Текст книги "Законы отцов наших"

Автор книги: Скотт Туроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Внезапно плачущий Нил заполз ко мне на колени. Обычно его было очень трудно успокоить. Он бился в припадке и отталкивал руки любого, кто хотел его утешить. Однако теперь малыш не стал капризничать и приник ко мне. Постепенно он утих и задремал. Трудно объяснить почему, но я был ужасно растроган тем, что именно сейчас, когда я переживал не самый легкий этап в жизни – будущее, полное неопределенности, чувство вины из-за Хоби, вляпавшегося в историю со взрывом, мои переживания по поводу разрыва с Сонни, – Нил выбрал как раз этот момент, чтобы довериться мне. Я сидел в темноте, боясь пошевелиться, и держал в руке его пальчики, шершавые от грязи. Этот малыш породил в моей душе желание защитить его юную жизнь, которая только еще заявила в нем о себе едва слышным шепотом.

Во снах ко мне являлись и исчезали женщины, фигуры с неясными очертаниями, с которыми я совокуплялся и чье томление почему-то не мог отделить от своего собственного. Я был участником красочной сцены, в которой одного из нас преследовали и должны были вот-вот настигнуть, однако не мог определить, кто и за кем гонялся. Я открыл глаза и увидел Джун Эдгар, сидящую на моей постели. Ее рука едва касалась моей груди, нежно поглаживая ее.

– Вы проснулись, Сет? – прошептала она.

Я понял, что она уже не в первый раз произносит мое имя. Я сел на постели. Как обычно, я спал голым, и мне пришлось сгрести рукой угол простыни и накрыть им бедра. Дело в том, что я почувствовал позыв к мочеиспусканию, и это вызвало у меня эрекцию. Несмотря на то что я проснулся, Джун нисколько не смутилась и продолжала как ни в чем не бывало сидеть рядом со мной.

Я спросил, где Нил.

– Наверху. Я забрала его несколько часов назад. Я лежала и никак не могла уснуть, все думала. Я должна поговорить с вами. Сет. Я хочу, чтобы вы выслушали меня.

Слегка привстав, Джун устроилась на кровати поудобнее и оказалась еще ближе ко мне. На ней была хлопчатобумажная ночная сорочка, и, когда Джун двигалась, ее полные груди чувственно колыхались.

– Нам нужны деньги, – сказала она. – Большие деньги.

По-прежнему придерживая простыню на бедрах, я потянулся к выключателю торшера, стоявшего у изголовья. При этом мой не прикрытый ничем голый зад предстал во всей красе взору Джун, которая пристально уставилась на меня немигающими глазами. Быстро смочив кончиком языка губы, она ждала, пока я, закрывшись рукой от яркого света, больно ударившего в глаза, не сяду на место. Почему-то мне вдруг пришла в голову мысль, что в течение многих лет она, будучи ребенком, а затем подростком, смотрела на себя в зеркало и пыталась представить, как будет выглядеть в расцвете сил. Наверное, именно такой она и представляла себя. Ее красивое лицо было лицом зрелой женщины и говорило об уме и целеустремленности. Я видел в Джун человека, который в отличие от меня уже прошел отмеренный ему путь и стал тем, кем должен был стать. В том, что она придерживалась такого же мнения, сомневаться не приходилось.

– Эти деньги очень важны для нас, – сказала она. – Без них нам никак не обойтись. Мы должны помочь Кливленду выйти на свободу. В самом скором времени.

– Что, опять бомба?

– Сет! – произнесла она строгим голосом. Это был точно такой же тон, какой время От времени пробивался в Джун против ее воли, когда она ругала Нила. Она сделала паузу, чтобы собраться с мыслями. – Ходят слухи… конечно, не исключено, что их распускает дэмонская полиция, и скорее всего так оно и есть. Ходят слухи, что Кливленд заговорил. Что начал выдавать второстепенные детали в надежде добиться снижения залоговой суммы. Я лично не верю этому. Однако после того как Элдридж перебрался в Алжир, в рядах «Пантер» началось брожение, которое привело к тому, что партия раскололась на несколько фракций. Мы попросили его мать повидаться с Кливлендом в тюрьме. И адвоката. В общем, весь уикэнд у него не будет отбоя от посетителей. Однако для всех, кто к этому причастен, лучше всего было бы добиться его скорейшего освобождения. Хотя бы на следующей неделе. Мы должны внести за него залог и вырвать его из лап, прежде чем он запоет, как канарейка. Вы слышите меня?

– Да, конечно.

– На кон поставлены судьбы многих людей. Их жизни могут быть искалечены. И не только членов нашей организации. Понятно? Речь идет о многих людях, о людях, которые в действительности не имели… ну, вы понимаете. Среди них, кстати, и один ваш близкий друг.

При мысли о Хоби мое сердце опять сжалось в маленький комочек.

– Сет, нет никакого смысла объяснять. Это бесполезно. Однако все образуется. Я уверена, выход найдется. Если мы сможем достать деньги.

Я спросил, сколько им нужно.

– Тысячи. Как минимум десять тысяч. Пятнадцать было бы лучше.

От изумления у меня глаза чуть не выскочили из орбит. Джун смерила меня понимающим взглядом.

– А теперь послушайте.

Подавшись вперед, она опять дотронулась рукой до моей груди и несколько раз слабо провела по ней ладонью, очевидно, с целью успокоить. Уверенность, с какой она прикоснулась ко мне, зажгла во мне искру некоего неуправляемого возбуждения, похожего на трепетное ожидание, и это не совсем мне понравилось.

– А теперь выслушайте меня. Я подумала, и у меня возникла мысль. В общем, одним выстрелом можно убить двух зайцев. Мне пришло в голову, что, может быть, вы вернулись бы к своему плану, к той идее, что мы обсуждали.

Джун замолчала и стала ждать, пока я не скажу первый.

– Инсценировать похищение?

Она утвердительно кивнула, по-прежнему не говоря ни слова, как будто говорить об этом вслух было опасно.

– О Боже… – сказал я.

– Похоже, вы уже были готовы к этому.

– Я не знаю…

Мысль о том, чтобы оставить отца с носом, вызывала у меня естественное отвращение, однако иногда я испытывал от нее дикое, непреодолимое веселье. Не было никакого сомнения в том, что отец заслужил такое наказание. Тем не менее я отрицательно мотнул головой:

– Не думаю, что я вправе подвергать родителей таким мучениям. Особенно мать.

– Мне кажется, мы в состоянии справиться с тем, что вас беспокоит. Честное слово. И дураку ясно: вы должны предпринять что-то, сделать какой-то решительный шаг. Ведь у вас в запасе только два дня. – В понедельник, четвертого мая, я уже должен был явиться на призывной пункт. – Если бы они знали, что вы в безопасности, Сет, что вашему благополучию ничто не угрожает, им пришлось бы для этого на время как бы забыть о вас, отпустить вас, что было бы для вас сейчас очень кстати, не так ли? Я права?

Я не ответил. Меня охватил страх: во что я втягиваюсь?

– Вы подумаете об этом? Пожалуйста. Но времени осталось совсем немного, так что, ради Бога, думайте быстрее. Мы должны знать точно.

– Я понимаю. Я не хочу подводить вас.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– Я имею в виду, – сказал я, – вас. То есть Эдгара и вас. – Я запнулся. – И Нила. Я хочу сказать, вам сейчас очень трудно. Вы в беде. В большой беде. Правильно?

– Сет… – Она смешалась и замолчала. – Если Кливленд… – начала она и опять умолкла. – Да, верно, – сказала она наконец и печально вздохнула. – В большой беде.

Она заглянула мне в глаза. Ее взгляд был недвусмысленным. Только теперь я заметил, что она крепко держит меня за плечи. В жизни Джун Эдгар было много молодых мужчин. К тому времени я уже знал об этом. Она вполне могла бы сказать вслух. Я не имел ни малейшего представления, какое значение это имело для нее. Все равно между нами ничего бы не произошло. Тем не менее возникла какая-то связь; пусть даже лишь какой-то небольшой осколок меня, маленькая крупица на короткое время пробудились к осознанию того факта, что существуют и другие женщины помимо Сонни. Джун босиком прошлепала к выходу. Прилипшая к телу сорочка повторяла все изгибы ее тела, создавая в полутьме впечатление почти полной обнаженности. На какое-то мгновение я, завороженно глядя ей вслед, забыл обо всем на свете, и тогда реальной и единственной вещью в мире для меня казалось плотское вожделение.

8 декабря 1995 г.
Сонни

В пятницу утром перед началом судебного заседания я задерживаю представителей обеих сторон у себя для обсуждения дальнейшего расписания. Обвинению, очевидно, потребуется еще пара дней, чтобы завершить изложение своей версии. Вчера Мольто производил утомительный, нудный, повторный допрос Лавинии, зачитывая выдержки из ее показаний, которые она никак не могла вспомнить. Вслед за этим Руди допросил Мейбл Дауни, пожилую женщину, которая стала свидетельницей убийства Джун, наблюдая за происходившим из окна своей квартиры в доме на противоположной стороне улицы. Ее показания по внешней стороне дела совпали с изложением событий, которое дала Лавиния. Теперь Томми сообщает мне порядок допроса оставшихся свидетелей обвинения. Первым на очереди сегодня будет Эл Кратцус, сотрудник отдела по связям с общественностью, который сообщил Нилу о гибели его матери. После него Хардкор. В понедельник мы доберемся до Эдгара, и, покончив с ним, обвинение будет отдыхать. Стратегия прокуратуры вполне очевидна и легко предсказуема – подкрепить достоверность показаний Хардкора, доказав, что они совпадают с показаниями свидетелей – белых людей, чьим словам, как правило, придается больше предпочтения.

– Защита начнет излагать свою версию, если таковая имеется, скорее всего не раньше среды, – информирую я Хоби, который воспринимает эту новость совершенно невозмутимо. – И каковы же ваши планы, мистер Таттл? Я имею в виду – хронологически. Я не прошу защиту представлять мне доказательства, конечно. Мне нужно знать сроки, чтобы спланировать дальнейшую работу. У меня ведь не одно ваше дело.

– Два дня.

– Значит, мы приступим к прениям сторон в конце следующей недели или в понедельник через неделю?

Все три юриста, стоящие перед подиумом, согласно кивают. Скоро мне придется выносить приговор. Тревожная перспектива. В деле по-прежнему много неясностей. И надо же было этому убийству свалиться на мою голову, приходит внезапная мысль. Нахмурившись, я жестом показываю представителям сторон, что они могут занять места. Пора начинать. Мольто повторяет тот же жест, делая отмашку Сингху, который приглашает следующего свидетеля.

Алоизий Кратцус, кряжистый, седоволосый, с мощным затылком и бычьей шеей ветеран полиции, немного поерзав в свидетельском кресле, устраивается поудобнее. У Кратцуса вид человека, который пошел в отдел по связям с общественностью по своей охоте. Это один из тех копов, которые вначале имеют задатки героя, но кончают бюрократами. В отделе по связям с общественностью тебе не грозит опасность попасть под пулю в перестрелке. Не нужно ходить в морги или присутствовать при эксгумации трупов на кладбище. Твоя задача – сообщать печальные известия, посещать школы, зачитывать по телефону сообщения для печати, произносить от имени полиции речи на похоронах и присутствовать на тех мероприятиях, когда перерезают ленточки. Это либо тупик, либо тепленькое местечко, в зависимости от того, как вы смотрите на жизнь. Похоже, Кратцуса это вполне устраивает.

Руди задает Кратцусу формальные вопросы, касающиеся его должности и характера исполняемых им обязанностей. В конце концов они добираются до утра седьмого сентября. Он только пришел на работу, говорит Кратцус, в восемь утра, как зазвонил телефон. Я уже мысленно рисую себе эту картину: письменный стол Кратцуса и на нем дымящаяся чашка кофе и пирожное или кекс в белом пакете из кондитерской.

– Я взял трубку. Это был лейтенант Монтегю.

– Хорошо. Скажите, сержант, со стороны лейтенанта Монтегю были ли к вам какие-либо приказы или просьбы?

– Монтегю сказал, что он находится на месте преступления. Белая женщина в возрасте приблизительно от шестидесяти до шестидесяти пяти лет, умершая в результате многочисленных огнестрельных ранений. Ее труп обнаружили рядом с машиной, зарегистрированной на ее бывшего мужа. Монтегю с еще одним детективом как раз собирался съездить к нему, чтобы выяснить кое-какие детали. При обыске тела погибшей был найден бумажник со страховым медицинским полисом, где в качестве ближайшего родственника значился Нил Эдгар. Кто-то вспомнил, что он работает инспектором пробационной службы. Монтегю полагал, что пресса разнюхает об этом преступлении в две минуты, и попросил меня срочно связаться с Нилом и сообщить ему новости, прежде чем он включит радио или телевизор и узнает обо всем по каналам СМИ.

Весь ответ – это свидетельство по слухам. Слушая свидетеля, Хоби поглаживал бороду в ожидании подходящего повода для протеста, однако придраться было не к чему, и он решил пока промолчать.

– И вы оказали лейтенанту эту услугу? – спрашивает Руди.

Его высокопарный стиль звучит здесь довольно забавно. Прежде чем появиться в нашем городе, Руди довольно долго жил в Англии и целых три года учился в закрытой частной школе. Его отец принадлежал к числу тех образованных индийцев с учеными степенями, которые ни в одной стране не могут найти применение своим способностям. По словам Мариэтты, его семья держит винную лавку в Ист-Бэнке.

– Он продиктовал мне адрес, и я отправился туда вместе с детективом Виком Эддисоном. Это было здесь, в городе.

В городе – значит, в Дюсейбле.

Эл Кратцус из тех старожилов, которые, как и мой дядя Мойше, помнят еще те времена, когда здесь прозябали три маленьких поселка, а не один мегаполис. В те дни между обитателями этих трех городков, или Три-Ситиз, был очень развит дух если не враждебности и зависти, то острого соперничества. Мойше, которому уже за восемьдесят, до сих пор вспоминает жестокие футбольные схватки, происходившие в студеную погоду в конце декабря между командами средних школ из Кевани, Морленда и Дюсейбла.

Томми жестом подзывает коллегу. Руди подходит к столу обвинения и наклоняет голову, чтобы Мольто мог шепотом дать ему указание.

– Да, – громко произносит Руди. – А когда Монтегю возлагал на вас это поручение, сэр, с его стороны последовали ли какие-либо указания или намеки на то, что Нил подозревается в причастности к данному преступлению?

Хоби заявляет протест, однако мотивирует его вопросом, когда и почему Монтегю начал рассматривать Нила в качестве подозреваемого. Я отклоняю возражение.

– У нашей службы есть специфика, знаете ли, – отвечает Кратцус. – Отдел по связям с общественностью не участвует в оперативно-розыскных мероприятиях. Наша задача – доводить до сведения организаций и граждан смысл нашей работы. Если кто-то попадает под подозрение, Монтегю поручает это дело своим детективам.

– Вы действительно встретились с Нилом Эдгаром?

– Конечно. Мы с Эддисоном отправились к нему на квартиру… – Кратцус вздыхает, очевидно, проклиная свою забывчивость. Да, с возрастом память начинает подводить. Он лезет в карман за рапортом и, достав его, опять запускает туда же увесистую руку и выуживает очки для чтения. – 2343, Дьюхэни.

– Сколько времени было, когда вы явились к нему?

– Где-то после восьми утра, около половины девятого. Я опасался, что в этот час мы его можем не застать. Пришлось довольно долго стучать в дверь, однако он все-таки услышал и открыл нам. Я представился. Пройдя внутрь, мы попросили его приглушить музыку, а затем я спросил, не является ли он родственником Джун Эдгар. Он ответил, что приходится ей сыном. Я сказал ему, что очень сожалею. – Кратцус щелкает пальцами два раза. – И дальше я сообщил ему печальное известие. Все, что мне рассказал Монтегю. Ну, вы знаете о чем, что ее застрелили на Грей-стрит.

– И с его стороны последовала какая-либо реакция, которую вы смогли заметить?

– Очень странная, черт побери! – отвечает Кратцус.

– Возражение! – провозглашает Хоби и извивается всей верхней частью своего туловища, выражая отвращение.

Я аннулирую ответ и объясняю Кратцусу: он должен точно сказать суду, что именно делал и говорил подсудимый.

Мои наставления доходят до него не сразу. В нашей системе немало полицейских, бюрократов, технических специалистов, начальников структурных подразделений, которым за всю тридцатилетнюю службу в полиции если и довелось побывать в суде в качестве свидетелей, то не более одного раза за пять лет. Кратцус, похоже, один из них.

– Эдгар смотрит на нас. Прежде всего взгляд. Очень странный. Какой-то дикий. Не то чтобы он не верит страшному известию, но впечатление такое, будто он ожидал услышать нечто иное.

– Ваша честь! – вмешивается Хоби.

– Мистер Таттл, я придам этим показаниям ровно столько значения, сколько посчитаю нужным.

Кратцус повернулся в кресле на сто восемьдесят градусов и теперь смотрит прямо на меня. Он слишком дороден и неуклюж, поворот вышел отнюдь не легким и непринужденным. Форменная куртка топорщится пузырями на животе, на макушке торчат в разные стороны непослушные волосы. Судя по всему, он намеревается обратиться ко мне напрямую. Так оно и происходит. Несмотря на возражение защиты, Кратцус продолжает объяснять теперь уже мне:

– Мне часто приходится это делать, судья. Обстоятельства бывают самые разные. Одинокие старые леди, умершие в своих постелях. Самоубийства. Автомобильные катастрофы. И люди реагируют по-разному. Я первый, кто сообщает им об этом. Но тут что-то было не так.

– Сержант, – обращаюсь я к нему, – пожалуйста, ограничьтесь описанием внешнего поведения. Что он сказал, что сделал? Как он выглядел?

– Знаете, судья, меня поразил его остекленевший взгляд. И еще у него отвисла нижняя челюсть. Потом он пытается что-то сказать и не может. Наконец он берет себя в руки. Садится на диван и говорит: «Но ведь туда должен был поехать мой отец». Вроде как объясняет что-то. И все. А секунд через десять внезапно начинает плакать.

Руди опять берет нити управления в свои руки.

– А что было после того, как подсудимый заявил: «Но ведь туда должен был поехать мой отец»? Ваш разговор с ним продолжился, сержант?

Удачный вопрос со стороны обвинения, позволяющий довести до логического завершения допрос свидетеля в соответствии с намеченной линией.

– Да, продолжился. Мы объяснили подсудимому, где будут находиться останки его матери и каков порядок востребования. Потом мы дали ему карточку с номером телефона полицейского патологоанатома. Он был сильно потрясен случившимся, и поэтому мы вскоре ушли.

– Каковы были ваши дальнейшие действия после разговора с подсудимым?

– Вернувшись к себе в кабинет, я оставил сообщение для Монтегю по голосовой почте, что мне нужно срочно переговорить с ним относительно того дела, которое он расследует.

– А какова же ваша обычная практика? У вас часто возникает потребность в беседе с детективом, ведущим дознание по делу?

– Возражаю, – опять говорит Хоби усталым голосом.

Он даже не потрудился встать. Немой язык тела означает, что обвинение допустило очередной ляпсус. Обычно возражения Хоби всегда по существу и делаются в нужный момент, и к этому времени у меня уже выработался рефлекс на его правоту. Однако теперь я понимаю, что он пытается перехитрить меня.

– Нет, я хочу выслушать ответ на этот вопрос.

– Обычно мы не испытываем такой необходимости, – отвечает Кратцус. – Знаете, конечно, бывают случаи, когда я оставляю сообщение типа: мы сделали то, о чем вы просили, и я пришлю вам пятерку. – Пятерка – полицейский рапорт, получивший такое название в те дни, когда отчеты печатали на машинках в пяти экземплярах через копирку. – Однако по большей части нам вовсе не требуется связываться с ними, чтобы отчитаться о выполненном поручении.

– Значит, ваш звонок лейтенанту был мотивирован?

– Судья! – Хоби уже не требует, он умоляет.

– Протест удовлетворяется.

Однако цель достигнута. Каковы бы ни были профессиональные качества Кратцуса, чутье не подвело его. Парень вел себя неадекватно, и у Кратцуса, пусть это и не входило в его обязанности, все же зародились сомнения. Он подумал, что Монтегю стоит послать детектива к Нилу с заданием выяснить, что тот имел в виду, сказав, что там должен оказаться его отец.

Руди садится. Кивком я даю Хоби понять, что он может начинать перекрестный допрос.

– Всего несколько вопросов, – как бы успокаивая, произносит он.

На поверку оказывается, что их гораздо больше, однако защите не удается извлечь из этого допроса никакой выгоды. Кратцус признает, что люди реагируют по-всякому, когда им сообщают о смерти близких, и не всегда их поведение при этом укладывается в рамки обычных понятий. Он говорит, что ему пришлось повидать уйму странных реакций. А Хоби пытается свести к минимуму значение вопроса Руди о времени визита, наводившего на мысль, что Нил опаздывал на работу, потому что, очевидно, ждал дома звонка. Хоби говорит, что его подзащитный включил магнитолу на полную мощность, однако зачем бы он стал это делать, если бы ждал звонка, который при такой громкой музыке услышать очень трудно?

– И вы утверждаете, что вас не посылают разговаривать с подозреваемыми, не так ли?

– Как, правило, нет.

– А с кем собирался поговорить Монтегю?

– С отцом, – отвечает Кратцус. Поняв, куда клонит защитник, он добавляет: – Ведь Джун Эдгар приехала на его машине. Он должен был узнать, что она там делала.

– Хорошо, – говорит Хоби, не желая вдаваться в подробности.

Еще несколько вопросов, и он заканчивает допрос. Весьма показательно, что он не ставит под сомнение память Кратцуса и, следовательно, точность его показаний. Это означает, что Кратцус составил рапорт в тот же день и что его напарник Эддисон в случае необходимости даст идентичные показания. Кратцус важно, с достоинством шествует к выходу, но по пути останавливается у стола обвинения, чтобы выслушать похвалу в свой адрес. Он действительно оказался на высоте.

Если не считать отпечатков пальцев на деньгах, показания Кратцуса – лучшее доказательство из всех, что смогло представить обвинение до сих пор. Одно утверждение, одна линия. Из сказанного Кратцусом совершенно недвусмысленно явствует, что Нил ожидал, что там будет его отец. Ясно, что он удивился не тому, что было совершено убийство. Его потрясло, что жертвой преступления оказалась именно его мать, а не кто-то другой. Результат, противоположный ожидаемому. Люди, оказывающиеся в подобной ситуации, несмотря на шок, обычно задают иные вопросы: кто застрелил его или ее? почему? как это случилось? Я сижу некоторое время с закрытыми глазами, осмысливая значение этого доказательства, просеивая его через сито здорового скептицизма, отбрасывающего шелуху эмоционального восприятия. Такая реакция с моей стороны заставляет участников процесса притихнуть в напряженном ожидании. Открыв глаза, я вижу, что оба представителя обвинения испытующе смотрят на меня.

В этот момент я объявляю перерыв на ленч, но сама не покидаю своего места. Еще раньше я посовещалась с Мариэттой насчет вызова, назначенного на два часа дня. Мольто стоит перед скамьей. Хоби все же нашел способ нарушить его спокойствие. Томми возбужден, он покраснел. Хоби представил ему вещдоки защиты: налоговую декларацию Нила за 1994 год, справку о его доходах за 1995 год, его банковскую книжку, выписки из текущего счета. Мольто долго отмахивается от него, но в конце концов сдается и кладет бумаги передо мной, чтобы я могла принять окончательное решение.

– Судья, ведь эти документы должны были быть представлены нам до начала процесса, верно?

– Какова их цель? – спрашиваю я.

– Вообще-то меня нисколько не интересует цель, преследуемая защитой. Просто поезд ушел. Нужно было предъявить эти вещдоки раньше, в установленные сроки. Он, кстати, не говорит, в чем их смысл. Мы уже шесть раз спрашивали его об этом.

– Мистер Таттл?

– Да, ваша честь, – говорит он, приторно улыбаясь.

– Вы отказываетесь пояснить смысл этих документов?

– Нет, почему же… Я скажу. Я скажу… Просто мне казалось, что все и так ясно, и уж эти обвинители должны были бы понять. Однако они или не захотели, или не смогли. Ваша честь, суть в том, что за весь 1995 год сумма, снятая с текущего счета, не превышает трехсот долларов, чему не приходится удивляться, поскольку сбережения моего клиента никогда не превышали трех тысяч двухсот долларов.

Все ясно. Хоби хочет доказать, что у Нила не было таких денег – десяти тысяч наличными, чтобы заплатить Хардкору.

Томми опять взрывается. Тактика проволочек, так называет он действия Хоби. Именно так оно и есть, и я в этом тоже не сомневаюсь. Томми повышает голос и чуть ли не кричит, несмотря на все попытки Руди успокоить его.

– Мистер Таттл! – говорю я – Я не могу взять в толк, как вы не подумали об этих документах раньше.

– Ваша честь, а как же они? – Он показывает на представителей прокуратуры. – В самом деле, судья Клонски. Вот они здесь собираются предъявить суду свидетеля, утверждающего, что мой клиент заплатил ему десять тысяч долларов наличными, и при этом даже не утрудили себя вопросом, а откуда он мог взять такие деньги. Разве секрет, что мой клиент, как и все граждане этой страны, подает декларацию о доходах? Они тоже должны были бы подумать об этом. В ответе защиты по поводу раскрытия всех имеющихся по делу документов было сказано об уведомлении их о том, что мы могли представить именно эти бумаги.

Хоби подает мне стандартный бланк заявки государственной защиты о регистрации документов по делу. Действительно, у него есть определенные основания для такого ходатайства. Банковские и налоговые документы упоминаются здесь в качестве возможных вещдоков защиты наряду с четырьмя-пятью десятками других категорий документальных доказательств – от заключения патологоанатома до результатов баллистической экспертизы. Мольто по своей рассеянности никогда не уделял должного внимания второстепенным деталям, а Хоби, сумевший это понять, только и поджидал удобного момента. Вот она, неприглядная сторона состязательности в судебном процессе, думаю я.

– Хорошо. Мистер Таттл, я хочу, чтобы вы отнеслись с большей ответственностью к своим обязанностям в той их части, которая касается представления вещественных и иных доказательств обвинению. Сверьтесь, пожалуйста, с заявкой и представьте все доказательства, которые могут вам понадобиться, к концу недели. Это последний сюрприз, вы меня слышите? Учитывая халатность обвинения, проглядевшего этот момент, я не буду отклонять ваше ходатайство о приобщении данных документов к делу. Однако в следующий раз я не буду столь снисходительна.

Когда я объявляю о решении, Томми издает громкий стон. Сингх пытается оттащить Мольто, который, несмотря на свой никак не спортивный вид, принял бойцовскую позу посредине огороженного пространства, подняв руки, согнутые в локтях, и выпятив грудь, словно вызывая Хоби на поединок. Он слишком разъярен и потому не видит, что Хоби опять обыграл его. Хороший адвокат всегда хочет, чтобы о самом сильном доказательстве обвинения забыли как можно быстрее.

Вместо того чтобы переварить результаты допроса Кратцуса, я теперь ухожу на ленч, спрашивая себя, где Нил мог достать деньги, которые он, как утверждает обвинение, дал Хардкору. Одолжил их? Украл? Хоби прав. Мольто должен был подумать об этом. Но опять-таки на деньгах обнаружены отпечатки пальцев Нила.

Зал оживает многоголосым шумом. Публика расходится, а я все еще сижу в кресле, оценивая происходящее, а затем обнаруживаю, когда начинаю собирать вещи, что опять смотрю в ложу для присяжных. Сет ждет, чтобы я его заметила. Теперь выработался некий ритм, словно он чувствует, что мы сможем встретиться и поговорить не раньше, чем кончится процесс. Вчера после обеда я не увидела его, и это меня почему-то встревожило. Оставалось лишь строить догадки о причинах его отсутствия. Может быть, Сету было неудобно являться сюда в насквозь мокрой от пота спортивной куртке, или же его удержал тяжелый груз переживаний, которыми он поделился со мной. Из этих двух предположений последнее более вероятно. Я и сама чувствовала некую тяжесть на сердце. Потерять ребенка! Эта мысль мучила меня всю ночь.

Однако теперь Сет выглядит вполне нормально. Он приветствует меня бодрой улыбкой, а затем и подмигиванием. Как и все его поступки на этой неделе, такое поведение слегка фамильярно, но оно почти не выходит за рамки приличий и потому вряд ли может мне повредить. «Привет, – будто говорит он. – Теперь я здесь, со мной все в порядке. Мы – друзья». И самое удивительное для меня то, что, не успев ничего сообразить, я подмигиваю ему в ответ.

– Орделл Трент!

Маленький, осунувшийся и взъерошенный, как после двухдневного запоя, Томми Мольто блеющим голосом громко выговаривает имя и фамилию, когда я прошу обвинение вызвать следующего свидетеля. В это время мы только еще рассаживаемся по местам после ленча.

– Орделл Трент! – повторяет Энни.

Имя звучит еще пару раз, уплывая все дальше и дальше. Помощник шерифа кричит своему товарищу, который находится в изоляторе временного содержания. Тот кричит в клетку Орделлу, чтобы он подошел к двери. Звенят ключи. Мы слышим, как за стеной гулко рокочет дверь изолятора, которую опять закатывают на место, и второй помощник шерифа громко предупреждает какого-то заключенного из тех, чье ходатайство об освобождении под залог должно быть рассмотрено сегодня, чтобы тот отошел подальше. Затем, через пару минут, в зал суда входит Хардкор. Он уже был здесь, когда в конце сентября рассматривалось его заявление о признании вины. Однако тогда я знала о нем гораздо меньше. Сейчас Орделл, подобно льву, вышедшему из темной пещеры, несколько секунд часто моргает, адаптируясь к яркому освещению, и с олимпийским спокойствием обводит взглядом зал, полный людей, которые в определенной степени устрашены тем, что они о нем слышали. Смотрите: убийца.

– Мистер Трент.

Я движением руки предлагаю ему занять свидетельское место. В этот, момент к Хардкору подходит помощник шерифа, чтобы снять наручники, которыми все еще скованы его запястья. Затем Хардкор, крепкий, но склонный к полноте детина с мощной мускулистой грудью, подается всем телом в мою сторону.

Этой самоуверенностью он наверняка желает заставить меня испытать определенный дискомфорт.

– Вы клянетесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?

– Конечно, клянусь. – Он роняет руку и усаживается в свидетельское кресло.

На подиуме Томми. Он слегка кашляет, и этот негромкий кашель эхом отдается в зале, где десятки людей застыли в напряженном ожидании. Даже Нил, который надел синий блейзер, выглядит сегодня достаточно внимательным и, даже можно сказать, сосредоточенным.

Хардкор называет свое имя и фамилию и в качестве местожительства – тюрьму округа Киндл.

– Вы известны под каким-либо другим именем?

– Гангстерское погоняло. – Он цедит слово сквозь зубы: – Хардкор.

– Почему бы вам не назвать его по буквам для судебного секретаря? – предлагает Томми.