогда, когда почувствует первый ожог… Бекерле поднял телефонную трубку… Звонила служанка, жаловалась, что собака отказывается от еды, ее тошнит. Может быть, отравили? Что ей делать?! Позвать врача или подождать возвращения хозяина? Собака!.. Бекерле положил трубку, словно звонили не ему… Собака!.. Земля горит под ногами, а она про собаку…

Адольф Бекерле не знал, возмущаться ему или смеяться. Он встал с кресла и, ступая на пятки, трижды прошелся по кабинету туда и обратно. Все в Болгарии идет к своему закономерному концу. Несмотря на указания, которые он получил в ставке, на приказы, которые сыпались ему на голову, он не может предотвратить творящийся здесь хаос. Положение меняется с каждым часом. Он уже с трудом находит регентов и министров. Прежняя учтивость исчезла. Начались забастовки трамвайных служащих. Уже имели место столкновения между болгарскими и немецкими солдатами. Столь долго и тщательно скрываемая взаимная неприязнь, даже ненависть, вышла наружу. Правительство Муравиева официально объявило о разрыве с рейхом. Бекерле не смел выйти на улицу, соблюдал крайнюю осторожность, потерял всякую уверенность в себе. Ему казалось, что он оплеван теми самыми людьми, которых вчера держал в руках. Сейчас эти вчерашние божьи коровки показывают свои зубы. Будь его воля, всех бы затолкал в тюрьмы и развесил на деревьях, никого бы не пощадил, ведь они продемонстрировали ему его собственную беспомощность перед временем и обстоятельствами.

Это бессилие угнетало Бекерле больше всего, лишало его всякого присутствия духа. Сейчас главной его заботой стало эвакуировать все, что можно, вывезти целыми и невредимыми солдат, военную миссию, сохранить персонал. Работа посольства этим, однако, не ограничивалась. Шифрограммы продолжали отнимать массу времени. В последние дни ему здесь так осточертело, что хотелось бросить все и уехать куда-нибудь, где его никто не знает. Но у него в крови немецкая дисциплинированность, и это в конечном счете решает все. Заваленный непрерывно поступающими бумагами, он все время надеялся получить приказ и о собственном спасении, но ждал он его тщетно. Русские уже пересекли границу, полицейские власти бездействовали, болгарская армия не поднимала оружия против русских. Сомнительные субъекты заполнили улицы Софии, стихийно вспыхивали митинги, что-то назревало, а он все еще надеялся получить приказ о возвращении в Германию. Может быть, его забыли? Тут у него уже больше не осталось друзей. Все попрятались. Цанков уладил все дела, связанные с отъездом, то же сделали и люди из его окружения, а он продолжает оставаться на своем посту. И когда наконец решился уехать, оказалось, что поздно… Надежды на спасение рухнули…

29

Чугуну не давала покоя мысль о причинах гибели Бялко. С тех пор как весть о его смерти пришла к партизанам, Чугун подозревал предательство. По всему выходило, что в их ряды проник провокатор. И хотя прямых доказательств не было, руководство полагало, что кто-то где-то оступился, попался на удочку полиции, после чего ему не оставалось ничего другого, как выполнять ее задания. А может, он и раньше был ее агентом, и сейчас ему приказали действовать. Об этом говорили и другие провалы. Нужно срочно обезопасить окружной комитет партии, руководство зоны, мобилизовать силы для решительных боев. Они уже становятся близкой реальностью. Группы вырастают в отряды, отряды становятся бригадами. Центральное руководство готовится к решающему удару. Плод многолетней борьбы созрел, оформился, и многие смотрят на него с надеждой. Можно ли обмануть эти надежды? Нет, никогда! Чугун видел смысл жизни и смысл борьбы только в достижении победы народа.