Текст книги "Законы отцов наших"

Автор книги: Скотт Туроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Апрель 1970 г.
Сет

На третьей неделе апреля в совете университета начались слушания по делу Эдгара. Ему грозило увольнение с волчьим билетом. Заседания начинались в четыре часа дня и заканчивались в десять вечера, так чтобы члены ученого совета успели прочитать свои лекции и нормальному ходу учебного процесса не чинилось никаких помех. После того как вечером объявлялся очередной перерыв, супруги Эдгар и их адвокаты оставались на совещания, которые обычно затягивались далеко за полночь. Они обсуждали тактику и стратегию защиты и делились информацией о свидетелях, которым предстояло выступать. Эдгар и Джун редко приходили домой раньше двух, а то и трех часов ночи, то есть всего за пару часов до того, как я должен был вставать, чтобы ехать в редакцию «Афтер дарк» за журналами и развозить их по торговым точкам. В результате я стал забирать Нила к себе и укладывать спать на диване в гостиной. Весь на нервах из-за предстоящего побега в Канаду и разрыва с Сонни, я плохо спал и обычно слышал, когда кто-то из родителей прокрадывался на цыпочках в мою квартиру, чтобы забрать Нила.

Моя жизнь в те недели казалась мрачной, безнадежной, лишенной смысла. Я не мог объяснить себе, почему продолжаю работать, почему до сих пор еще не уехал. Единственной причиной, которую можно привести в мое оправдание, было то, что я не мог предпринять столь серьезный шаг в угнетенном психологическом состоянии. Явка на призывной пункт была назначена на четвертое мая, и до нее оставалась пара недель. Мы по-прежнему ужинали втроем – Майкл, Нил и я, однако за столом, как правило, царила унылая атмосфера. Тишину нарушала лишь работа телевизора, который мы включали для Нила. Я очень остро ощущал отсутствие Сонни, а Майкл вел себя отчужденно. Он ссылался на то, что работа в лаборатории полностью изматывает его, отбирая все силы без остатка, однако, по-моему, в его любовной интрижке с Джун наступила новая, критическая стадия. В последние дни и тот, и другая явно чувствовали себя скованно в присутствии друг друга.

После того как Нил засыпал, я ложился на матрац на полу спальни – где я теперь спал один – и, прижав к уху транзисторный радиоприемник, слушал разбирательство дела Эдгара в совете университета. По требованию Эдгара слушания транслировались по университетскому радио. Это напоминало мне старые добрые времена, о которых я теперь вспоминал с тоской. Тогда мне было семь или восемь лет, и я, лежа дома под одеялом, слушал трансляцию бейсбольных матчей, выкрутив регулятор громкости до минимального уровня, при котором еще можно было разобрать слова спортивного комментатора.

В деле, возбужденном против Эдгара, многое, если не все, зависело от улик, собранных службой безопасности кампуса. В то время ходили самые разные слухи об осведомителях или, как их чаще называли, стукачах. Однако если таковые и были, на слушаниях они не выступали ни в качестве свидетелей, ни в качестве кого бы то ни было. Да и, похоже, в их услугах вообще не было никакой надобности. У копов имелось достаточно фотографий, на которых были видны эдгаровские радикалы в противогазах. Один снимок, который стал основным вещдоком, запечатлел выбирающуюся из толпы таинственную женщину, которая закричала и исчезла. Сначала она ничем не отличается от остальных. Затем она подносит руку к своему лицу. На снимке видно, как с макушки на лицо стекают струйки темной крови, однако, сказал обвинитель, что-то падало из ее руки на землю. Флакон? Ее личность удалось идентифицировать. Это была Лора Ланси, служащая фирмы «Бэйсайд пакерс», в чьей собственности находился консервный завод, на котором работала Джун. Как говорили адвокаты Эдгара, это еще не доказывало, что она не подвергалась избиениям; данные снимки никак не изобличали Эдгара, даже если предположить, что он был знаком с этой молодой женщиной, что Эдгар категорически отрицал. Однако из последовательности снимков – университетские власти предъявили фотопленки с пронумерованными кадрами – явствует, что Эдгар дважды смотрел через правое плечо, в сторону широкой, усыпанной мелким гравием площадки, где затем и появилась Лора Ланси. Словно он знал, что там что-то должно произойти. Адвокаты Эдгара утверждали, что последовательность снимков была нарочно изменена на обратную.

В дискуссиях, развернувшихся в кафе на Университетском бульваре, характер Эдгара почти не обсуждался. Люди затруднялись дать ему какую-либо характеристику. Никто не считал, что насилие несовместимо с его моральным обликом или же что он не мог дать ложные показания. Ведь, в конце концов, он революционер, посвятивший жизнь подрыву буржуазных институтов. Однако если университетские власти были намерены придерживаться стандартов системы, которую они защищали, то доказательная база, на которую они опирались, выглядела довольно шаткой. Речь, произнесенная Эдгаром, была всего лишь речью, и не более того.

Обвинитель, выдвинутый университетом из числа преподавателей, пытался доказать, что Эдгар был на территории кампуса и оказывал помощь зачинщикам беспорядков. Два копа утверждали, что видели, как Эдгар якобы помогал злоумышленнику, который скатился с крыши полицейского участка, однако они признавали, что в тот момент находились в нескольких сотнях футов. Полиция также представила в качестве улики рубашку, найденную в мусорном баке на территории кампуса. На одном из ее рукавов сохранилась повязка члена «Одной сотни цветов», а на внутренней стороне воротника – остатки меток, которые, по мнению обвинителя, были инициалами Эдгара. Они якобы остались еще с тех лет, когда он отдавал свои вещи на стирку в китайскую прачечную. Сомнительность этой улики была очевидна всякому.

Я знал, что Эдгар лжет. До начала слушаний я не слишком задумывался над этим, да и теперь осознание этого факта не явилось для меня чем-то неожиданным, не вызвало в моей душе никакого отклика. Где-то в подсознании у меня все же теплилась смутная надежда, что ему удастся выпутаться тем или иным образом, хотя я до сих пор не мог с уверенностью сказать, на его ли я стороне. Хотя если принять во внимание мои настроения в тот момент, должен честно признаться, что сочувствовал всякому человеку, попавшему в такие обстоятельства, когда он вынужден противостоять жестокому прессу властей.

За прошедшие месяцы мы с Нилом выработали наш собственный ритм. Иногда мы рисовали мелом на тротуаре, в другой раз он заставлял меня притворяться злобным стариком, который никак не мог поймать его, а он бросал в меня песком и камешками из игрушечного бревенчатого домика на детской площадке. Ему по-прежнему нравилось смотреть телевизор в моей квартире, но теперь он время от времени забрасывал меня вопросами, которые ставила перед ним жизнь:

– Почему парень обозлился на девушку из-за другой девушки?

Иногда он просто хотел, чтобы я подтвердил то, чему неустанно учил его отец.

– Вся реклама – это сплошная ложь, верно?

– По большей части.

– Они хотят заставить тебя купить их товар. Они просто жадные, верно?

– Может быть, они думают, что те вещи, которые они продают, принесут тебе пользу, приятель?

– Они жадные, – повторяет Нил. Жадность относилась к числу тех грехов и пороков, которые Эдгар обличал особенно страстно. – Они не хотят помогать народу, приносить ему пользу. Им наплевать на народ. – В глазах Нила загорался огонек. Это означало, что он обдумывает какое-то суждение о мире и, возможно, о себе самом.

Несмотря на то что Джун постоянно старалась уберечь сына от всех этих дрязг, слушания по делу Эдгара не могли не отразиться на Ниле.

– Мы переезжаем, – сказал мне Нил однажды апрельским вечером. – Ты знаешь, что мы будем жить в другом доме, где-то еще?

Напустив на себя беззаботный вид, я попытался успокоить его и сказал, что, может быть, до этого дело и не дойдет.

– Джун говорит. – Он выразительно покачал головой. – А ты тоже будешь жить с нами в другом доме?

По настоянию Джун я не посвящал Нила в свои планы, ограничиваясь лишь общими намеками. Она считала, что Нилу будет трудно перенести расставание со мной, тем более что сами Эдгары находились в подвешенном состоянии и не знали, что с ними будет завтра. Кроме того, мнение Джун нашло подтверждение в реакции Нила на исчезновение Сонни. Мальчик стал очень мрачным и замкнутым, а ведь она встречалась с Нилом только за столом, и то вечером. Правда, Сонни всегда относилась к нему очень доброжелательно и с самого начала куда лучше, чем я, улавливала изменения в его настроении. Как-то раз – это было еще зимой – я посетовал на то, что Нил почти все свое свободное время проводит у экрана телевизора, совершенно растворяясь в нем, и его ничем нельзя отвлечь.

– Разве ты не видишь, что у него депрессия? – ответила Сонни. Она сидела на нашей кровати, поджав под себя ноги и обложившись книгами.

– Депрессия? Да ведь он еще ребенок, малыш. С какой стати ему впадать в депрессию?

– А разве ты не испытывал депрессию в детстве? Разве не об этом ты постоянно вспоминаешь?

– Это был страх, девочка. Вряд ли в моем случае можно говорить о депрессии. С какой стати? А ты? Тебе приходилось маленькой испытывать это состояние?

Сонни пожала плечами и перевернула страницу, сделав вид, что целиком погрузилась в чтение. Однако было нетрудно заметить, что какая-то мысль не дает ей покоя. Ее глаза смотрели куда-то перед собой, не видя текста.

– Думаю, ты должен понять, что я имею в виду, – сказала она. – Посмотри на этот дом. Подумай, каково это – быть ребенком революционера, человека, который вечно разглагольствует о светлом будущем, о главной цели. И по сравнению с этой целью все остальное, включая тебя, не имеет для него значения.

– Ты хочешь сказать, что у Нила появилось нечто вроде ревности к председателю Мао? – Собственное остроумие, как всегда, немало потешало меня. И я не мог понять, почему на лице Сонни появилась кислая мина или почему она так резко оборвала разговор со мной и опять с подчеркнутым безразличием уткнулась в свои книги.

И все же она была права. Нил принадлежал к числу тех детей, для которых взросление – процесс мучительный. В школе он вечно попадал в какие-нибудь переделки и часто воспринимал себя как жертву ужасных физических недомоганий. Любая царапина, пусть даже самая микроскопическая, доводила его чуть ли не до истерии. Временами у него на руках и ногах красовалось с полдюжины нашлепок из пластыря.

Однажды осенней ночью, когда мы с ним были одни, я вдруг услышал, как Нил прошлепал босыми ногами в туалет. Это удивило меня, потому что раньше он никогда не просыпался ночью. Мальчик снял с себя всю одежду и стоял, дрожа от холода. На нем была только простыня, в которую он завернулся с головы до пят.

– Я описался, – сказал он, что, впрочем, не требовало пояснений. Запах не оставлял никаких сомнений. Я мыл его, а он все дрожал, и его глаза, темные, как у матери, сонно хлопали ресницами. – Скажи маме, что я сходил в туалет, – произнес он.

На тот период, пока шли слушания, я решил подстилать под простыню на диване кусок полиэтиленовой пленки. Чтобы Нил не переживал, я сказал ему, что ничего страшного не произойдет, если он и описается. Вскоре мне предстояло покинуть эти места надолго, если не навсегда, и меня не волновало, если здесь после меня будет немного попахивать детской мочой. За все те месяцы, что я проработал у Эдгаров, Джун ни разу не поднимала эту тему в разговорах со мной. Она просто настаивала, чтобы Нил спал в своей собственной кроватке. Это был еще один секрет их дома, который, подобно всем прочим секретам, ставшим мне известными, не должен был покидать их квартиры, а от меня ожидалось, что я не стану источником их разглашения.

В тот вечер, когда Эдгар закончил давать показания, он сам пришел за Нилом. Я слушал трансляцию заседания совета по университетскому радио, жадно ловя каждое слово, и пришел к выводу, что Эдгар прекрасно справился с задачей. Он напрочь отвергал всякое обвинение в подстрекательстве к беспорядкам, заявил, что никогда не был знаком с Лорой Ланси, и утверждал, что вернулся домой сразу же после того, как демонстрация на территории Центра прикладных исследований перешла в беспорядки. Эдгар заявил, что не имеет никакого отношения к последующим хулиганским выходкам в кампусе. Из динамика радиоприемника звучал голос уравновешенного, спокойного человека, голос разума. Я подумал, что многое из того, что сказал Эдгар, очевидно, было правдой – в частности, то, что он, соблюдая правила конспирации, постарался лично не встречаться с Лорой Ланси и в ее случае действовал через длинную цепочку посредников. Эдгара нельзя было упрекнуть в недостатке самообладания. Голос ни разу не подвел его, даже когда он – и я это знал точно – говорил явную и заведомую ложь. На перекрестном допросе обвинителю пришлось довольствоваться текстами лекций и публичных выступлений Эдгара.

– Обращаясь к слушателям, вы когда-либо повторяли изречение: «Политическая власть вырастает из дула винтовки»?

– Разумеется. Но это же вопрос теории.

– Вы призывали к вооруженной борьбе, к насилию?

– В должное время.

– А кто будет решать, наступило это время или нет, доктор Эдгар?

Представитель защиты заявил протест, и вскоре президент совета прекратил слушание.

Я сказал Эдгару, что, с моей точки зрения, все прошло отлично, и с юридической точки зрения властям вроде бы не…

– В этом нет никакого проку, – перебил он. – Все предопределено заранее. Должен признать, это всегда было одной из моих любимых теологических загадок. Почему Иисус сказал те слова, когда его распяли на кресте? Вы знаете, конечно, о чем я. Он сказал, что отец оставил его, забыл о нем. А разве бедняга не знал, что ему предстоит? Чем все кончится? Разве отец послал его сюда, не предупредив ни о чем? Какие отношения были между ними?

Эдгар тихо засмеялся.

Я поинтересовался у него насчет завтрашнего дня, который должен был стать завершающим в процессе, однако Эдгара это, похоже, уже нисколько не волновало. Его взгляд упал на две картонных коробки, в которых лежали вещи Сонни. Он наверняка принял их за мои вещи, и это натолкнуло его на мысль о моем скором отъезде.

– Когда вы уезжаете? – спросил он.

– На следующей неделе.

Вот уже вторую неделю подряд я назначал этот срок. Временами я опасался, что так и не заставлю себя двинуться с места, что буду находиться в состоянии сонного оцепенения, пока какой-нибудь мощный вихрь – ФБР или тайные агенты военного ведомства – не засосет меня и не унесет навстречу страшной судьбе. В тот момент, однако, я воспользовался слушаниями в качестве предлога. Я говорил себе, что отправлюсь в путь сразу же, как только в судьбе Эдгаров наступит ясность.

– А ваши родители – они все еще не дают вам покоя? – спросил он.

– Ежеминутно.

Мать забрала деньги – ее собственные сбережения, ее knipple, то, что она сэкономила на домашних расходах, – и купила билет без даты до Ванкувера. Отец сказал, что она уже и вещи упаковала. Насколько мне было известно, у нас в доме имелся только один чемодан, из коричневой лакированной кожи, твердой, как ракушка, и теперь он, наверное, стоял у передней двери.

– Возможно, вам следует вернуться к идее киднеппинга.

Мы рассмеялись. Иногда я и в самом деле думал об этом. Когда я воображал, как моего отца будут раздирать противоречивые страсти и он должен будет сделать выбор между своим ребенком и деньгами, то начинал испытывать какое-то нехорошее удовольствие. Античная тема. На ум приходило сравнение с Мидасом, хотя я лично предпочитал проводить параллель с Джеком Бенни, одним из любимых героев моего отца, в знаменитом фрагменте, когда грабитель в маске и с пистолетом в руке подходит к Джеку.

– Деньги или жизнь? – угрожает бандит, и Джек, выдержав невероятно долгую паузу, отвечает:

– Я думаю, я думаю.

Следуя по маршруту доставки и перебирая в уме различные варианты, я думал, что следует взвесить реальные возможности. Каждый раз я заставлял воображение заходить все дальше и дальше в цепи предполагаемых событий. Мой отец слишком хитер, чтобы не заподозрить подвоха. В этом не приходилось сомневаться. Он вряд ли будет рассматривать похищение как простое совпадение. Слишком удобный случай, чтобы выманить деньги. Однако у матери никогда не возникнет никаких подозрений – не важно, какой бы невероятной ни выглядела опасность для моей жизни и благополучия. Она начнет плакать, опустит рукава платья и, заламывая руки, станет ходить за отцом по всему дому. Она примется умолять его на немецком языке, будет становиться на колени, плакать, рыдать, кричать. И в конце концов он сдастся. Он расстанется с деньгами, не переставая в то же время подозревать, что они являются ценой, назначенной мной за его спокойствие.

– Скорее всего получится так, как я уже говорил. В конце концов он заплатит, а я окажусь с тем же, с чего и начал. Вряд ли здесь можно что-то придумать.

– О, выход всегда есть. Остаются лишь детали, – добавил Эдгар с таким видом, словно жизнь не состоит из конкретностей.

Я сел в кресло, стоявшее в гостиной, и почувствовал под собой пружину, которая выскочила наружу.

– Ну а если честно? Неужели вы и вправду думаете, что мне стоит пойти на это?

– Сет, не буду скрывать от вас свои истинные мысли. Думаю, вы должны принять участие в вооруженной борьбе на стороне народа. Однако я не настолько глуп, чтобы полагать, будто взрыв народного недовольства произойдет в настоящий момент. – Он подобрал с пола плюшевую игрушку Нила и одеяло и положил их на диван, где все еще спал малыш, ничего не ведавший о нашем разговоре, который мы вели приглушенными голосами. – Можно мне рассказать вам одну историю, худшую из всех, что я знаю? Отвратительнейшую. Мне противно даже вспоминать об этом. Однако я должен рассказать ее, чтобы объяснить вам кое-что.

Он сел на ящик из-под молочных бутылок, который служил нам кофейным столиком, и подтянул брюки на коленях. Эти приготовления усугубили атмосферу таинственности.

– Когда мне исполнилось четырнадцать лет, – произнес Эдгар, – мой отец начал брать меня с собой в охотничий клуб «Прекрасная долина». Жизнь на Юге протекает довольно неспешно и имеет одну характерную особенность. Если на площади размером в пятьдесят квадратных миль проживают хотя бы шесть процветающих белых семейств, то они обязательно организуют или охотничий клуб, или сельский клуб, или еще что-либо подобное с пасторальным душком. Что их толкает на это, я так и не смог до конца понять, однако мой отец, как и его отец, состоял в таком клубе. И днем по субботам, когда рабочая неделя заканчивалась и он готовился к нашему священному дню отдохновения, в общем, нашей субботе, которая у христиан бывает по воскресеньям, он отправлялся в клуб и накачивался теннессийским виски до самого заката, пока не напивался вдрызг. Я всегда очень смущался, когда видел отца в таком состоянии. Его лицо наливалось красным цветом, ярким, как герань. Это было вопиющим нарушением его собственных религиозных принципов, однако отец ни разу не раскаялся в этом и даже ни единым словом не выразил сожаления. Мне очень не нравилось ездить с ним, однако я вырос в такой семье, где принято было говорить: «Да, папа», – если тебе что-то приказывали, и я часто сопровождал его по субботам. Наверняка отец делал это с целью воспитать меня в духе собственных традиций, привить мне вкус к ним. Я должен был впитать их в плоть и кровь, наблюдая за тем, как здоровенные детины с характерными кличками Медведь, Псиное Рыло и Билли Скат пьют бурбон с мятой и сахаром и хвастаются оленями, которых им удалось подстрелить, и женщинами, с которыми они переспали. Банально до тошноты, не так ли?

Рассказывая эту историю, Эдгар погрузился в свою стихию – во всех смыслах. Изменился его лексикон, и более отчетливым стал акцент. Я догадывался, что он рассказывал эту историю не один раз и с каждым разом все более совершенствовал мастерство, однако Эдгар сумел овладеть моим вниманием, и я быстро кивнул ему, соглашаясь с ним и ожидая продолжения.

– Так вот, клуб находился на окраине маленького городишки Оверлук, и на обратном пути нужно было проехать через весь город. Он ничем не отличался от большинства южных городков: белые и цветные кварталы, а между ними железная дорога. Там даже уличного освещения не было, потому что мы не попали в программу сельской электрификации. И вот в один из таких вечеров мой отец напился до беспамятства, став красным, как те грязные дороги, – видно, выпитое нагрело его, как уголья в печке. Он сел за руль и, вылетев на скорости из-за угла, врезался прямо в лоб какому-то старому драндулету, который стоял, как и положено, под знаком, разрешающим парковку, в квартале для цветных. Должен сказать, нам здорово досталось, мне и моему папаше. Он стукнулся головой о ветровое стекло и расцарапал лоб. Из раны потекла кровь, заливая глаза. Когда мы в конце концов все очухались и выглянули наружу, то увидели, как из машины вылезает какой-то негр, натуральная деревенщина в клетчатой рубашке и промасленном комбинезоне. Бедняга выходит вперед и в бессильном ужасе и изумлении взирает на кучу металлолома, в которую в один миг превратился его «форд». Всю переднюю часть машины вмяло внутрь, а из искореженного радиатора с жалобным свистом вырывалась тонкая белая струйка пара.

И как всегда, по закону подлости, который, как видно, в Оверлуке действовал безотказно, на улице в тот момент не оказалось ни одного свидетеля происшествия. Ни души, кроме этого бедолаги, моего папаши и меня, который видел, как отец вывернул из-за угла на такой скорости, словно за ним гнался сам дьявол. Отец вышел из машины и подошел к этому человеку – он был мне незнаком, просто какой-то насмерть перепуганный черный парень. Так вот, отец посмотрел на него, показал на свою голову и сказал: «Ниггер, видишь, что ты натворил? А теперь у тебя есть одна минута, чтобы сбегать за ребятами, которые живут поблизости, и с их помощью отволочь эту рухлядь в сторону и дать мне дорогу, иначе я позову Билла Клейберга, и тот задаст тебе жару».

Вообще-то, если рассуждать теоретически, я должен был бы привыкнуть к этому. Мне даже не передать словами, как дурно мой отец обращался с издольщиками. Когда я был еще малышом, один парень по глупой случайности убил корову. Мой отец, шериф Билли Клейберг и еще несколько белых связали этого парня по рукам и ногам и окунали в реку, держа под водой по нескольку минут так, что тот чуть было не захлебнулся. Естественно, несчастный быстро сознался в убийстве коровы и согласился, чтобы ее стоимость вычли из той жалкой суммы, которая называлась его зарплатой. Однако здесь была не плантация, это был город, где мой отец еще держался в кое-каких рамках. Но он не мог не показать своего истинного лица. И стоял там и грозным взглядом окидывал этого беднягу, сверху вниз и снизу вверх. А тот, наверное, думал: «Неужели такое может случиться? Неужели этот пьяный в стельку белый, от которого разит так, что в пяти футах от него нельзя стоять, неужели он выскочил из-за угла и, расколошматив вдрызг мою машину, на которую я с таким трудом скопил деньги, не возместит мне ни цента? Может ли он поступить так со мной, или все же в мире есть справедливость, хотя бы мизерная ее часть, которая не даст этому свершиться?» И затем он посмотрел мимо моего отца и заметил меня на переднем сиденье. Наши взгляды встретились. В его глазах не было мольбы, потому что этот человек был достаточно умен и наверняка обладал чувством собственного достоинства. Он смотрел и как бы спрашивал меня взглядом: «И ты тоже? Ты гоже принимаешь во всем этом участие? Неужели этому никогда не будет конца?» Я понял, что он хотел, и мой папаша тоже. Он сказал: «Не смотри на него, он видел то же, что и я». А я не сказал ни слова.

В общем, у того парня не осталось никакого выбора, и вскоре он поступил так, как сказал мой папаша. Он стал бегать по домишкам со стенами, обитыми рубероидом, и собирать родственников и друзей. Они подходили один за другим, и наконец собралось около десятка человек, которые оттащили разбитую машину в сторону, и мы двинулись дальше. А моему отцу этого было мало. Он опустил стекло, высунул голову наружу и крикнул: «Смотрите у меня, паршивые ниггеры! Не дай Бог, если это повторится».

И я говорю, что эта история – худшая из всех, что я знаю, потому что я смотрел и молчал. Мне было четырнадцать лет. Однако я мог отличить зло от добра. Грубый произвол от справедливости. Но я не сказал ни слова. И не потому, что мое сердце не стремилось к этому, нет, мне не хватило мужества. Я еще не продумал как следует план побега. Я еще не подготовил путь к своей собственной свободе. О, я выплакал все глаза в ту ночь, и слезы бессилия душили меня еще несколько ночей подряд. И во мне окрепла решимость. Я поклялся себе: что бы ни случилось, я больше никогда не буду держать язык за зубами из страха перед отцом или кем бы то ни было, если они будут творить неприкрытое зло. За годы, прошедшие с тех пор, я часто слышал, как отец говорил, что пригрел змею на груди, и я радовался, слыша его слова.

Эдгар поднял голову и посмотрел на меня, словно желая удостовериться, что я по-прежнему внимательно его слушаю. В квартире был слышен звук соседского телевизора – реклама сети закусочных, совершенно не соответствовавшая моменту.

– Я не знаю ничего ни о тебе, ни о твоем отце, Сет. Однако вот что я могу сказать тебе: «Освободись!» Если ты решаешься на такой экстраординарный поступок, как бегство из страны, и даешь тем самым повод большому жюри вынести тебе приговор, а ФБР – открыть на тебя охоту от побережья до побережья, то ты должен быть уверен, что все это не зря и что ты свободен на своих собственных условиях. Если ты не можешь принять участие в моей революции, тогда сотвори свою собственную революцию – и восторжествуй в ней. Вот что я тебе говорю.

Он взял спящего сына на руки и едва заметно прикоснулся к его лбу губами, в то же время не сводя с меня глаз. Он знал наверняка, что произвел на меня глубокое впечатление.

На следующий день, тридцатого апреля, Эдгара уведомили, что университет разрывает контракт с ним и, следовательно, он уволен. За решение проголосовало более трех четвертей членов ученого совета. Когда ректор университета возвращался домой с совещания, его освистали члены «Одной сотни цветов», выстроившиеся на улице с плакатами, осуждавшими увольнение их лидера. Прибывшие вскоре стражи порядка затолкали демонстрантов в машины и увезли. Эдгар на какое-то время стал популярной личностью на всех калифорнийских телеканалах. У него постоянно брали телеинтервью, его часто приглашали на ток-шоу.

– Свобода речи и мысли, – говорил он, – считавшиеся непреходящими ценностями университетской жизни, оказались фикцией, бессовестным обманом, ширмой, за которой скрывалось железное лицо политической косности и реакции.

И все же, несмотря на весь свой драматизм, этот телесюжет не занимал ведущей роли в теленовостях. В тот день, в 11 часов вечера, когда мы с Майклом уселись в спальне, куда я перенес телевизор, чтобы не мешать Нилу спать, главной новостью оказалось обращение Ричарда Никсона к нации, с которым президент выступил за несколько часов до этого. В газетах сообщалось о предстоящем обращении, но никто, в том числе и я, не знал и не догадывался, чему оно будет посвящено. И вот теперь Никсон объявил о вторжении американских войск в Камбоджу с целью изгнания оттуда северовьетнамских формирований и уничтожения баз снабжения Вьетконга. Он сказал также, что американская авиация будет наносить удары по той части Хошимина, которая проходила через Лаос. Наглая морда Никсона, навевавшая ассоциации с оруэлловскими персонажами, расплылась по всему экрану. Он нахально уверял народ, что такие меры не приведут к эскалации конфликта.

– Ты можешь этому поверить? – спросил я у Майкла, а тот в ответ лишь вяло пожал плечами.

Затем диктор перешел к другим новостям – увольнению Эдгара, расследованию обстоятельств аварии в Копечке, в ходе которого судья подверг сомнению достоверность показаний Эдварда Кеннеди: предположению полиции, что Хуанита Райс и ее похитители ограбили еще один банк в западном Лос-Анджелесе. Майкл вскоре после этого встал и, ступая на цыпочках, двинулся к выходу, сказав, что у него слипаются глаза, а я никак не мог успокоиться и в душе метал громы и молнии в адрес федерального правительства. Сначала Никсон успокаивал всех, говоря, что война подходит к концу, а теперь он посылает войска в другую страну, не спросив согласия у ее правительства. Стало быть, он вешал всем лапшу на уши. Несмотря на все протесты, антивоенные марши, организованное движение диссидентов – несмотря на все мои страдания! – Никсон по-прежнему находился под влиянием генералов и в плену собственной паранойи. Как всегда, он отказывался пойти на поклон к коммунистам и изо всех сил старался выиграть войну, которую мог только проиграть, посылая на смерть молодежь ради эго стариков и прибылей военно-промышленного комплекса.

В течение часа я слышал громкие голоса снаружи. На Университетском бульваре протестующие завладели микрофоном в ресторане для автомобилистов, и из мощных динамиков на всю округу разносились скандируемые ими лозунги: «Долой Никсона! Долой войну!» Другая группа демонстрантов вышла на проезжую часть улицы, полностью блокировав все движение автотранспорта, и хором вторила первой группе. Я высунулся в открытое окно и принялся орать во всю глотку: «Долой Никсона!» Я кричал, пока не проснулся Нил и в горле у меня не запершило так, что я даже испугался, как бы не порвать голосовые связки.

Следующим утром, когда я встал, у меня было такое ощущение, будто ночью я уже просыпался. На очень короткое время меня вырвал из объятий сна гулкий удар. Мне показалось, что начинается гроза. Этот звук, громкий и раскатистый, рухнувший единожды с неба, до сих пор остался в моей памяти. Впрочем, я не уверен.

Как обычно, я проснулся в пять часов и сразу же пошел в душ. Примерно в это же время, минуты две-три спустя, на лестнице раздался сильный топот. Судя по всему, по ней поднималось несколько человек в тяжелой обуви, которым было явно наплевать, что они могут разбудить кого-то в столь ранний час. Затем вверху раздался грохот, от которого, как мне показалось, затряслось все здание. После я услышал крики. Выключив воду в душе, я бросился к входной двери. Когда открыл ее, то увидел на площадке трех копов в полном боевом снаряжении, шлемах со щитками, черных блестящих берцах и пуленепробиваемых жилетах. В руках у них были дубинки. Один из них увидел меня и приказал: