Текст книги "Законы отцов наших"

Автор книги: Скотт Туроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

– А ну, живо назад в квартиру!

Из всей одежды у меня было только полотенце, которым я наспех обмотался вокруг талии. Однако даже в таком полуобнаженном виде я не оробел, что удивило меня самого. Все мое обычное инстинктивное уважение к представителям власти куда-то улетучилось.

– Пошел ты к гребаной матери! – ответил я.

Это было верным признаком утраты мной чувства реальности. Коп отшатнулся, словно его ударили, и поднял руку с дубинкой.

Сверху послышались громкие возбужденные голоса, и деревянная лестница опять затряслась от тяжелого топота. Я поднял голову и увидел, как два копа в таком же снаряжении ведут вниз Эдгара. Они держали его за руки, заведенные за спину. На запястьях поблескивали наручники.

– Какого черта? Что здесь происходит? – спросил я.

Проходя мимо меня, Эдгар улыбнулся. Во всяком случае, так мне показалось. У него был растерзанный вид: темные встрепанные волосы и босые ноги. Очевидно, второпях он успел лишь натянуть брюки. Носки и туфли ему уже не дали надеть. Трое копов на площадке, включая того, который уже замахнулся на меня дубинкой, повернулись и вышли из подъезда, чтобы дать дорогу своим коллегам и арестованному. Эдгара вывели наружу и запихнули на заднее сиденье патрульной машины, припаркованной внизу. В ней все это время работала рация, чей шип и потрескивание я слышал с самого начала, однако не придал этому значения. Когда я опять взглянул наверх, то увидел Джун. В длинной белой ночной сорочке она стояла в нескольких шагах от порога квартиры и крепко прижимала к себе Нила, завернутого в большую пеленку. Только теперь он начал плакать. Позади них я увидел сорванную с петель дверь. Расщепленная светлая древесина в местах, где раньше были петли, напоминала расколотое ударами молнии дерево.

– Что произошло, ради всего святого?

Я завел их в свою квартиру. Джун вся тряслась от нервного возбуждения. Я одел Нила и уложил его на диван. Пеленка, разумеется, была уже мокрая. Мне не сразу удалось успокоить мальчика. Джун вскоре все же пришла в себя и тоже принялась утешать сына. Очевидно, он мало что видел, так как проснулся в тот момент, когда его отца, закованного в наручники, уже выводили из квартиры. Мы с Джун уверяли его, что с Эдгаром все будет в порядке. В конце концов Нил внял нашим уговорам и опять заснул. Мы удалились на кухню, где я заварил свежий чай. Фарфоровые чашки забрала Сонни, поэтому пришлось наливать чай в стаканы. Прихлебывая мелкими глоточками горячий ароматный напиток, мы стали шепотом обсуждать происшедшее.

– Так, значит, они вломились к вам без предупреждения? Просто взяли и выбили дверь?

– Они сказали, что у них есть ордер на арест, однако я его так и не увидела.

Джун зажгла сигарету. Природная женская стыдливость, очевидно, взяла верх, и, прежде чем покинуть свою разоренную квартиру, она накинула себе на плечи старую зеленую вязаную шаль, и вот теперь сидела в моей кухне в одной хлопчатобумажной ночной сорочке, придерживая руками шаль.

– Но за что? Какое обвинение они ему предъявили?

Она глубоко затянулась сигаретой, очевидно, обдумывая мой вопрос.

– Бомба, – ответила затем она. – Вчера вечером. Если точнее, около часа ночи в Центре прикладных исследований взорвалась бомба. Уничтожено все западное крыло здания. Там находилась большая часть лабораторий. – Она описала сцену взрыва: осколки стекол и кирпичи разлетелись в радиусе полмили от эпицентра.

Я поинтересовался, не было ли пострадавших.

– Здание было… – начала она, но умолкла. – Здание было пустым. Хотя говорят, – голос Джун опять дрогнул, – что кто-то припозднился в лаборатории. Один из университетских профессоров. Его госпитализировали. Еще говорят, что бедняге пришлось ампутировать то ли кисть, то ли даже всю руку.

– О Боже! И они увидели в этом повод арестовать Эдгара?

– Скорее всего именно так и обстоит дело. Я постоянно твержу ему об этом. Именно так поступил с нами ученый совет, и никто из коллег Эдгара не поднял голос в его защиту. Они с самого начала намеревались сделать это. А теперь сбросили с себя последние покровы приличия, последний плюмаж классовой принадлежности. Это будет происходить снова и снова. Был бы повод. Любой. А если его не найдется, то его изобретут. Какими бы осторожными мы ни были. Ведь вы же понимаете, не так ли?

Она наклонилась ко мне и схватила меня за руку. Со временем мои отношения с Джун приобрели оттенок конфиденциальности. Думаю, это началось в тот день, когда я увидел ее во всем великолепии в спальне Майкла. В те вечера, когда она возвращалась домой раньше Эдгара, она наливала себе в бокал бурбон на два пальца. Подобное удовольствие она доставляла себе частенько, особенно в отсутствие мужа. В такие моменты Джун разговаривала со мной о своей семье. С бокалом в руке она обычно садилась за кухонный стол и, облокотившись на него, начинала с томным видом рассуждения. Иногда высказывала вслух беспокойство о Ниле. Она считала, что процесс его адаптации к школьной среде протекает слишком медленно и со значительными отклонениями. Время от времени отпускались довольно откровенные ремарки в адрес Эдгара. При этом Джун многозначительно смотрела на меня поверх бокала, и я понимал, что все услышанное предназначалось только для моих ушей. Однако откровения были взаимными. Я тоже делился с ней своими чувствами и переживаниями. Рассказывал о родителях и, конечно же, как и всем прочим своим друзьям, о Сонни. Однако теперь она разговаривала со мной так, как разговаривала бы с кем-то еще, кто знает ее гораздо лучше, чем я.

– Нам нужно уехать отсюда. И чем быстрее, тем лучше, – сказала Джун. – Я об этом уже все уши прожужжала Эдгару. А он не хочет и слушать. Ему наплевать. Он думает, что готов ко всему, что только может произойти. Он хочет, чтобы такое с ним произошло. Эдгар до сих пор верит, что страдания полезны для души. Его по-прежнему обуревают безумные идеи. Я то и дело говорю ему: «Подумай о сыне». А он все время спрашивает меня, люблю ли я революцию, и повторяет, что правда не может сделать ребенку зла.

Она сначала бросила окурок в пепельницу, но затем передумала и, взяв большим и указательным пальцами, тщательно затушила. После этого Джун помассировала себе шею и выразила вслух предположение, не стоит ли ей выпить немного, чтобы собраться с силами, но тут же отвергла эту мысль, сказав, что лучше не заводиться, ведь предстоящий день и без того обещает быть нелегким.

Погрузившись в собственные мысли, она встала и принялась босиком ходить по квартире. Кисточки шали слегка подрагивали у нее под подбородком. Меня поразило то, что загадочная душа Эдгара даже Джун казалась еще более непостижимой, чем эти странные события. Она остановилась перед пустыми книжными шкафами, стоявшими вдоль стен и напоминавшими об уходе Сонни. Мысль о чужих бедах, очевидно, на некоторое время отодвинула на задний план ее собственные несчастья.

– Как ваше сердце? – спросила она.

– Куча мелких осколков.

Днем я пристрастился слушать на своем проигрывателе ужасную версию «Я тащусь от тебя» в исполнении Ваниллы Фадж. Включив проигрыватель на полную мощность, я орал что было мочи под гомон цимбал и завывание гитар. О моих душевных страданиях узнали, должно быть, все, кто жил в радиусе трех кварталов от меня.

– Вы разговаривали?

– Она звонит мне. Чтобы я окончательно тронулся. Каждый второй вечер.

Сонни была серьезной, ответственной девушкой, которая не могла бросить калеку на произвол судьбы. Поэтому она и заставила меня пообещать, что я увижусь с ней до отъезда. Обычно наши телефонные разговоры длились недолго, и в это время меня разрывали противоречивые чувства: бешеная злость и ужасная тоска.

– Любовь в молодости такая вещь, которая потом больше никогда не повторяется, – задумчиво произнесла Джун.

На какое-то время я попытался представить Эдгаров на этой стадии, юными любовниками, которые еще стоят на пороге познания друг друга. Что он увидел в ней, мне было более или менее ясно: отважную девушку, в которой под маской благовоспитанных манер скрывалась непокорная мятежница. Он заключил брак с мужеством и отвагой. Нельзя сказать, что мужчины обладают этим качеством в избытке. Но почему она выбрала его? Ведь тогда Эдгар собирался стать проповедником, а значит, ей была уготована участь жены духовного лица. И она, должно быть, представляла себе, что это вовсе не означает жизнь светскую, с ее развлечениями, котильонами и салонными чаепитиями. Так почему же именно он? Почему Эдгар? Наверное, осознание им своего духовного предназначения, его жертвенность. Этими качествами он, должно быть, уже тогда резко выделялся в ряду других молодых людей, с которыми она была знакома. Наверняка ей пришлось выдержать нелегкую схватку с самой собой. Может быть, Джун решила, что очистится в огненном горниле веры Эдгара. Нелепые догадки, но они почему-то вызрели во мне в уверенность.

Джун наконец надоело слоняться по квартире, она опять подсела к маленькому столику, на котором стоял ее стакан с недопитым чаем, и закурила еще одну сигарету.

– И все же я не могу понять реакции копов, – сказал я. – С какой стати им обвинять Эдгара после того, что произошло вчера вечером?

Я рассказал ей, что творилось на Университетском бульваре. Там собралось больше сотни человек, прежде чем копы приехали и разогнали всех.

– Люди сильно обозлены. Так сильно, что дальше некуда. Ведь это могло случиться с кем угодно, правильно?

– Правильно, – уныло повторила Джун. Ее глаза смотрели куда-то в сторону. Между нами медленно поднимались к потолку и таяли кольца сигаретного дыма. – Послушайте. Это же просто курам на смех. Всем известно, что Эдгар под наблюдением. А им плевать. Хотя уж кому, как не им, знать, что за ним установлена слежка. Пусть думают, что им заблагорассудится. Что угодно. Те же самые люди, которые собираются внести за него залог, могут засвидетельствовать его алиби. В полиции наверняка знают об этом, но им все равно. – Она вытерла уголком шали глаза. – Как знать, может быть, они и за мной скоро придут. Надо считать, что мне еще повезло, если меня не забрали. Но если вдруг это случится, вы присмотрите за Нилом?

– Разумеется, но вряд ли в этом будет необходимость, – попытался я утешить ее.

Однако она прочно вбила себе в голову, что ей теперь угрожает опасность и что они с Эдгаром стали объектами необоснованных репрессий.

– А вы тоже были на совещании с адвокатами? – поинтересовался я.

– Большую часть времени. Я ушла оттуда около полуночи.

Бомба, сказала она, взорвалась в час ночи. Мы посмотрели друг другу в глаза, и через пару секунд Джун отвела взгляд в сторону.

– Ну и?.. – спросил я. – Вы лично сможете доказать свое алиби? – В эту минуту я, наверное, был похож на отца.

– Если потребуется, – ответила она, а затем кивком показала на стену, за которой жил Майкл. Джун на мгновение закрыла глаза, и ее рот искривился, как от боли. Очевидно, это было следствием мысли, промелькнувшей у нее в голове. – Наверное, вам нелишне будет знать, – сказала она. – Майкл был очень расстроен. Очень. Эта новость просто ошарашила его. Он упал духом. Вся его жизнь в этих лабораториях. Майкл мог быть там. И он знает этого человека. – Она охватила голову обеими руками и замолчала. Затем Джун встрепенулась и, подняв голову, посмотрела мне в глаза. Ее лицо осунулось от тревог. – Он думает, что его предали, – сказала она.

По пути на работу я решил сделать небольшой крюк и завернуть к Центру прикладных исследований, чтобы собственными глазами оценить масштабы разрушений. Ворота из кованого чугуна были закрыты, и около них снаружи стояли несколько полицейских. Подъехать туда не удалось, так как примерно в четверти мили от ворот на дороге находился полицейский кордон, который не пропускал посторонние машины к Центру. Впрочем, тех, кто решил двигаться туда пешком, стражи порядка не трогали. Выйдя из машины, я, к своему удивлению, обнаружил, что сейчас, в шесть утра, когда еще только начали пробиваться первые, слабые лучи солнца, я оказался не единственным зевакой. На гравийной подъездной дороге уже было припарковано не меньше полутора десятков машин. Десятка два, а то и три человек стояли, вцепившись руками в прутья железного забора, как в зоопарке, и смотрели внутрь. Я последовал их примеру. Это были люди, приехавшие из центра города и Аламеды, спального пригорода, посмотреть, что здесь случилось.

После взрыва в земле образовалась воронка внушительных размеров, в которой беспорядочно громоздились друг на друга остатки стен, кирпичи, битое стекло, штукатурка, искореженные трубы, большие куски линолеума. Несмотря на то что прошло уже несколько часов, в воздухе висели частицы пыли. Мелкие, микроскопические, они были невидимы для глаз, но ощущались при дыхании. Было полностью разрушено целое крыло здания. Если бы не знать, что все это результат взрыва бомбы, можно было бы запросто подумать, что строение пустили на снос. Местами из стен между этажами торчали изогнутые стальные балки, и такая же балка, только одиночная, торчала из стены уцелевшей части здания. Оттуда же, словно растрепанная прядь волос, свисали концы оборванных кабелей и проводов. В воздухе под углом в сорок градусов висели остатки третьего этажа: стояки, перекрытие и часть стены с тремя выбитыми окнами, а также половина лабораторного стола. Крыша отсутствовала напрочь даже там, где стены выглядели целыми, и поэтому здание напоминало лысого человека. Место взрыва было обтянуто желтой лентой на металлических стержнях.

Дородный седоволосый мужчина в рубашке из шотландки показывал жене рукой на обломок кирпича, валявшийся на лужайке, которую давно уже пора было скосить.

Я опаздывал, но меня это уже не волновало. Завтра мой последний день. Я взял с собой транзистор и в начале каждого часа останавливался, где бы я ни очутился, развозя журналы по точкам, и слушал новости. Речь Никсона вызвала бурную реакцию в кампусах по всей стране. В университете штата Огайо имели место серьезные волнения, для прекращения которых власти пустили в ход национальную гвардию, открывшую огонь резиновыми пулями по антивоенной демонстрации. В ходе последовавшего затем столкновения трое студентов получили серьезные ранения, семьдесят отделались легкими ушибами и сто были арестованы. В Нью-Хейвене должно было состояться массовое ралли, в котором, как ожидалось, примут участие около двадцати тысяч человек. Они намеревались выразить солидарность с Бобби Силом, сопредседателем партии «Черных пантер», которого судили там вместе с двадцатью другими «Пантерами». Их обвиняли в сговоре с целью убийства осведомителя Алекса Рэкли.

В местных новостях главной темой был взрыв здания Центра прикладных исследований. Пострадавший ученый-физик находился в хирургическом отделении дэмонского медицинского центра. Кроме того, сообщалось, что для допроса задержано более десяти человек. Слушая все эти сообщения, я чувствовал себя в какой-то степени отмщенным и почти радовался. Мир заставили платить за свое сумасшествие. Когда я был в городе, в Нью-Вэлли, заполняя журналами автомат на 18-й улице, по радио прозвучала новость, от которой у меня мурашки по коже побежали. При осмотре места происшествия специалисты из ФБР, военной контрразведки и полиции обнаружили ряд предметов, которые, как они считали, использовались для изготовления взрывного устройства. В их числе обгоревшие и деформированные остатки емкости из-под электролита.

Я не знал, как быть с Хоби. Мы не разговаривали вот уже несколько недель. Снова и снова я говорил себе, что он здесь ни при чем, что это дурацкое совпадение, но, конечно же, не мог заставить себя поверить в полную непричастность Хоби. По дороге домой, когда время уже близилось к трем, я остановился у коттеджа Грэма. В моей машине лежали последние пожитки Сонни. Первоначально я намеревался оставить эти две коробки у двери, но теперь Сонни была для меня единственным человеком, способным дать дельный совет, как поступить в такой ситуации. Я несколько раз нажал на кнопку звонка. Небо было чистым, без единого облачка, а воздух – прозрачным и свежим, и на большой клумбе между домом и гаражом к солнцу тянулись яркие цветы, названий которых я не знал.

– Сахиб. – Грэм открыл дверь и потер глаза. Очевидно, мой звонок прервал его сон. На нем были американские шорты. – Что угодно?

– Я хотел бы перекинуться парой словечек с Сонни.

– Клонски? Я не видел ее целую неделю, дружище, если не больше. Порхает, как мотылек. То здесь, то там. Она работает официанткой в баре «Робсон». В две смены. Хочет подкопить деньжат к отъезду. У нее вроде бы что-то вырисовывается с Корпусом мира. Ей предложили работу на Филиппинах.

Во время нашего последнего разговора по телефону Сонни поделилась со мной этой новостью.

– Красочное место действия, – продолжал между тем Грэм, словно анализируя литературное произведение. – Хотя в целом гамбит мне не совсем ясен, должен признать. Состояние крайнего возбуждения. Несмотря на все внешнее хладнокровие. По моей оценке, во всяком случае.

Несмотря на всю мою неприязнь к этому человеку, для меня было утешением услышать суждение, столь близкое моему. Со временем я научился воспринимать Грэма более объективно. Он вновь щеголял своим британским происхождением, стараясь казаться большим англичанином, чем сама королева. Для его речи было характерно почти полное отсутствие заимствований из американской лексики. Напротив, он старался везде, где только можно, употреблять англицизмы, словно в нем засела непоколебимая убежденность, что на культурном уровне исход войны за независимость так и не был решен. Иногда его голос буквально вибрировал, когда он произносил «р» с оксфордским акцентом, но бывало и так, что он говорил на чистейшем кокни, как лондонский трубочист. У него было больше лиц, чем у Калибана. Он очень ловко умел перевоплощаться, принимая облик, соответствовавший моменту. Грэм ставил себя выше американской культуры, и в то же время, как я теперь отчетливо представляю себе, он наверняка ударился бы в бега, если бы кто-нибудь предложил ему вернуться на родину. Он ценил и обожал американскую свободу. Это была транспозиция в царство равенства, где никому не было ровным счетом никакого дела до его произношения, выдававшего принадлежность к среднему классу.

– Заходите, Кемосаб. А то эти типы, мои соседи, завязывают свои бриджи узлом, когда я начинаю разгуливать в трусах на свежем воздухе.

Он предложил мне кофе, однако я не двинулся дальше холла, где поставил коробки с вещами Сонни. Теперь, когда здесь не было и намека на экзотическую вечеринку, дом приобрел довольно симпатичный вид. Маленький, но уютный, в котором обстановка свидетельствовала о том, что его хозяин человек не слишком бедный и со вкусом: простые диваны и большие картины на стенах, дышавшие эмоциями, уйма мексиканских безделушек и ковры на полу, лежащие под разными углами друг к другу. Простая, но подобранная со вкусом обстановка диссонировала с жизнью сибарита, которую вел здесь Грэм. Я ожидал, что почувствую запах спермы, въевшийся в обои и ковры и витающий в воздухе, подобно запаху, остающемуся на улице после проезда мусоровозки.

Естественно, в числе прочих тем был упомянут взрыв в Центре прикладных исследований. Преподавателей и профессоров университета в этот день вряд ли могло интересовать что-либо другое. Утром на Университетском бульваре трое хиппи, накачавшиеся дешевым вином, шатались взад-вперед и гнусавили песни о том, что революция уже началась.

– Я слышал, на месте взрыва нашли остатки канистры из-под электролита. Что бы это могло значить, дружище? Как вы думаете?

– Электролит, – повторил Грэм. Очевидно, он еще не слышал об этом. – Я бы сказал, что ничего удивительного в этом нет. Химический термин – серная кислота. Одна из главных составных частей, применяющихся для изготовления нитроглицерина, который затем смешивают с парафином, нитроклетчаткой и кое-какими другими химикатами и получают пластиковую взрывчатку. – Он кивнул, как всегда довольный своими обширными познаниями.

– А как насчет мешков с песком? – спросил я. – Ведь они вряд ли могут иметь к этому какое-либо отношение?

– Как раз напротив, приятель. Предположим, вам удалось изготовить мощную взрывчатку, вы должны куда-то ее заложить, сделать отверстие для взрывной силы. Для этой цели лучше всего подходят мешки с песком. Если их правильно расположить, это может существенно повысить эффективность взрыва. Вот так. – Грэм почесал нос.

Я не мог сдвинуться с места. «О, Хоби, – подумал я. – Боже мой, Хоби, куда ты вляпался?» Грэм внимательно наблюдал за мной.

– Уж не затесался ли в эту историю с электролитом и мешками с песком какой-нибудь маленький проказник, которого мы холим и лелеем? – спросил он.

Свою революцию Грэм творил в спальне, где присутствующие лица могли стать вселенной без правил, где их поведение могло выражать всю их уникальность так же, как если бы это было во сне. Во всех других отношениях он предпочитал мир и покой. Еще при первой нашей встрече он ясно дал мне понять, что Эдгары ему глубоко антипатичны.

– Грэм, я услышал случайно одну историю.

– Ах вот оно что, милейший? Тут множество всяких историй. Долбаный городишко просто пучит от слухов, я бы сказал. Миротворчество в разгаре. Эра психоделии, не так ли? Трудно отделить фантазию от действительности и наоборот. Мало ли что болтают люди. Всему цена – ломаный грош, да и то в базарный день. – В его глазах читалось равнодушие презрения. – Удобный момент шагнуть вперед, думается мне. Либо выложить все начистоту, либо жить с оглядкой. Выбор уже сделан, дружище. Лучше всего признать это.

Я так и не понял до конца, на что он намекал. То ли хотел выудить у меня все, что мне было известно, то ли оказать мне услугу. Грэм окинул меня проницательным взглядом, как бы предупреждая, а затем кивнул своей белесоватой головой с длинными волосами. На прощание Грэм пообещал уведомить Сонни о моем визите.

К тому времени, когда я вернулся домой с работы, то есть часов около четырех пополудни, Эдгара уже выпустили. Как выяснилось, дэмонская городская полиция действовала наобум. Они решили задержать обычных подозреваемых – каждого радикала, члена «Одной сотни цветов», местонахождение которого было им известно. Келлета, Ядгара, Кливленда Марша. Еще шесть-семь человек. Члены организации Эдгара почти весь день пикетировали полицейский участок, скандируя лозунги, и я некоторое время чувствовал угрызения совести из-за того, что не присоединился к ним. Около двух часов дня адвокаты Эдгара подали в суд петицию, и полиция, не желая втягиваться в судебное разбирательство, предпочла освободить его и большинство остальных задержанных. При освобождении представитель прокуратуры объявил Эдгару и репортерам, что подозрение с него по-прежнему не снято. Под стражей остался один Кливленд. При аресте полицейские произвели обыск и обнаружили в его квартире четыре фунта кокаина и более тысячи доз ЛСД в целлофане. Ему собирались предъявить обвинение. Когда Эдгар рассказывал мне все это, меня опять посетила тревожная мысль о Хоби. Я прекрасно отдавал себе отчет, что нет никакого смысла расспрашивать Эдгара о роли Хоби, так как революционная дисциплина запрещала признавать что-либо. В то же время меня бросало в дрожь от одного предположения, что мне, возможно, придется звонить Гарни Таттлу и сообщать ему неприятную новость.

Ближе к обеду я зашел в соседнюю квартиру повидать Майкла. Он сидел в полутьме в старом кресле-качалке. Из одежды на нем были только синие джинсы, из которых торчали длинные костлявые ступни. Как и предполагала Джун, катастрофа подействовала на него очень угнетающе.

– С тобой все в порядке?

Подняв руку к выключателю, он включил свет. Потухшие, покрасневшие глаза были полны неизбывной грусти. Длинные соломенные локоны разметались по спинке кресла, на которую он откинул голову.

– Какой ужасный день, – сказал Майкл.

У меня вдруг мелькнуло в голове, что, должно быть, он просидел в этом кресле без движения несколько часов подряд. Я всегда считал, что Майкл видел в себе нейтралиста. Он любил возиться с Нилом, он обожал физику. Я не сомневался, что он был влюблен в Джун. Во всем этом он принадлежал к высшему, более эфемерному миру, где простая чистота чувств вполне приемлема. Теперь же он против своей воли оказался втянутым в этот грубый, жестокий мир политики. Будучи еще одной душой, искалеченной любовью, я, конечно же, питал к Майклу огромную симпатию.

– Ты не хочешь разговаривать об этом? – спросил я.

Он покачал головой: нет. Весь день я размышлял над тем, насколько права была Джун, сказав мне, что Майкл чувствует себя преданным. Я не сомневался, что она будет уверять меня в полной непричастности себя и своего мужа к взрыву. Однако, перебирая в уме случайные ремарки Джун и пытаясь связать их логически, я увидел, что, как обычно, сказано было больше, чем мне показалось первоначально. Около полуночи Джун оставила Эдгара, который совещался с адвокатами, и отправилась к Майклу. Наверное, так было запланировано заранее. Они уже все предусмотрели. И в результате он ушел из лаборатории, где должен был бы работать в момент взрыва. Ни я, ни он не могли поверить в случайное совпадение. И вот теперь, стоя в его убогой квартире с голыми стенами, я пытался утешить его как мог.

– Послушай, я вот что хочу сказать. Ведь если подумать об этом, – я понизил голос, – то получится, что она защитила тебя, дружище. Она спасла тебя.

Он ударил себя ребром ладони по лбу и опять начал плакать. Физика, который пострадал при взрыве, звали Патрик Ланглуа. Он был родом из Квебека. Патрику не повезло. Ему ампутировали почти все пальцы на правой руке, за исключением указательного – жуткий рудимент, приросший к культе. Майкл, должно быть, неплохо знал его.

Из слов Люси я заключил, что Майкл разговаривал с Джун о любви, преданности и совместной жизни. И все же, рисуя себе их будущие отношения, я сомневался, что Джун интересуют такие вещи. Она просто искала себе какое-то пристанище, временное прибежище в царстве чистого чувства, покоя за пределами революционной доктрины. И часть Майкла, должно быть, приняла эти условия, даже с радостью. Тем более что это было его истинной обителью. Однако теперь он остался наедине с размышлениями о моральной стороне своих мотивов. В разговорах с Джун Майкл мог случайно обмолвиться, ненароком выдать какие-то секретные сведения, которые через членов «Одной сотни цветов» передали ловким коммандос, пронесшим в темноте пластиковую взрывчатку и детонаторы. А что, если бы Джун не смогла по какой-то причине дозвониться до него? Что, если бы он решил задержаться на работе? Ведь Майкл всегда наслаждался работой в те часы, когда огромная лаборатория пустела и целиком оставалась в его распоряжении. Ему не могли не прийти в голову мысли и об Эдгаре. Руководила ли последним идейная революционная необходимость, или он просто хотел отомстить любовнику жены? Я понимал, что в этой тяжелой истории было для Майкла хуже всего. То, что Джун знала. Знала и подчинилась воле Эдгара. Самым красноречивым, самым наглядным образом она продемонстрировала всем свою истинную преданность. Какие бы надежды в Майкле ни пробудила Джун, она не могла более явно показать, что предпочла ему Эдгара. Его предали.

– Может, пообедаешь у меня?

– Нет настроения, – ответил он.

– Ладно. Смотри, парень, я тут рядом, если что – заходи.

Как уже часто бывало, Джун спросила, не мог ли бы я посидеть с Нилом, пока они с Эдгаром прокатятся на машине. Это означало, что им нужно уединиться в автомобиле, где нет подслушивающих устройств. Они имели обыкновение часами кружить по улицам, поглядывая в зеркало заднего вида и обсуждая планы дальнейших действий. Мы с Нилом почти весь вечер играли в войну на Марсе.

– А куда эти свиньи забирали Эдгара? – спросил Нил.

– В участок.

В который уже раз он задавал одни и те же вопросы, а я давал одни и те же ответы.

– Но ведь они не арестовывают детей, верно?

– Ни в коем случае. Никто не может арестовать ребенка. А с Эдгаром все в порядке. Он вернулся домой. Ты же сам видел.

– Он очень зол. Потому что судья сказал, что его могут посадить. Когда я вырасту, то обязательно стану полицейским.

– В самом деле?

– Тогда я смогу арестовать тех, кого нужно.

– Послушай, с Эдгаром все в порядке. С ним ничего не случилось, ведь так? С ним хорошо обращались, его не били. Просто ему задали несколько вопросов и отпустили.

– Я бы не арестовал Эдгара! – Нил вдруг расплакался.

У него часто бывали такие срывы, когда он начинал думать об Эдгаре. Между тем мальчика никогда не наказывали физически. Эдгар редко повышал на него голос. Однако, будучи отцом, он не мог перестать быть собой и вечно поучал, наставлял сына, всегда поправлял его, переходя к следующему уроку, как только предыдущий был усвоен.

На Рождество я стал свидетелем ужасной сцены, когда Эдгар пытался убедить Нила отдать одну из его немногих игрушек – плюшевого поросенка – в фонд помощи неимущим в Окленде. Поросенок был весь засален и протерт чуть ли не до дыр и больше походил на продолговатую тряпичную шишку цвета десен. Нил редко играл с ним теперь, когда у него был Бабу, красивый новый медведь со шкурой из блестящего синтетического меха. Однако когда Эдгар объяснил сыну, как следует поступить с поросенком, Нил сграбастал игрушку и, крепко прижав к себе, принялся заунывно хныкать. Эдгар же, привыкший все свои намерения доводить до конца, тоже ухватил поросенка за ногу и стал тянуть к себе, не переставая в то же время рассказывать сыну о других детях, у которых совсем нет никаких игрушек.

– Я хочу его, – упрямо отвечал Нил, – я хочу его.

Изо всех сил он тащил поросенка к себе, упираясь ногами в пол. Наконец раздался негромкий треск, и на пол упало несколько пыльных тряпочек, которыми была набита игрушка.

В этом противоборстве бедный поросенок потерял ногу. Изумившись, Эдгар некоторое время стоял и молча взирал на изуродованную игрушку. Затем отдал туловище поросенка Нилу, а сам сходил в детскую и принес оттуда Бабу. Держа медвежонка над головой, он направился к выходу.

– Теперь дети бедняков получат вот это, – объявил Эдгар.

Его высокий лоб весь сморщился от гнева. Таким я его, пожалуй, никогда не видел, даже тогда, когда он произносил страстные речи на митингах. Нил, шлепнувшийся на пол, не осмелился встать на ноги. Он сидел совсем беззвучно, пока отец не закрыл за собой дверь, после чего сразу же завыл. Не помня себя от жалости, Джун бросилась на колени и прижала сына к груди. Они застыли неподвижно в своем горе, словно высеченная из камня скорбная скульптура.