Текст книги "Американский принц (ЛП)"

Автор книги: Сиерра Симон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

– Предполагаю, что они направляются к воде, – говорит Эш, убрав руку от лица и обращаясь ко всем в комнате. – Аэропорты и аэродромы находятся в состоянии боевой готовности, и они знают, насколько хорошо мы можем наблюдать за воздушным пространством. Но если они смогут добраться до открытого моря, их шансы на успех сразу же возрастут. Мобилизуйте береговую охрану, и нам понадобятся морские полицейские агентства, чтобы усилить патрули пристаней и доков. Борс, как думаешь, сколько у них часов форы?

– Менее трех часов. Но больше одного.

– Тогда у нас мало времени. Как только они доберутся до воды, неизвестно, куда отправятся. Или как долго задержатся. Эмбри, Мерлин, Кей… могу я поговорить с вами наедине?

Кей заканчивает свой телефонный звонок, и мы следуем за Эшем в гостиную.

– Не думаю, что Мелвас попросит выкуп, – заявляет Эш, когда мы оказываемся одни. – Думаю, он сделает невозможным доказать, что Грир у него. Требование выкупа было бы недвусмысленным подтверждением его роли в похищении, но если он ничего не скажет, остальной мир будет сомневаться, будет думать, что мы подделываем исчезновение моей жены, ради предлога начать военные действия.

– Мир нам поверит, – яростно говорю я. – Они знают, что это за человек Мелвас. Они даже нам помогут!

– Я не хочу помощи и не хочу войны, – твердо говорит Эш. – Не хочу, если можно избежать войны. Вот чего он хочет, Эмбри. Он хочет, чтобы мы снова сражались, но новый договор связывает его руки. Он не может использовать военную мощь, пока на него не нападут, поэтому и пытается сделать так, чтобы атаковали мы. Я этого не сделаю.

– О чем ты говоришь? – спрашиваю я. – Что, мы просто мило попросим, чтобы он ее вернул?

– Нет, – говорит Эш. – Потому что другая причина из-за чего он ее похитил, состоит в том, что он… ее… хочет.

Его губы скривились от отвращения, и я знаю, что сейчас он, как и я, вспоминает дипломатический ужин в Женеве, когда Мелвас танцевал с Грир. Взгляд Мелваса в тот вечер был очевидным. Агрессивный.

– Тогда что мы будем делать? – спрашиваю я.

– Я сам ее найду.

Кей, Мерлин, и я ошарашенно смотрим на Эша, и он вносит ясность.

– Всю следующую неделю я должен проводить медовый месяц, а это значит, что я буду отсутствовать в глазах общественности. И я использую это время, чтобы найти свою жену.

– Ты предлагаешь, – спрашивает Кей, – чтобы ты, президент Соединенных Штатов, лично отправился за своей женой?

Эш встречает ее недоверчивый взгляд решительным взглядом.

– Да. Именно это я и предлагаю.

Кей поднимает вверх руки и отворачивается, внезапно поворачивается назад и говорит:

– Ни в коем случае.

Мерлин прочищает горло.

– Есть бесчисленное количество причин, почему об этом не может быть и речи, – говорит он Эшу. – Твоя безопасность и власть не могут быть скомпрометированы, если ты хочешь удержать эту страну подальше от войны. Нам нужно, чтобы ты был здесь, защищал эту страну.

– Тогда кто защитит Грир? – спрашивает Эш, и нельзя не заметить, что его слова пропитаны сдерживаемым гневом. – Это вызов мне, Мерлин. Она – моя жена.

Моя жена. Почему-то эти два слова немного меня задевают. Сильно задевают. Мне причиняет боль то, что мы стоим в комнате, полной людей, которые не знают, что произошло здесь прошлой ночью, не знают об обещаниях, заверенных вздохами и потом. Мне причиняет боль, что Эш всегда, всегда будет заботиться о Грир на публике, а я не буду. Мне причиняет боль, что я не буду заботиться о Эше на публике. Что прямо сейчас я не могу упасть перед ним на колени и молить позволить мне помочь, позволить мне отправиться за ней.

– Отправьте меня, – настоятельно говорю я. Все поворачивают головы ко мне, но я не отрываю глаз от Эша. Я хочу, чтобы он увидел мои мысли, мои намерения. – Ты не можешь поехать, Эш. Это невозможно. Если тебя поймают (если Мелвас тебя поймает), последствия будут слишком серьезными.

Эш делает шаг вперед и скользит рукой по моему затылку, наши лбы соприкасаются. Словно ему все равно, что думают те, кто находится в комнате.

– Думаешь, ты менее важен для меня? – хрипло спрашивает он. – Думаешь, я могу рисковать еще и тобой? Думаешь, если тебя поймают, то я не приду за тобой?

– Я… я не знаю, – шепчу я. – Но это должен быть я.

– Нет. Я не буду тобой рисковать, и, насколько я понимаю, вы оба, ты и Грир, принадлежите мне. Ваша безопасность – это моя ответственность, а также ваше удовольствие и ваша боль. – Эш произносит эти последние слова так тихо, только для меня. – Я не достоин обещаний, которые дал в этой комнате, не достоин того, что беру от вас двоих, если не могу защитить вас обоих.

– Это потому, что ты достоин того, чтобы мы не отпускали тебя, – отвечаю я. – Но я… Никто не будет по мне скучать. Если меня поймают – не начнется война… и не перебивай меня; ты знаешь, что это правда. Если схватят президента, – это одно, а если схватят вице-президента, это совсем другое, и это факт. И если меня поймают, ты отпустишь меня, потому что это правильно.

– Я никогда не оставляю своих солдат, – говорит Эш, и низкое рычание слышится за его словами.

– Сейчас ты несешь большую ответственность, чем за солдат, – напоминаю ему я. – Это цена, которую ты заплатил за эту должность. Это должен быть я, и кому ты можешь доверять больше, чем мне, чтобы найти ее и вернуть? Неужели кто-то в этой комнате, кто-либо из полиции, из ЦРУ, из президентской охраны или из военных любит эту женщину больше, чем я? Неужели кто-нибудь еще здесь рискнет больше, чем я, чтобы вернуть ее?

Наши лбы все еще соприкасаются, наши слова все еще слишком тихие, только для нас двоих.

– У тебя всегда было желание умереть, Эмбри. Это пугает меня больше, чем я могу выразить.

– Больше, чем то, что Грир находится в руках Мелваса? Больше, чем то, что ее могут изнасиловать или причинить боль? Или убить?

Пальцы Эша врезаются сильнее, и мгновение я чувствую каждую унцию гнева разочарования и страха, что он сдерживает в своем теле.

– Боже, прости меня, – бормочет он.

– Это должен быть Эмбри, – говорит Мерлин, приближаясь к нам. – Это все еще ненадежно, но на этой неделе у Эмбри также был запланирован отпуск вне страны. И хотя это безрассудно и логически опасно, нет никакой реальной причины, почему он должен от этого отказываться. Мы находимся на новой территории с похищением вашей жены, господин президент, а новые территории требуют новых решений.

Эш неохотно выпускает мою шею.

– Я чувствую себя трусом из-за того, что должен оставаться здесь, – горько отвечает он. – Позволяя всем остальным рисковать.

– Они рискуют по собственной воле, – говорит Мерлин. – И даже великий Максен Колчестер не может помешать людям действовать по своей свободной воле.

К нам подходит Кей и кладет ладонь на руку Эша. Он немного расслабляется.

– Мы вернем ее, Эш, – говорит она. – Мы не будем оповещать об этом прессу, чтобы Мелвас подумал, что мы не предпринимаем никаких действий, из-за чего может совершить ошибку. Мы отправим лучших из охраны президента, ЦРУ и спецназа, и мы отправим Эмбри. Мы разрушим все планы Мелваса касательно Грир, и предотвратим любой вред, который могут ей причинить.

Эш сглатывает, закрывая глаза.

– Ненавижу, – шепчет он. – Я так это ненавижу.

Мое сердце сжимается, и, прежде чем мне удается себя остановить, я обнимаю его. Его голова падает мне на плечо… в противоположность тому, как мы стояли в этой комнате прошлым вечером, прямо перед тем, как Эш обхватил мой член ладонью и заставил кончить в его кулак. Теперь я – тот, кто сильнее, теперь я – тот, кто предоставляет утешение и освобождение.

Я сжимаю его крепче.

– Я ее верну, – клянусь я.

– Это должен быть я, – говорит он мне в плечо.

– Но этого не должно произойти.

– Ты должен вернуться ко мне. Вы оба. Если я потеряю и тебя… – его голос внезапно ломается. – Мой маленький принц. Пожалуйста, возвращайся.

Люди бросают на нас сочувственные взгляды, на нашу мнимую демонстрацию братского утешения. Но я вижу, как на нас смотрят Кей и Мерлин, единственные два человека в этой комнате, которые знают наше прошлое, и я вижу, что они изумляются. Хотят знать обо мне и Эше. Обо мне с Грир.

Я отступаю, слегка вздрагивая от ощущения щетины Эша, царапающей мою щеку.

– Я вернусь, – обещаю я. – Как и твоя жена.

В конце концов, если бы я не встретил Грир пять лет назад, то не поверил бы в то, что снова способен любить. Если бы не Грир, я бы не был снова с Эшем. Если бы не было прошлого вечера, не было бы обетов, которые мы произнесли друг другу и обещаний, которые мы дали своими телами, – то у меня не было бы собственной души.

Я должен ее спасти.

Она уже спасла меня.

ГЛАВА 3

Грир

Настоящее

Я в машине. Я чувствую вибрацию из-за движения машины, отдающуюся болью в голове. Эта мысль приходит словно вспышка, а затем я чувствую все свое тело. Мои руки заклеены скотчем за спиной, лодыжки связаны вместе. Что-то покрывает мои глаза и мой рот. Я ничего не вижу, не могу пошевелиться, не слышу ничего из-за рева мотора. Осторожно вытягиваю ноги, сначала вниз, потом вбок, затем вверх. Это и колючий коврик под моей щекой подтверждают то, о чем я подозревала: я в багажнике.

Мгновение я почти удивлена. Я стала одной из тех дам из легенд, о которых я рассказывала во время лекций в Джорджтауне. Женщиной из рассказов, которые символизируют для доблестного рыцаря (которого умоляют о помощи) секс, целомудрие, обман, или что-либо другое. Жаловаться на то, что эти женщины не оказывают сопротивления, означает не понимать суть; все они – вовсе не женщины. Они – символы, определяемые значением, которое придают им рыцари, узнаваемые только по той роли, которую они играют в приключении рыцаря.

И прямо сейчас трудно не чувствовать родства с этими придуманными образами. Я нахожусь в этом багажнике из-за того значения, которое придал мне Мелвас, даже из-за значений, которые придали мне президент с вице-президентом. Для Мелваса я – вещь, которой он одержим; для Эша и Эмбри, я – живая проекция их любви и обещаний.

Другими словами, меня перемещают в историю, которая не является моей собственной, и я сжимаю глаза под повязкой и даю клятву, что это скоро закончится. Даже если мне самой придется убить Мелваса.

Около минуты я пытаюсь успокоить свои мысли, чтобы сдержать слезы, из-за которых я могу лишиться обоняния, а значит, не смогу дышать. Я в багажнике. Внутри всех современных багажников есть кнопка для открывания багажника, верно? Если я открою багажник во время движения, то кто-нибудь увидит, что я связана и с кляпом во рту, и, конечно же, меня спасут. Но если я открою багажник, а вокруг никого не будет, то мне конец. Он или они (кто бы ни находился на переднем сиденье) просто остановят машину и снова закроют багажник. И, возможно, изобьют меня до смерти.

А значит, мне нужно освободить хотя бы ноги, чтобы я могла побежать, независимо от сценария.

Свежий запах, исходящий от коврика, подсказывает, что эту машину взяли напрокат, а значит, есть шанс, что мои похитители не были подготовлены в некоторых аспектах. Я извиваюсь (тихо, пытаясь свести шум к минимуму), так чтобы найти руками край коврика, и, как я и надеялась, его поднять. Внизу будет полость для запасной шины и домкрата, но не это меня волнует. Мне просто нужны инструменты. Один конкретный инструмент.

Это занимает много времени, или, во всяком случае, в темноте так кажется, я вынуждена двигаться очень медленно. Но потом я нахожу: обычный пластиковый пакет, находящийся в собственной полости под ковриком. Я медленно его открываю и извлекаю рычаг, благодаря бога за то, что дедушка Лео настоял, чтобы я научилась менять шины, когда была подростком, хотя у меня и не было причин ездить куда бы то ни было. Сейчас, когда я упираю рычаг к боковой части багажника и начинаю водить его острыми краями по клейкой ленте, – мне помогает то знание.

Уже через несколько мгновений такой работы у меня жжет запястья, они ноют; несколько раз острый конец промазывает мимо ленты и травмирует мягкую кожу на внутренней стороне рук. К счастью, лента на рту заглушает стоны боли, и после того, как мои ладони окончательно немеют, а руки кровоточат и болят, это происходит. Лента разрезана достаточно, чтобы освободить руки. Я, морщась, снимаю ленту с рта и повязку с глаз, а затем приступаю к освобождению ног, что занимает гораздо меньше времени.

А без повязки на глазах я вижу то, что искала, единственную точку света в моем темном мире. Рычажок с надписью: «Тяни».

Мне хочется потянуть за него прямо сейчас, немедленно, но заставляю себя потерпеть. Я жду, и машина наконец начинает замедляться, а затем останавливается. Бьюсь об заклад, мы около знака «Стоп» или сейчас горит красный, и, молясь, чтобы сейчас был день, и чтобы мы находились в пробке, я дергаю рычаг. Крышка багажника открывается.

Свет ослепляет. На самом деле ослепляет – я ничего не вижу, не могу даже разглядеть очертания чего-либо прямо перед собой. Но, как бы то ни было, я заставляю себя двигаться, неуклюже выбраться из багажника, заставляю вялые ноги бежать, бежать, бежать, хотя я и не вижу, куда бегу, а босые ноги с трудом передвигаются по влажному асфальту. Несмотря на то, что я чувствую, что одета в халат отеля, и он начинает распахиваться, являя мою наготу под ним. Раздается крик, возглас на украинском языке, и мне хочется, чтобы мои глаза видели больше, быстрее привыкли к свету.

И зрение постепенно возвращается обратно.

«Я рядом с большим зданием, – думаю я, спотыкаясь на узкой дорожке. – Сейчас вечер; я, должно быть, очень долго была без сознания. Запах, знакомый запах, нечто не похожее на дождь…»

Мои ноги усиленно двигаются, и я отклоняюсь с дорожки и бегу через лужайку, но этого недостаточно, мои одеревенелые ноги не могут двигаться достаточно быстро, мои ослепленные темнотой глаза не могут найти безопасное место. Через мгновение меня ловят. Я падаю, меня переворачивают на спину, и мой халат распахивается. Я изо всех сил пытаюсь прикрыться под моим похитителем, и, к его чести, после краткого оценивающего взгляда моей груди, он позволяет мне это. Я узнаю в нем человека, который набросился на меня в коридоре отеля. На нем все еще униформа уборщика, та, на которой бейдж «Дэрил».

– От тебя слишком много неприятностей, – шипит он, и, борясь с ним, я бью коленом по его шарам.

Его руки ослабевают, и я почти полностью выбираюсь из захвата, но затем он хватает и придавливает меня всем телом, перехватив мои запястья над моей головой.

Забавно, что в самые лучшие моменты своей жизни я лежала именно так под Эшем, но теперь я испытываю ярость и страх. Если я когда-то задумывалась над тем, что с моей сексуальной программой что-то не так, то сейчас я знаю правду: я хочу испытывать боль и унижение от одного мужчины.

Я вспоминаю о прошлой ночи и, несмотря ни на что, улыбаюсь. «Возможно, от двоих мужчин», – исправляюсь я.

– Думаешь, самое время улыбаться, сука? – «Не-Дэрил» дает мне такую сильную пощечину, что искры сыплются из глаз. А затем он снова меня бьет, достаточно сдержанно, чтобы не оставить следа, но достаточно сильно, чтобы вызвать слезы.

Двое других мужчин присоединяются к нему и поднимают меня на ноги, и пока я сопротивляюсь и зову на помощь, узнаю этот знакомый запах.

Море.

ГЛАВА 4

Эмбри

Прошлое

Лейтенант Колчестер оказался настоящей гребаной занозой в заднице.

Во-первых, из-за тренировок. До прихода Колчестера взводы тренировались отдельно, только из-за ограниченного пространства базы. Но Колчестер, после того как приехал, убедил капитана позволить взводам тренироваться вместе, что означало, что и мы с Колчестером должны тренироваться вместе. Что означало: каждое утро, с понедельника по субботу, мне приходилось наблюдать за тем, как Колчестер бежал быстрее меня, маршировал дольше, прыгал выше, приседал глубже.

Хотя я никогда ничего не имел против глубоких приседаний.

Затем из-за патрулей. Сепаратисты стремительно захватывали территории и вербовали многих местных жителей. Так что, наша работа заключалась в том, чтобы объезжать пять или шесть ближайших к базе деревень и пожимать руки, раздавать шоколадные конфеты или какую-нибудь хрень, которую в этом месяце прислало правительство, чтобы попытаться «купить» расположение местных. И хотя у каждого из нас был собственный взвод, наши подразделения были достаточно маленькими. Так что капитан приказал нам ездить вместе. А это означало, что я проводил дни, наблюдая за тем, как Колчестер бегло беседовал с жителями на украинском языке, помогал им таскать коробки и участвовал в импровизированных футбольных матчах с детьми, да вообще был таким чертовски полезным и симпатичным, что просто невероятно раздражал.

И даже когда мы не были вместе, я чувствовал его присутствие, словно я был магнитом, а он – куском железа, а ночью, находясь в своей комнате, мне казалось, что мою кожу покалывало от осознания того, что он спит лишь с другой стороны стены. Я говорил себе, что это потому, что мы подрались (и я проиграл, не меньше), говорил себе, что это потому, что мне не хотелось выслушивать еще одну чертову лекцию о том, как выполнять мою работу. Я говорил себе эти вещи, хотя с той драки во дворе прошло уже три недели, и за все это время Колчестер ни разу не пытался со мной заговорить. Но несколько раз в день я ловил как он наблюдал за мной этими зелеными озерами своих глаз, которые невозможно было прочесть, с суровым и немного веселым выражением лица.

Это меня бесило. Кто он такой, чтобы считать меня забавным? Я всегда первым смеялся над собой, когда становился предметом шуток, если шутка была забавной, а ночь была наполнена выпивкой и жизнью. Но по какой-то причине идея того, что Колчестер не воспринимал меня всерьез, выводила меня из себя.

Я привык к тому, чтобы мне угождали.

Все это раздражение нарастало и нарастало, и я обнаружил, что моя напряженность возрастала не только рядом с ним, а рядом с каждым. Я больше пил, больше курил, по ночам долго не мог уснуть; не мог избавиться от ощущения, что я каким-то образом перестал быть самим собой, что в моих венах было что-то зудящее и новое, от чего я не мог убежать. А иногда, когда я был очень пьян, база была погружена в тишину, а холодные звезды подмигивали за окном, я раздумывал над тем, хочу ли вообще от этого убежать. Это чувство было ужасным, но вызывало зависимость, как порез на губе, который не можешь перестать облизывать, чтобы просто почувствовать боль, чтобы просто почувствовать железно-соленый вкус собственной крови.

Возможно, я мог бы навсегда остаться в этом неопределенном состоянии, но у вселенной были другие планы. Мерлин сказал бы, что это была судьба, Эш – что таково было желание Господа, а Грир согласилась бы с обоими, но это была не упорядоченная рука Бога и не предопределенное время. Следующие три месяца были гребаным хаосом.

И это началось с того, с чего начиналось и продолжалось большинство случаев беспорядка: с моей сестры.

***

Морган должна была приехать за день до поездки в Прагу, чтобы провести вместе мои выходные, отдыхая и восстанавливаясь за осмотром достопримечательностей. Ну, она хотела осмотреть достопримечательности. Я хотел найти немного абсента, протрахать себе путь в «новый» город, и притвориться, что не существует снисходительного зеленоглазого мудака, ждущего моего возвращения на базу.

Во всяком случае, сегодня вечером она собиралась остановиться в деревне недалеко от базы, а затем мы вместе отправились бы на поезде в Прагу. Но этот день был также тем днем, когда мы выполняли одну из наших худших тренировок: восемь часов ползли на животе по лесам, кишащим поддельными врагами, создавая поддельный аванпост. Грязь была холодной и влажной, мокрая сосновая хвоя почему-то все еще была острой, так что на шестимильной отметке у большинства моих людей кровоточили пальцы, и начался насморк. Я объявил перерыв, чтобы солдаты могли забинтовать пальцы и перевести дыхание. Вот тогда это произошло. Группа Колчестера (наши «враги» во время этой тренировки) взобрались по губе близлежащей небольшой реки и набросились на нас.

Грязь вокруг нас взорвалась градом поддельных пуль (заполненных краской, которыми мы могли стрелять из нашего настоящего оружия), и я закричал в свою рацию, чтобы солдаты нашли убежище. Я не был полным идиотом (для отдыха мы выбрали укрепленное место и послали нескольких парней наблюдать за периметром), так что каким-то образом нам удалось сформировать последовательную защиту против людей Колчестера. Но нам не удавалось их оттеснить, солдат за солдатом был подстрелен краской и ложился на землю, имитируя смерть. Вскоре остались лишь мы с Дагом, помощником командира взвода, мы подстрелили шесть или семь людей Колчестера. Затем подстрелили Дага, он заворчал, когда его ударило в жилет (даже поддельные пули очень болезненны) и посмотрел на меня, извиняясь, когда растянулся на земле.

Я продолжал стрелять в сторону реки, ругаясь по себя, отбиваясь от этого раздражающего магнитного чувства, что Колчестер здесь рядом и, вероятно, на его лице играет эта его тупая, красивая улыбка…

Что-то прохладное коснулось моей шеи сзади, и я отскочил назад, повернулся и увидел направленное на меня дуло пистолета Колчестера. Его автомат М4 был перекинут через плечо, а другой рукой он удерживал у рта рацию, чтобы рассказать своим людям, что он меня достал.

– Чертово гребанное дерьмо, – сказал я.

Но знаете, что? Я не собирался падать на землю, не прихватив с собой Колчестера. Я нырнул, быстрее, чем он смог пошевелиться, нацеливая мой М4 на его грудь и выстрелил. Он увернулся и размахнулся своим пистолетом. Мой бицепс взорвался от боли, когда поддельная пуля ударила меня в руку. На руке бронежилета, конечно, не было.

Я, охнув, отшатнулся, но не достаточно быстро. Его нога в ботинке зацепилась за мою лодыжку, и после одного быстрого рывка он уложил меня на лопатки. Я валялся на земле под соснами, потрясенно моргая, пока его ботинок прижимался к моей груди.

– Я победил, – сказал Колчестер. Его другой ботинок мягко прижимал к земле мое запястье той руки, в которой я держал пистолет, которым пытался его подстрелить. – А теперь не двигайся.

– Пошел на хер.

Колчестер улыбнулся, вот придурок, его твердый рот расплылся в ухмылке, и я обнаружил на его левой щеке не очень заметную ямочку. Ботинок сильнее надавил на мое запястье (не настолько сильно, чтобы реально причинить мне боль, но достаточно сильно, чтобы причинить неудобство). Колчестер дулом своего М4, ткнул в брызги краски на моей руке.

– Ты в порядке, лейтенант? Я знаю, что здесь должно жечь.

И в этом месте действительно жгло. Чертовски сильно жгло, и я даже не хотел думать об уродливом синяке, который вскоре появится на моей руке. Но когда я взглянул в лицо Колчестера, то не мог придумать правильные слова, чтобы сказать ему об этом. Я даже не мог выдавить еще одно «Пошел на хер». В тот миг я почувствовал липкую тяжесть каждого мгновения, которое к этому всему привело, тяжесть вызывающих зуд ночей, когда я выпивал и смотрел на звезды. Я чувствовал, как отстраняюсь от себя, от всего, существовал лишь ботинок Колчестера на моем запястье и его зеленые глаза на моем лице.

И я не представлял, что произойдет дальше. По крайней мере, не думаю, что представлял себе этого, но трудно сказать, учитывая все то, что произошло потом, что за рубиконы были пересечены, когда и как. Но Колчестер посмотрел вниз на свой ботинок на моем запястье, на мою вздымающуюся грудь, как я изо всех сил пытался восстановить дыхание, которое было выбито из меня падением, и было в его лице что-то открытое. На какой-то момент показалось, что мы дышим в унисон, словно он зеркально отображал мое судорожное дыхание или, возможно, я пытался зеркально отобразить его более устойчивые вдохи, а затем он убрал ботинок с моего запястья, заменив коленом и опустился рядом со мной на колени. Сосновые иглы шелестели под нами. С деревьев раздался жалобный хрип горлицы.

Колчестер снял шлем, и это движение казалось странно средневековым, он напоминал рыцаря. Принца, стоявшего на коленях рядом со стеклянным гробом спящей принцессы… если бы этой принцессой был испорченный плейбой с западного побережья.

И, конечно же, ни один сказочный принц никогда не сказал бы того, что сказал Колчестер.

– Какая жалось, что я тебя уже подстрелил, – мягко сказал он. – Я бы с таким удовольствием послушал, как ты умоляешь.

Все солдаты, что были вокруг нас, шевелились, растирали новые синяки, смеялись или шутливо толкали братьев, которые чуть ранее их «убили», но мы с Колчестером вели себя по-другому, находясь в пузыре времени, который был заморожен в этом лесу на протяжении веков.

Я был слишком далеко от себя, чтобы действовать как-то по-другому, поэтому честно сказал:

– Тебе придется причинить мне гораздо больше боли, если хочешь услышать, как я буду умолять.

Я ожидал громких слов, ожидал быстрого, агрессивного ответа, обещания причинить мне боль в следующий раз, едва появится шанс. Черт, я почти хотел этого. Но он не сделал этого. Что-то в моих словах, словно заставило его переключиться на себя, уйти в себя. Он моргнул, закусил губу. Я впервые видел, чтобы он сомневался в себе и не знал, что ответить.

– Я хочу сделать больше, чем причинить тебе боль, – наконец сказал Колчестер, выглядя встревоженным.

Затем встал и ушел, оставляя меня ломать голову над тем, что он имел в виду под своими словами… и над тем, чтобы мне хотелось услышать.

***

Я пошел в душевые. Чтобы я ни делал, итог был один. Я подошел прямо в душ и снял с себя всю потную грязную одежду, и стоя под струями максимально горячей воды, пытался смыть с себя запах сосновых иголок и пороха. Пытался смыть ощущение ботинка Колчестера на моем запястье.

Я бы с таким удовольствием послушал, как ты умоляешь.

«Заставь меня», – вот, что мне следовало сказать. Или, возможно, этот ответ тоже был неправильным. Но я не знал правильного ответа.

И проблема была не в том, что у меня были определенные потребности организма, которые исключали Колчестера (потребности моего организма включали всех). Я ходил в школу-интернат для мальчиков и там занимался сексом с мальчиками; я приехал домой и спал с богатыми девушками, проводящими лето на побережье. Мне повезло с родителями, повезло с Северо-Западным университетом – всех это, казалось, устраивало. Один или два раза были намеки на то, что я не мог «принять решения» о том, кого мне нравится трахать, но это было смешно. Я точно знал, кого мне нравится трахать, и это были все.

Так что меня не беспокоил тот факт, что я нашел Колчестера привлекательным. Нет.

Меня беспокоило то, что он был идеальным.

Меня беспокоило то, что я его ненавидел.

Меня беспокоило то, что я его ненавидел, а он все равно заставлял меня чувствовать зуд и потерю контроля.

Меня беспокоило то, что он поставил ботинок на мое запястье, и мне это понравилось.

Я услышал, как в комнату вошли люди, шутя и жалуясь на грязь и холод, они встали под другие души, нас разделяли железные перегородки, но я не мог думать о Колчестере, пока меня окружали другие люди. Я закончил мыться и вернулся в свою комнату, чтобы побыть одному.

Но мне не удалось уединиться. На моей кровати сидела женщина.

Я бросил грязную одежду на пол и подошел к дешевому деревянному комоду, где хранилась чистая одежда, стянул с талии полотенце, оказавшись абсолютно голым.

– Серьезно? – с отвращением спросила Морган.

– Это моя комната, – напомнил я своей сводной сестре. – Если не нравится – не смотри.

Она закатила глаза, но в итоге отвернулась.

– Я не услышу даже «привет»? «Как твоя поездка?»

– Привет, как твоя поездка, почему ты здесь? Мы договорились встретиться завтра на вокзале.

– Я хотела тебя увидеть.

– Скорее хотела увидеть других солдат, – сказал я, натягивая штаны и футболку песочного цвета.

– Нельзя винить девушку за то, что ей интересно.

– Мы собираемся в столицу вечеринок Европы. Я могу винить девушку за то, что она нетерпелива.

– А как насчет тебя, Эмбри? – Она повернулась, чтобы взглянуть на меня сейчас, когда я был полностью одет. – Насколько ты был терпелив?

– Если ты спрашиваешь, трахал ли я кого-нибудь на базе, то ответ – нет, – сказал я. – Я знаю, что это может показаться тебе чужеродным понятием, но я должен следовать правилам своей работы, иначе у меня будут проблемы.

Морган улыбнулась. Ей было двадцать три года, и она работала в лоббистской компании моего отчима с тех пор, как окончила Стэнфорд. Для нее не было никаких правил, так как она работала на своего отца, по крайней мере, таких, которые имели значение.

– Как скажешь, малыш, – проворковала она, используя прозвище, которым называла меня, когда я был совсем маленьким.

Я подошел к кровати и крепко схватил ее за локоть. У нас с Морган был определенный вид братско-сестринских отношений: на самом деле не было никаких отношений. Мы уважали друг друга, потому что понимали друг друга, но любая привязанность между нами была логичной, холодной и рождалась из клановой гордости. Я никогда не знал, что любовь семьи может быть какой-то другой.

Но прямо сейчас? Я просто хотел побыть один.

– Думаю, тебе пора возвращаться в деревню. Завтра я встречусь с тобой на вокзале. Сестренка.

Она притворно надула губки, но позволила мне выпроводить себя из моей комнаты и вести по коридору, где мы, конечно же, столкнулись с Колчестером, выходящим из своей собственной комнаты, с полотенцем, накинутым на руку.

«Продолжай идти, – приказал я ему мысленно. – Просто продолжай идти».

Он не пошел. Он увидел меня и притормозил, а потом увидел Морган и совсем остановился. И вдруг я увидел свою сводную сестру его глазами: шелковистые черные волосы, свисающие до талии, изумрудные глаза, длинная шея и стройное тело. Что-то внутри моей груди завязалось в узел, нескладный и крепкий, как вишневый черешок.

– Лейтенант Мур, – сказал он весело. – Кто твоя подруга?

– Это моя сестра…

– Сводная сестра, – поправила Морган.

– …завтра мы с ней едем в Прагу. Но сейчас она возвращается в деревню.

– Ты завтра едешь в Прагу?

– Да, Колчестер, и все это было улажено с капитаном, так что даже не пытайся…

Я замолчал, когда он отпер дверь в свою комнату и взял что-то с маленького стола внутри. Он появился, держа прямоугольный лист бумаги, с напечатанными датами и временем, и железнодорожными станциями, и уголки его рта изогнулись в веселой улыбке.

– О, отлично, – сказала Морган, строя глазки.

– Нет, – сказал я.

– Да, – сказал он.

Я подошел ближе, чтобы убедиться. И да, это определенно был билет на поезд в Прагу. На завтра, с той же станции. И даже в то же самое время.