Текст книги "Безродный (СИ)"

Автор книги: Шурик Сливкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Глава 8: Двенадцать секунд

Артём ударил первым.

Не предупреждение, не разведка, не «прощупаем противника» – сразу в горло. Тень сорвалась с его правой руки, как чёрная гончая с поводка, вытянулась в лезвие и рассекла воздух там, где секунду назад была шея Кирилла.

Секунду назад – потому что Кирилл уже двигался. Не назад – вбок. Влево, низко, перенос веса на переднюю ногу, уход под линию атаки. Тень-лезвие прошла над плечом – холодная, с запахом мокрого железа и чего-то гнилого, как вода из старой трубы.

Тени Черновых пахнут. Интересно. В учебниках об этом не пишут.

Второй удар – снизу, веером. Пять теневых когтей, каждый – с ладонь длиной, чёрные, полупрозрачные, с рваными краями. «Когти Полуночи» – фамильная техника, та самая, которую Лера описала на схеме. Траектория – снизу-справа-вверх, дуга, охват. Площадь поражения – два квадратных метра. Не увернуться, если стоишь на месте.

Кирилл не стоял на месте.

Шаг назад, перекат через плечо, подъём – колени пружинят, руки свободны. Когти впились в бетон арены, оставив пять глубоких борозд. Каменная крошка брызнула по ногам.

Бетон. Они режут бетон. А этот парень – Пламя. Что же делают Черновы ранга Буря?

Третий удар.

Вот оно. Тройка.

Артём шагнул вперёд – резко, на замахе, правая рука вытянута, тени густеют вокруг кулака. Теневой захват: не лезвие, не когти – облако, которое расширяется, обволакивает, сковывает. Попадёшь внутрь – тени сожмутся, как удав, заблокируют руки, перекроют Ядро. Классическая ловушка.

Кирилл прыгнул. Не в сторону – вверх. Оттолкнулся обеими ногами, кинетика в стопы – белая, короткая, – и взлетел на три метра. Облако захвата схлопнулось внизу, сожрав пустоту.

В воздухе – секунда невесомости. Арена – внизу, бетон в бороздах. Артём – запрокинул голову, глаза – чёрные, зрачки расширены, тени вокруг рук – плотные, готовые к следующей тройке.

И – провал.

Кирилл увидел его сверху, как на рентгеновском снимке. Левая сторона корпуса – открыта. Рука – внизу, после захвата, не успела вернуться. Тени на левом кулаке – разреженные, бледные, выдохшиеся. Полсекунды, пока они восстановятся. Полсекунды, пока Артём перестроит стойку.

Полсекунды – вечность.

Нет. Рано. Слишком рано.

Кирилл приземлился. Мягко, на переднюю часть стопы – так, как учил мастер Ро, так, как двигался Егор Громов, стойку, которую Кирилл никогда не видел, но чьё тело помнило на уровне ДНК. Откатился назад, разорвал дистанцию.

Не бить сейчас. Первая тройка – разведка. Нужно убедиться, что паттерн стабильный. Один раз – совпадение. Два – привычка. Три – гарантия.

Трибуны гудели. Двести голосов – слитый шум, как прибой, как помехи в радиоприёмнике. Кирилл их не слышал. Не потому что отключил – потому что в бою мир сужался до коридора: он и противник. Всё остальное – декорация, размытые пятна за стеклом.

Артём перестроился. Быстро – надо отдать ему должное. Тени вернулись, облепили руки до локтей, шевелились, подёргивались. Он не торопился со второй тройкой. Стоял, чуть покачиваясь, и смотрел на Кирилла с тем прищуром, который бывает у людей, привыкших к лёгким победам, – когда вдруг оказывается, что лёгкой не будет.

– Быстрый, – сказал Артём. Негромко, для двоих. – Для безродного.

Кирилл не ответил. Считал.

Три удара. Пауза. Тени слабеют слева. Восстановление – полсекунды, может, чуть меньше. Техника – дорогая, жрёт Ядро. Артём расходует больше, чем должен: хочет впечатлить. Хочет закончить быстро.

Торопись, Чернов. Торопливые ошибаются первыми.

Артём атаковал снова.

Лезвие – горизонтально, на уровне груди. Кирилл нырнул под него, почувствовал, как тень скользнула по волосам, – холод, запах железа. Второй удар – сверху, молот, обе руки сведены вместе. Кирилл отшагнул. Молот врезался в бетон – трещина зигзагом через всю площадку, пыль столбом.

Силён. Реально силён. Верхнее Пламя – это не формальность. Этот парень тренируется с восьми лет, у него личный инструктор, фамильные техники и отец, который за ужином обсуждает, как эффективнее ломать людям кости.

Третий удар – когти, снова, веером, с правой.

Кирилл ушёл влево. Когти – мимо, по касательной, один задел рукав мундира, ткань разъехалась, как бумага.

Провал.

Левая сторона – открыта. Тени – бледные, полупрозрачные, как дым на ветру. Рука – внизу. Корпус – развёрнут.

Тот же рисунок. Та же дыра. Привычка, вбитая в мышечную память восемью годами тренировок. Не осознаёт. Не осознаёт, потому что инструктор – тоже Чернов, тоже работает тройками, тоже носит провал слева.

Родовая болезнь. Красиво.

Нет. Ещё раз. Третья тройка – контрольная. Потому что если Артём играет, если нарочно показывает провал, чтобы заманить в ловушку, – третья тройка будет другой. Паттерн изменится. И тогда – не бить. Тогда – думать заново.

Кирилл отступил к краю арены. Стена – в полуметре за спиной. Руны гудели, тёплые, щекотные. На трибунах – шёпот. Кто-то крикнул: «Бей уже!» Кто-то другой: «Он только бегает!»

Бегает. Конечно. Безродный трус, который умеет только уворачиваться. Пусть думают. Чем дольше они думают – тем громче будет тишина потом.

Артём приближался. Медленнее, чем раньше – копил энергию, готовил что-то тяжёлое. Тени вокруг рук сгустились, потемнели, стали почти чёрными. Не лезвия – панцирь. Обволокли кулаки, предплечья, поползли к локтям.

– Ты не можешь бегать вечно, – сказал Артём. Голос ровный, деловой. – Арена маленькая. Я тебя загоню.

Кирилл молчал. Стоял у стены, руки вдоль тела, дыхание – ровное. Четыре счёта вдох, четыре – выдох. Пульс – шестьдесят два. Может, шестьдесят четыре. Не больше.

Артём ударил.

Первый – горизонтальное лезвие, низко, на уровне колен. Подрезать, уронить, лишить подвижности. Кирилл перепрыгнул. Лезвие ударило в стену за ним – руны вспыхнули, поглотили энергию, стена загудела.

Второй – вертикальный, сверху вниз, как топор. Кирилл шагнул вправо. Тень врезалась в бетон – новая борозда, глубже предыдущих.

Третий.

Когти. Снова когти. Артём – правша, и правая рука – ведущая, когти всегда идут с правой.

Кирилл ушёл влево.

Провал.

Левая сторона – открыта. Тени – бледные. Рука – внизу. Та же поза, та же дыра, миллиметр в миллиметр.

Три из трёх. Не ловушка. Не игра. Слепое пятно, которое Артём носит на себе, как родимое пятно – не видит, потому что никто не показывал.

Сейчас.

Кирилл сжал правый кулак.

Ядро – импульс. Короткий, белый, чистая кинетика. Не Буря, не Гром – Пламя. Верхний порог Пламени, ровно столько, сколько можно показать. Энергия сжалась в кулаке, как пружина в замке – тугая, готовая, дрожащая.

Одиннадцать секунд он уворачивался. Считал. Проверял. Три тройки, девять ударов, ни одного ответа. Зал решил, что он не умеет атаковать. Артём решил, что он не может.

На двенадцатой секунде Кирилл ударил.

Один шаг. Короткий, взрывной, вся масса тела – вперёд. Правая нога – толчок, левая – опора, бёдра – разворот. Кулак пошёл по прямой – не размашисто, не красиво, – сжатый, быстрый, с вложением Ядра в последние десять сантиметров.

В провал.

В открытый левый бок, между локтем и рёбрами, туда, где тени бледные и тонкие, где Артём не ждёт – потому что никто никогда не бил его туда, потому что для этого нужно выдержать три тройки, нужно считать, нужно читать, нужно быть кем-то, кого Артём Чернов не видел ни разу в жизни.

Удар вошёл.

Звук – короткий, глухой, как кувалда по мешку с мокрым песком. Кинетика – белая, чистая – прошла через истончённый теневой панцирь, как палец через мыльную плёнку. В корпус, в рёбра, в печень.

Артёма подбросило.

Не отбросило – подбросило. Ноги оторвались от бетона, тело сложилось вокруг точки удара, как картонная коробка, которую пнули в живот. Тени – погасли. Разом, все, как лампы при коротком замыкании. Чёрный дым сдуло с рук, и остались – просто руки. Бледные, тонкие, мальчишеские.

Артём пролетел четыре метра. Спиной – в стену арены. Руны вспыхнули, поглотили часть удара – но не весь. Звук – тяжёлый, костяной, с хрустом штукатурки и хрипом выбитого воздуха. Артём сполз по стене. На бетон. На бок. Глаза – открытые, но пустые, как окна выселенного дома. Тени – ни одной. Ядро – тусклое, еле теплится. Оглушённое.

Тишина.

Двести человек – и ни звука. Ни шёпота, ни вздоха, ни скрипа кресла. Арена заполнилась тишиной такой густоты, что воздух, казалось, стал стеклянным – тронь, и зазвенит.

Кирилл стоял в центре. Правая рука – вытянута, кулак – сжат, костяшки белые. Дыхание – ровное. Пульс – шестьдесят четыре. Может, шестьдесят шесть. Допустимо.

Двенадцать секунд.

Он опустил руку.

Судья Дронов – Буря, земля, опытный боец – стоял с поднятым свистком, но не свистел. Смотрел на Артёма у стены. Потом – на Кирилла. Потом – снова на Артёма. Подошёл. Присел. Пальцы – на шею, проверить пульс.

– Нокаут, – сказал Дронов. Негромко, но на арене – как выстрел. – Победа – курсант Безродный.

И тогда тишина лопнула.

Не аплодисменты – шум. Взрыв. Двести голосов одновременно, как вода сквозь прорванную дамбу. Кто-то кричал, кто-то присвистнул, кто-то – Кирилл мог бы поклясться – выругался. Трибуны загудели, задвигались, как улей, в который ткнули палкой.

Он не слушал. Смотрел на Артёма.

Марго Златова уже была рядом – выскочила из медблока, как пружина, халат развевается, сумка – в руке. Присела у стены, ладони засветились тёплым золотом, прижала к рёбрам Артёма. Лицо – сосредоточенное, губы сжаты. Никакой суеты – чистая работа.

Артём застонал. Моргнул. Глаза сфокусировались – сначала на потолке, потом на Марго, потом – на Кирилле.

В этом взгляде не было ненависти. Не было ярости, не было унижения, не было той истеричной злобы, которую Кирилл ожидал. Было – удивление. Настоящее, голое, детское. Удивление человека, который впервые в жизни проиграл – и не понимает, как это произошло.

Двенадцать секунд, Чернов. Одиннадцать – я читал тебя. Одну – бил. Всё честно.

Кирилл отвернулся.

Толпа на трибунах шевелилась, как муравейник. Кто-то лез вниз, к арене. Кто-то фотографировал на телефон. Кирилл чувствовал десятки взглядов – на коже, как тепло от костра, как солнечные ожоги.

Слишком много внимания. Слишком быстро. Слишком чисто.

Один удар. Нокаут. Пламя – формально да, но техника исполнения – не Пламени. Пламя не умеет читать стиль противника в реальном времени, раскладывать на паттерны, вычислять слепые зоны за три тройки ударов. Для этого нужен опыт. Годы опыта. Жизнь опыта.

Кто из двухсот человек это заметит?

Корнеев – точно. Лера – скорее всего. Марго – если смотрела, а не лечила.

А ещё?

Шаги. Тяжёлые, быстрые, знакомые.

Данила Волков перемахнул через ограждение трибун – одним движением, красно-чёрная молния, – приземлился на арену, подошёл. Двое из его свиты тянулись следом, не поспевая.

Данила остановился в двух шагах. Смотрел на Кирилла снизу вверх – хотя был выше на полголовы. Так бывает, когда смотрят не на рост – на то, что за ним.

– Ладно, – сказал Данила. Голос – хрипловатый, как после долгого молчания. – Может, ты и не совсем мусор.

Кирилл посмотрел на него. Рыжие волосы, широкие плечи, красно-чёрный мундир. Разбитые костяшки правой руки – стену бил, вчера, после разговора с отцом. Глаза – без насмешки. Впервые – без насмешки, без презрения, без снисходительного «ну-ну, безродный».

Уважение. Не дружба – до дружбы ещё далеко. Но уважение – вот оно, тяжёлое и честное, как рукопожатие.

– Спасибо, Волков, – сказал Кирилл. – За сегодня.

Данила дёрнул плечом – мол, ерунда.

– Я не тебя защищал. Я правду защищал.

– Знаю. Это – ценнее.

Данила моргнул. Переварил. Открыл рот, закрыл. Ещё раз открыл – и хмыкнул. Первый раз Кирилл слышал, как Данила хмыкает не сверху вниз.

– Ты странный, Безродный, – сказал он. – Реально странный. Но… – он протянул руку, – если хочешь – потренируемся как-нибудь. Вечером. Без зрителей.

Кирилл пожал его ладонь. Широкую, горячую, с мозолями от меча и ожоговыми шрамами на костяшках. Рука бойца, рука Волкова.

– Если батя увидит – убьёт. Обоих. Но я не про то, что выгодно. Я про то, что правильно.

– Договорились, – сказал Кирилл.

Толпа редела. Курсанты расходились – парами, группами, обсуждая. Кирилл слышал обрывки: «…двенадцать секунд…», «…один удар, ты видел?..», «…откуда он вообще?..»

Откуда я. Хороший вопрос. Ответ – из Капотни, с сумкой из «Спортмастера». И из прошлого, с клинком в спине и рангом Столп.

Но вам – первый вариант.

Лера не спустилась на арену. Осталась наверху, во втором ряду, – и когда Кирилл поднял глаза, поймал её взгляд. Короткий, точный, как укол рапирой. Она чуть наклонила голову – на миллиметр, не больше. Не одобрение. Не восхищение. Подтверждение.

«Ты не соврал. Ты – Пламя. Официально. Теперь у тебя есть документ.»

Но за этим – второй слой, как всегда: «Ты не показал всё. Я знаю. И мы оба знаем, что я знаю.»

Шахматы без доски. Партия продолжается.

Кирилл двинулся к выходу. На полпути к коридору – Марго. Золотистый свет уже погас, ладони – обычные, бледные. Артёма уносили на носилках двое медиков. Бледный, но в сознании. Рёбра целы – Марго сработала быстро.

– Чистая работа, – сказала Марго, не глядя на Кирилла. Сумку перекинула через плечо, каштановая коса – через другое. – Один удар. Точно в печень. Ни сантиметра лишнего. – Она помолчала. – Так бьют люди, которые знают анатомию лучше, чем я. А я – целительница в третьем поколении.

Кирилл не ответил. Прошёл мимо.

– Безродный.

Остановился.

– После боя – ко мне. Посмотрю руку. Бесплатно.

Его правая рука. Костяшки – чуть распухшие, кожа покраснела. Ничего серьёзного. Но Марго увидела – с десяти шагов, мельком, между носилками и сумкой.

Она видит тела, как я вижу Ядра. Профессиональная деформация. Или дар.

– Спасибо, – сказал он и пошёл дальше.

Коридор. Тишина. Запах бетонной пыли и озона – арена осталась позади, за поворотом. Шаги – его собственные – гулкие, одинокие.

Он остановился. Прислонился к стене. Закрыл глаза.

Руки не дрожали. Он бы не позволил. Но где-то глубоко – под мышцами, под рёбрами, в той точке, где Ядро сворачивалось в тугой узел, – пульсировало.

Двенадцать секунд на арене. Два удара в столовой. Три тройки прочитанных атак. Один контрудар.

И двести свидетелей, каждый из которых теперь знает: безродный стипендиат – не пустое место.

Плохо? Хорошо? И то, и другое. Внимание – как огонь: греет, если контролируешь. Сжирает – если нет.

Я только что стал интересным. Для всех. И это – самое опасное, что могло случиться.

Он открыл глаза. Оттолкнулся от стены. Пошёл к выходу из корпуса.

У двери – свет, вечерний, золотистый, сентябрьский. Гранитная аллея, липы, фонтан. Нормальный мир, где не нужно считать чужие удары и прятать цвет своего Ядра.

Кирилл вышел на крыльцо – и остановился.

На скамейке у фонтана сидел Корнеев. Рядом – мужчина.

Мужчину Кирилл не видел раньше. Никогда. Ни в коридорах Академии, ни на лекциях, ни на полигоне, ни на фотографиях в папке – нигде. Его не было в Академии утром, – Кирилл проверял все Ядра в радиусе восприятия, каждое утро, привычка, паранойя, необходимость. Этого Ядра – не было.

А теперь – было.

Мужчина лет пятидесяти. Штатское: тёмное пальто – длинное, приталенное, дорогое, из тех, что шьют по мерке и не вешают на вешалку, а укладывают в чехол. Шарф – тёмно-серый, кашемир. Перчатки – кожа, тонкая, как вторая кожа. Ни герба, ни нашивки, ни значка – ничего, что привязывало бы его к роду, званию или ведомству. Анонимная элегантность, которая стоит дороже любого мундира.

Лицо – длинное, сухое, с глубокими складками от носа к углам рта. Седина – ранняя, на висках, стального оттенка. Волосы зачёсаны назад, без пробора.

Глаза.

Кирилл смотрел в эти глаза – и внутри, за семнадцатью годами контроля, за стенами и замками и привычкой ничего не чувствовать, – что-то сжалось. Не от страха. От узнавания.

Тёмные. Глубокие. Неподвижные. Глаза человека, который смотрит не на тебя – сквозь тебя, как сквозь стекло, – и видит то, что ты прячешь за тремя слоями лжи. Глаза, в которых нет ни любопытства, ни злости, ни даже интереса – только внимание. Тотальное, абсолютное, как гравитация.

Так смотрят люди, которые принимают решения о чужих жизнях. Не с удовольствием, не с тяжестью – с привычкой.

Ядро.

Кирилл потянулся «щупом» – осторожно, тонко, еле касаясь. И отпрянул.

Буря. Высокая. Может быть – на пороге Грома. Тени – густые, тяжёлые, с привкусом чего-то… знакомого. Того же оттенка, что у Артёма, только – глубже. Старше. Как разница между ручьём и рекой.

Тени. Дорогое пальто. Глаза, от которых хочется отвести взгляд.

Чернов?

Нет. Князь Чернов – Столп. Этот – ниже. Но стиль – тот же, школа – та же.

Рысин. Полковник Рысин. Канцелярия Особых Дел. Правая рука Чернова. Тот, кто приходил к шкафу 9. Туфли с зеркальным блеском, голос палача, который любит свою работу.

Он здесь. Он не уехал. Или – уехал и вернулся.

Мужчина сидел рядом с Корнеевым – не напротив, не через скамейку, а рядом. Вполоборота. Они не разговаривали. Смотрели на аллею, на липы, на закатное золото. Два человека, которые молчат так, как молчат те, кто уже сказал друг другу всё – или те, кто не скажет ничего.

В руке у мужчины – блокнот. Маленький, кожаный, с закладкой-ляссе. Он что-то писал – мелко, быстро, не глядя на страницу. Глядя – на Кирилла.

Их взгляды встретились.

Мужчина не отвёл. Не улыбнулся. Не кивнул. Просто – зафиксировал. Как камера наблюдения фиксирует лицо в толпе. Без эмоций, без оценки. Запись.

Потом – опустил глаза к блокноту. Дописал что-то. Закрыл.

Корнеев повернул голову к Кириллу. Лицо – камень. Но вокруг глаз – что-то. Напряжение. Не страх – Корнеев не боялся. Предупреждение.

«Не подходи. Не заговаривай. Иди мимо.»

Кирилл пошёл мимо.

Десять шагов до аллеи. Спина – прямая, шаг – ровный. Ядро – сжато, тусклое, Искра. Не безродный после победы – безродный, который устал и идёт в комнату. Обычный, серый, неинтересный.

Но в висках стучало, и фиолетовый – далёкий, глубокий, запертый под тремя замками – ворочался, как зверь, учуявший охотника.

Рысин.

Он видел бой. Он видел двенадцать секунд. Он видел один удар, от которого Пламя-Чернов впечатался в стену.

И он записал.

Кирилл дошёл до корпуса «Север». Поднялся на четвёртый этаж. Открыл дверь комнаты 412. Закрыл за собой. Сел на кровать.

Посмотрел на свои руки. Правая – костяшки чуть распухли, завтра сойдёт. Левая – чистая.

На обеих – ни следа фиолетового. Не проступил. Не выдал. Маска – на месте.

Сегодня – на месте. А завтра? Послезавтра? Когда Рысин перестанет записывать и начнёт действовать?

Телефон на тумбочке. Кирилл взял. Один палец на кнопке – проверить сообщения.

Пусто.

Аноним молчал. После «Завтра» – тишина. Ни слова, ни намёка, ни координат, только та монета вплавленная в бетон.

Зато пришло другое. Не SMS – записка. Под дверью, на полу, белый листок, сложенный вдвое. Кирилл поднял. Развернул.

Почерк – не анонима. Другой. Крупный, уверенный, с росчерками на заглавных.

Четыре слова.

«Корнеев тебя прикрывает. Интересно – почему.»

Без подписи. Без номера. Без следа Ядра на бумаге.

Кирилл перечитал. Поднял глаза.

За окном – мусорные контейнеры, фонарь, вечерняя тишина. И на скамейке у фонтана – пустое место, где минуту назад сидели двое.

Ушли. Оба. Корнеев – и человек в тёмном пальто.

Кирилл положил записку на стол. Рядом с повесткой, которую нашёл утром.

Два документа. Одна повестка – от Академии. Одна записка – от Артёма Чернова.

Почерк. Крупный, уверенный, с росчерками. Он видел этот почерк на жалобе – рег. № 447-Д, которую юрист зачитывала в зале Совета. Артём писал от руки – старомодно, по-черновски, как учат в семье, где бумага важнее экрана.

Артём. Нокаутированный час назад. Записка – под дверью. Значит – либо написал заранее, до боя. Либо – кто-то принёс за него.

«Корнеев тебя прикрывает. Интересно – почему.»

Он знает. Или догадывается. Связь между мной и Корнеевым – не секрет для того, кто умеет смотреть. Куратор, который гасит дело о поджоге. Куратор, который даёт согласие на дуэль. Куратор, который опрашивает раздатчицу.

Слишком много для «просто куратора». И Артём – не дурак. Его отец – тем более.

Кирилл лёг на кровать. Потолок – белый, с трещиной от угла к лампе. Трещина – похожа на молнию. Или на фиолетовую линию на коже, которую он прячет под мундиром.

Итого. День первый – Ледовская заметила, что я не реагирую на давление. День второй – Корнеев заметил стойку. День третий – шкаф 9, фотография, Рысин. День четвёртый – поджог. День пятый – столовая. День шестой – Совет, дуэль, нокаут.

Шесть дней – и вокруг меня уже паутина. Черновы подают жалобы. Корнеев прикрывает. Лера наблюдает. Рысин записывает. Аноним молчит. Артём лежит в медблоке с ушибом печени и планирует следующий ход.

А в ложе для преподавателей – человек в тёмном пальто, которого не было утром и который видел всё.

Хороший был план – «не высовываться, не привлекать внимания, наблюдать». Отличный. Гениальный. Продержался шесть дней.

Новый рекорд бессмысленности.

Стук в дверь.

Кирилл не двигался. Прощупал – Ядро за дверью. Маленькое, тёплое, дрожащее.

Лёха.

Открыл.

Лёха стоял на пороге. Бледный, очки криво, пальцы вцепились в чашку с чаем. Горячий – пар вился.

– Ты, – сказал Лёха. – Ты. Двенадцать секунд. Один удар. Ты – вот это вот – реально – я даже – блин.

– Зайди, Лёх. Чай стынет.

Лёха зашёл. Сел. Поставил чашку на стол. Посмотрел на Кирилла – и в его лопоухом, мелком, очкастом лице было что-то, чего Кирилл не ожидал.

Не восхищение. Не удивление.

Тревога.

– Кирилл, – сказал Лёха тихо. – Тот мужик. На скамейке. После боя. В пальто.

– Что с ним?

– Я видел его раньше. В Капотне. Год назад. Он приезжал в наш район, в приют. Я шёл мимо, увидел машину – чёрную, с тонировкой, номера – федеральные. Запомнил лицо. Такое лицо не забудешь.

Кирилл медленно сел на кровать.

В приюте. Год назад. Рысин – или кто бы он ни был – приезжал в приют, где вырос Кирилл.

– Я спрашивал у отца – он говорил: «Из министерства приезжали. Проверка скорее всего.» Но это была не проверка. Проверки не приезжают на чёрных машинах с федеральными номерами в приют.

Тишина.

Год назад. За год до моего поступления. Он знал, где я. Он искал – и нашёл. И пришёл проверить.

Кирилл посмотрел на записку на столе. «Корнеев тебя прикрывает. Интересно – почему.»

А потом – на Лёху. На его лопоухую, перепуганную, честную физиономию.

Паутина. Везде – паутина. И я – не паук.

Я – муха.