Текст книги "Безродный (СИ)"

Автор книги: Шурик Сливкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Шурик Сливкин
Безродный

Глава 1: Тот, кого не звали

Ворота Имперской Академии Благородных Воинов выглядели так, будто кто-то скрестил храм с оборонительным укреплением – и ни разу об этом не пожалел. Двадцать метров вороненой стали, покрытой гравировками, от которых воздух чуть подрагивал. Защитные контуры. Серьёзные.

Кирилл остановился в тридцати шагах и поправил лямку спортивной сумки на плече. Сумка была из «Спортмастера», с оторванным логотипом. Среди гербовых чемоданов и левитирующих кофров, которые слуги вносили через боковой проход, она смотрелась как бездомный кот на выставке породистых.

Ну. Приехали.

Два охранника у ворот – оба ранга Пламя, судя по плотности Ядра, – скользнули по нему взглядами. Один вернулся к своему планшету. Второй качнул головой:

– Доставка – левый вход, за корпусом.

– Я не доставка.

Кирилл достал из кармана мятый конверт. Бумага с водяными знаками и гербовой печатью смотрелась в его руках примерно так же органично, как бриллиантовое колье на лопате.

Охранник взял конверт двумя пальцами. Прочитал. Перечитал. Посмотрел на Кирилла так, будто тот нарисовал печать сам – гуашью.

– Стипендиальное зачисление, – сказал Кирилл. – Программа «Равные Возможности».

– Я умею читать.

– Тогда вопрос – почему я всё ещё снаружи?

Охранник побагровел. Его Ядро дрогнуло – совсем чуть-чуть, неосознанный выброс. Тёплый воздух лизнул кожу. Огненный. Кирилл не шевельнулся. За предыдущую жизнь он стоял под давлением Столпов. Искра недовольного вахтёра – это как нагреватель в ванной.

– Подожди, – охранник ткнул в рацию. – Пост-один, тут… стипендиат.

Он произнёс это слово так, как произносят «тараканы» или «грибок».

Кирилл ждал. Разглядывал двор за воротами – выложенный серым гранитом, с аллеями подстриженных лип. Группа первокурсников толпилась у фонтана: яркие мундиры, сияющие родовые знаки на лацканах, уверенные голоса людей, которые с рождения знали, что мир – их. Волковские красно-чёрные. Бело-синий лёд Ледовских. Зелень малых родов. Золотые вспышки Златовых.

Семнадцать лет он готовился к этому моменту.

Нет. Не так.

Тридцать четыре года, если считать обе жизни. Семнадцать – в другом мире, где он дошёл до ранга Столп, прежде чем клинок в спину оборвал всё. И семнадцать здесь – в теле сироты, в приюте на задворках Капотни, среди сквозняков и казённой каши.

Семнадцать лет тайных тренировок. В подвалах, на крышах, в промзонах, где никто не почувствует, как Ядро пульсирует в грудной клетке. Семнадцать лет, пока он по капле восстанавливал то, что принёс из прошлого, – и изучал то, что есть в этом мире.

«Нулевая стихия» – так это здесь называли. Способность пожирать чужую магию, впитывать, переваривать, выплёвывать обратно в другой форме. Род Громовых владел ею. Род Громовых был уничтожен за неё.

А я – последний Громов, который притворяется безродным. Смешно? Мне – не очень.

– Проходи, – охранник протянул конверт обратно, не глядя. – Административный корпус, третий этаж. Там скажут, куда.

Кирилл переступил черту ворот.

Защитные контуры прошлись по нему – невидимая рука обыскала с головы до ног. Стандартная проверка на запрещённые артефакты и нестабильное Ядро. Он давно научился сворачивать свою силу в точку – маленькую, тусклую, неотличимую от Искры. Контуры скользнули мимо. Пропустили.

Спасибо, что не спросили, почему Искра у меня структурирована как у Бури.

Он шагнул во двор – и в новую жизнь.

Административный корпус встретил его запахом старого дерева, кофе и чьего-то дорогого парфюма. Длинные коридоры, портреты бородатых мужиков в мундирах вдоль стен. Предыдущие директора – все ранга Гром, минимум. Серьёзное место. Серьёзные мертвецы.

Девушка за стойкой регистрации – остренькое лицо, строгий пучок, руки в белых перчатках – подняла на него глаза и моргнула. Он поймал этот взгляд. Сумка из «Спортмастера». Кроссовки, видавшие три сезона. Джинсы с протёртыми коленями.

– Безродный Кирилл, – сказал он, прежде чем она успела спросить. – Стипендия.

– Ах. Да. Момент.

Она застучала по клавишам. На её мизинце блеснуло кольцо с гербом – малый род, кажется, Вороновы. Даже секретарши здесь были аристо.

– Корпус «Север», комната 412. Одноместная, – она протянула ключ-карту и тонкую папку. – Расписание, карта кампуса, правила. Униформу получите на складе. Церемония открытия – завтра в девять, Большой зал.

– Спасибо.

– И… – она замялась. – Вы, наверное, первый стипендиат за четыре года. Удачи.

В её голосе «удачи» прозвучало как «соболезнования».

Кирилл забрал ключ и папку, развернулся – и едва не врезался в стену из красно-чёрного мундира.

Стена оказалась парнем. Высоким, широкоплечим, с копной тёмно-рыжих волос и подбородком, который, казалось, специально создан для того, чтобы им гордиться. На лацкане – герб Волковых: оскаленная волчья морда в кольце пламени.

– Ого, – сказал парень, глядя на него сверху вниз. – Это ещё что за явление?

За его спиной – двое. Такие же мундиры, такие же гербы, такие же выражения на лицах. Свита.

– Кирилл, – ответил он спокойно. – Человек. Обычно прямоходящий.

Рыжий не улыбнулся.

– Данила Волков. Слышал такую фамилию? Нет? Неудивительно – в каких-нибудь Люберцах, наверное, не проходят.

– Капотня, – поправил Кирилл. – Мы даже жёстче.

Один из свиты хмыкнул. Данила метнул на него взгляд – тот заткнулся.

Данила шагнул ближе. Жар. Не метафорический – настоящий. Ядро Волкова фонило теплом, как открытая печная дверца. Пламя, уверенное, хорошо тренированное. На границе с Бурей, пожалуй. Для восемнадцати лет – серьёзно.

– Я слышал, к нам запихнули какого-то безродного, – процедил Данила. – Не верил. Думал – слух. А оно вон – живое. С сумочкой.

Три варианта. Первый – ответить дерзко, нарваться на конфликт в первый час. Второй – промолчать, показаться слабым. Третий…

– Мне сказали, тут кормят, – Кирилл пожал плечами. – Я пришёл за кашей, не за дуэлью. Столовая в какой стороне?

Данила уставился на него. Несколько секунд – тишина.

Потом наследник Волковых усмехнулся. Не зло – скорее с тем снисходительным удивлением, с каким смотрят на пуделя, который зарычал на волкодава.

– Столовая в левом крыле, безродный. Каша по вторникам.

Он отступил. Свита расступилась. Кирилл прошёл между ними, чувствуя спиной жар чужого Ядра – Данила нарочно «давил», проверял реакцию. На такое давление Искра должна сжаться, заставить человека покрыться потом, замедлить шаг.

Кирилл шёл ровно.

Нормальный пацан, в сущности. Горячий, туповатый, привык быть главным. Через месяц или подружимся, или он попытается меня поджарить. Ставлю на второе с переходом в первое.

Комната 412 оказалась коробкой три на четыре. Кровать, стол, шкаф, окно с видом на задний двор и мусорные контейнеры. Очевидно, стипендиатам полагался вид «на реальность».

Кирилл бросил сумку на кровать. Сел. Закрыл глаза.

Ядро внутри – его Ядро, настоящее – ворочалось в груди, как зверь в слишком тесной клетке. Сжатое до размеров Искры, оно пульсировало глухим, низким ритмом. Фиолетовый свет за закрытыми веками. Цвет Громовых, цвет Нулевой стихии. Цвет, которого никто не должен увидеть.

Он протянул внутренний «щуп» – привычка из прошлой жизни, разведка периметра. Ядра вокруг ощущались как угольки в темноте: красные огоньки Волковых этажом ниже, холодные голубые точки Ледовских через корпус, россыпь мелких разноцветных – малые рода, десятки.

Один уголёк привлёк внимание. Не цветом – масштабом.

Где-то в центральном корпусе Академии горела не точка – звезда. Спокойная, ровная, чудовищной плотности. Гром. Может быть – высший Гром, на пороге Столпа.

Корнеев? Если это куратор первого курса – Академия не шутит.

Кирилл разжал сжатые кулаки. Ногти оставили на ладонях красные полумесяцы. Он смотрел на них, пока следы не побледнели.

Семнадцать лет. Семнадцать лет тишины, терпения, ожидания. И вот он здесь. Среди тех, чьи предки, возможно, участвовали в уничтожении его рода. Среди тех, кто даже не подозревает, что Громовы – не пыльная строчка в учебнике истории.

План простой. Первый год – наблюдать, не высовываться, понять расклады. Набрать информацию. Определить, кто именно отдал приказ двадцать лет назад. Второй год – начать двигать фигуры.

Он усмехнулся.

Когда мои планы в последний раз шли по плану?

Телефон в кармане завибрировал. Старый, кнопочный – смартфон стипендиатам не полагался, а свой он не мог позволить. На экране высветилось сообщение от неизвестного номера.

«Северный полигон. 21:00. Неофициальная проверка для новичков. Если не придёшь – будут считать, что боишься. Если придёшь – будут бить. Выбирай».

Кирилл перечитал дважды.

Ну охренеть теперь. Первый день, а уже «неофициальная проверка». Какая трогательная забота о новичках.

Часы на стене показывали 19:47.

Северный полигон располагался за учебными корпусами – бетонная площадка, окружённая высокими стенами с поглощающими рунами. Место для спаррингов, тренировок и, судя по всему, для неформальных «проверок», о которых преподаватели то ли не знали, то ли делали вид.

Когда Кирилл пришёл, народу было уже человек тридцать. Первокурсники. Большинство – мундиры с гербами, несколько малых родов без эмблем, но в форменной одежде. Он один – в джинсах и худи.

В центре полигона стоял парень, которого Кирилл не видел раньше. Невысокий, жилистый, с коротко стриженной головой и глазами, в которых плескалась та особая, ленивая жестокость людей, привыкших к безнаказанности. Мундир – чёрный. Без вариантов.

Чернов. Младший кто-нибудь.

– О, полный комплект, – парень обвёл толпу взглядом. – Даже бесхербовый пришёл. Молодец. Храбро. Или глупо. Скоро узнаем.

Кирилл встал с краю. Огляделся. Среди зрителей мелькнуло бело-синее – девушка, светлые волосы, убранные в высокий хвост, лицо как фарфоровая маска. Она стояла чуть в стороне ото всех, скрестив руки, и смотрела не на черновского – на Кирилла.

Ледовская. Он знал фотографию из открытых источников. Лера Ледовская, дочь главы клана. Те же скулы, тот же взгляд – рентген, а не глаза.

– Правила простые! – черновский хлопнул в ладоши. – Каждый новичок выходит на площадку и показывает, что умеет. Кто впечатлит – тот нормальный. Кто нет – тот весь год бегает за чаем.

– А если кто-то не хочет участвовать? – спросил кто-то из задних рядов.

– Тогда он уже бегает за чаем. С сегодняшнего дня.

Смешки. Нервные.

Начали. Первыми выходили малые рода – показывали базовые техники. Паренёк из Вороновых поднял в воздух три камня, покрутил и мягко опустил. Девица из Медведевых ударила кулаком в тренировочный манекен – тот отлетел на два метра, земляная сила. Ничего особенного.

Потом – Волков. Данила вышел, как на сцену: широкий шаг, развёрнутые плечи, огненные блики по костяшкам. Без слов зарядил огненным хуком в стену – камень оплавился, потёк. Толпа одобрительно загудела.

Черновский кивнул.

– Годен. Следующий – безродный. Эй, худи. Выходи.

Тридцать пар глаз. Кирилл чувствовал каждый взгляд, как мелкие иголки.

Ладно. Можно просто показать базовую Искру – чуть энергии в ладонь, минимальный выброс. Они запишут меня в слабаки, и год будет спокойным.

Или…

Он вышел на площадку. Черновский смотрел с прищуром.

– Безродный Кирилл. Стипендиат, – его голос подрагивал от удовольствия. – Покажи нам, на что тратятся имперские налоги.

Кирилл остановился в центре. Выдохнул.

Минимум. Только минимум. Ничего лишнего.

Он поднял правую руку – и выпустил Искру. Бледно-белое свечение вокруг ладони. Самое слабое проявление Ядра, какое возможно. Уровень – «поздравляем, вы не совсем бесполезны».

Тишина.

Потом – смех. Сначала один голос, потом второй, третий. Черновский скривился:

– Это… всё?

– А что, надо было танцевать? – Кирилл опустил руку.

– Это уровень начальной школы, безродный. Ты с этим хочешь учиться рядом с нами?

Кирилл пожал плечами. Развернулся, чтобы уйти. По плану – именно так. Слабый, неинтересный, забытый к утру.

– Стоять.

Голос – другой. Не черновский. Женский, ровный, негромкий, и от него температура воздуха просела на пару градусов. Кирилл обернулся.

Лера Ледовская стояла в трёх метрах. Руки опущены, поза расслабленная, но Ядро – Кирилл видел его внутренним зрением – крутилось быстро, собранно, как хорошо отлаженный механизм.

– Покажи ещё раз, – сказала она.

– Я уже показал.

– Нет. Ты показал то, что хотел, чтобы мы увидели.

Тишина стала другой. Черновский нахмурился. Данила, стоявший сбоку, перестал ухмыляться.

Ледовская смотрела на него – и в этом взгляде не было ни презрения, ни насмешки. Чистый, холодный анализ.

– Когда ты шёл через площадку, – сказала она, – Артём давил Ядром. Ранг Пламя, хороший выброс. У трёх человек вокруг выступил пот. У тебя – нет. Ты даже не заметил.

Чёрт.

– Я плохо потею, – сказал Кирилл.

– Ты хорошо врёшь. Но не идеально.

Она шагнула ближе. Воздух между ними сгустился, похолодел – мелкие кристаллики инея повисли, как застывшие мошки.

– Либо ты – Пламя, который притворяется Искрой. Либо – что-то, чего я пока не понимаю. И мне не нравится, когда я не понимаю.

Кирилл встретил её взгляд.

Вот. Вот поэтому планы не работают. Всегда найдётся кто-то слишком умный.

– Ледовская, – черновский шагнул вперёд, – это мой полигон и мои…

– Артём, – она не повернула головы, – взрослые разговаривают.

Черновский захлопнул рот. Вокруг стало тихо-тихо – тридцать человек боялись вдохнуть.

Лера снова посмотрела на Кирилла. Ждала.

Он мог отступить. Отшутиться, уйти, рискнуть, что она продолжит копать. Или – дать ей кусок правды, маленький, контролируемый. Показать чуть больше, чтобы она решила, что разгадала загадку, и успокоилась.

Кирилл медленно поднял руку снова. Искра – белая, слабая.

А потом – резко сжал кулак.

Воздух лопнул. Ударная волна – без стихии, чистая кинетика Ядра – прошла кругом по площадке. Лёгкая, не разрушительная. Но тридцать человек качнуло. Манекен за спиной Кирилла дрогнул и пошёл трещинами.

Крепкое Пламя. Не больше. Ничего, что выдаёт истинный ранг.

Но достаточно, чтобы они поняли: я не пустое место.

Тишина.

Данила Волков присвистнул.

– А парень-то зубастый, – пробормотал он, и в голосе впервые мелькнуло что-то, похожее на интерес.

Лера Ледовская чуть склонила голову. Иней вокруг неё осел, растаял. Выражение не изменилось – фарфоровая маска осталась на месте, – но Кирилл заметил, как дрогнул мускул у неё под скулой.

Она не поверила.

Умная девочка. Опасная умная девочка.

– Достаточно? – спросил он.

– На сегодня, – ответила Лера. Развернулась и ушла – спина прямая, шаг ровный, хвост качается, как маятник.

Черновский буркнул что-то о продолжении проверки. Кирилл отступил к краю площадки. Пульс – ровный. Ядро – под контролем. Маска – на месте.

Первый день, а я уже засветился. Красавец. Просто гений конспирации.

Он стоял в тени стены и смотрел, как остальные новички показывают техники, когда почувствовал это.

Взгляд.

Не с площадки – сверху. Из окна третьего этажа учебного корпуса.

Кирилл поднял глаза. Окно – тёмное, ни силуэта, ни движения. Но Ядро того, кто смотрел, он ощущал отчётливо. Спокойное, тяжёлое, как гранитная плита.

Гром.

Корнеев.

Взгляд задержался ещё секунду – и исчез. Окно опустело.

Кирилл медленно выдохнул.

Куратор видел. Куратор запомнил. А может – куратор узнал.

После этого цирка, который еще длился около часа, Кирилл вернулся в комнату, и плюхнулся на кровать, испытывая неловкость, граничащую со стыдом. Не из-за неудачи, а из-за своей неосторожности.

Телефон в кармане завибрировал снова. Другой неизвестный номер. Другое сообщение. Пять слов, от которых Кирилл на мгновение перестал дышать.

«Фиолетовый. Я видел фиолетовый. Поговорим.»

Кирилл стёр сообщение.

Пальцы не дрожали. Он не позволил бы им дрожать. Но где-то глубоко внутри, за тремя слоями контроля и семнадцатью годами дисциплины, Ядро вспыхнуло – коротко, болезненно, фиолетовым.

Кто-то в этой Академии знал, что такое Нулевая стихия.

И этот кто-то только что постучал в его дверь.

Глава 2: Правила для безродных

Кирилл перехватил телефон в левую руку. Правую – сжал в кулак, пустил по костяшкам тонкий слой Ядра. Не фиолетовый – белый, нейтральный, на случай, если придётся бить. Подошёл к двери. Прислушался.

За дверью – Ядро. Маленькое, тёплое, дрожащее. Искра. Слабенькая, нестабильная. Так светится человек, который нервничает.

Не Буря. Не Гром. Искра. Школьник.

Кирилл открыл дверь.

На пороге стоял парень – мелкий, лопоухий, в пижамных штанах и растянутой футболке с надписью «Сочи-2019». Русые волосы торчали в разные стороны, на носу – очки в круглой оправе, в руках – электрический чайник.

– П-привет, – сказал парень. – Я Лёха. Из четыреста десятой. Напротив. Слышал, как ты пришёл, ну и… У тебя чайник есть? У меня есть, но он не работает. То есть работает, но искрит. Не Ядром, а по-настоящему, проводка, наверное…

Он протянул чайник, как доказательство.

Кирилл смотрел на него.

Лопоухий. Очки. Чайник. Вот тебе и «кто-то постучал в дверь». Великий и ужасный аноним, который видел фиолетовый, оказался пацаном с неисправным электроприбором.

– Нет у меня чайника, – сказал Кирилл.

– А. Жалко. А ты тоже первый курс? Я тебя не видел на заселении. Я из Щёлковых, малый род, земля, ну, там, так… Не сильно. Даже не Пламя пока, честно говоря, но батя сказал – поступай, может, раскроешься…

Лёха говорил, как дышал – без пауз, без точек, сплошным потоком. Кирилл прислонился к косяку и отпустил Ядро с кулака.

Не угроза. Просто сосед. Просто парень, которому одиноко в первую ночь в чужом месте.

– Заходи, – сказал Кирилл.

Лёха просиял и ввалился в комнату, тут же споткнувшись о сумку из «Спортмастера».

– О, у тебя тоже из «Спортмастера»? У меня из «Декатлона», но там молния сломалась ещё на вокзале…

Они просидели двадцать минут. Лёха болтал, Кирилл слушал. Узнал: Щёлковы – мелкий земляной род из Подмосковья, три поколения на грани угасания. Лёха – единственный сын, Ядро пробудилось поздно, в пятнадцать, и то – еле-еле. Поступил на грани, последним в списке.

– А ты? – спросил Лёха. – Ты из какого рода?

– Ни из какого. Стипендиат.

Лёха моргнул.

– Безродный? Реально? Я думал, это… ну… слухи.

– Живой слух перед тобой.

– Круто, – сказал Лёха, и в его голосе не было ни грамма иронии. – Реально круто. Значит, нас тут двое ненормальных.

Ненормальных. Мне нравится этот парень.

Лёха ушёл в половине второго ночи, утащив нерабочий чайник. Кирилл закрыл дверь, сел на кровать.

SMS.

Пять слов на экране стёртого сообщения – но в памяти они горели, как клеймо.

«Фиолетовый. Я видел фиолетовый. Поговорим.»

Лёха – не автор. Это очевидно: Искра не различает спектры Ядра, тем более ночью, тем более на полигоне. Чтобы увидеть фиолетовый микровыброс длиной в долю секунды, нужно быть минимум Бурей. С хорошо натренированным восприятием.

Кирилл лёг. Закрыл глаза. Перебирал лица – все, кого видел на полигоне. Тридцать первокурсников. Черновский. Данила. Ледовская. Случайные зеваки в окнах.

И Корнеев – в окне третьего этажа.

Корнеев – Гром. Он мог увидеть. Но стал бы он писать анонимные SMS? Он куратор. Мог вызвать в кабинет и спросить в лоб.

Значит – кто-то ещё. Кто-то, кого я не заметил.

Сон не шёл. За окном – мусорные контейнеры, фонарь, тишина. Кирилл лежал и слушал, как Академия дышит ночью: скрип труб, далёкий шаг охранника, чьё-то бормотание сквозь стену.

В четвёртом часу он наконец провалился в сон – рваный, тяжёлый. Снился огонь. Всегда снился огонь.

Утро. Склад обмундирования. Кладовщик – бывший военный, шрам через левую щёку – окинул Кирилла оценивающим взглядом и выдал стопку: серый мундир без герба, две рубашки, брюки, ремень.

– Нашивку получишь после распределения по факультету. Если получишь.

– А могу не получить?

– Стипендиатов иногда отчисляют до первого снега.

Мундир сел нормально. Без герба на лацкане он смотрелся как черновик среди готовых картин – серый силуэт на фоне красного, синего, чёрного, золотого. В зеркале на стене Кирилл увидел себя и хмыкнул.

Человек-заготовка. Добро пожаловать в высшее общество.

Большой зал: купольный потолок с батальными фресками, кресла амфитеатром. Первые ряды – великие рода, гербы вытиснены на спинках. Дальше – малые. Ещё дальше – одинокое кресло у стены, рядом с пожарным выходом.

Табличка: «Внеконкурсный поток».

Даже «стипендиат» не написали. Я – «внеконкурсный». Как посылка, которую не успели растаможить.

Зал заполнялся. Красно-чёрные Волковы – стаей, с Данилой во главе. Бело-синие Ледовские – тихо, парами, с дистанцией. Чёрные Черновы – пятеро, синхронно, Артём среди них, скула заклеена пластырем. Не посмотрел в сторону Кирилла. Нарочито не посмотрел – что хуже, чем если бы посмотрел.

Золото Златовых – трое. Невысокая девушка с каштановой косой, плечи ссутулены, глаза опущены. Марго Златова. Кирилл отметил и повёл дальше.

Лера Ледовская – третий ряд. Спина как натянутая струна, руки на коленях, взгляд – строго вперёд. Но Кирилл поймал лёгкий холодный импульс – сканирующий, направленный назад. Проверяла, пришёл ли.

Лёха Щёлков плюхнулся в кресло через проход – ближайшее к Кириллу из «нормальных». Помахал рукой. Кирилл кивнул.

Хоть один человек в этом зале рад меня видеть.

Свет притух. На сцену вышел директор.

Генерал-лейтенант Северов. Ранг Гром. Шрам через левый висок. Пустой правый рукав, заправленный за пояс. Ядро – земляное, тяжёлое, от него воздух в зале стал гуще. Каждый первокурсник это ощутил – кто-то выпрямился, кто-то вжался в кресло.

– Добро пожаловать в место, где из вас попытаются сделать воинов, – голос заполнил зал без микрофона. – Получится не у всех. Получится не у большинства.

Кирилл слушал вполуха. Стандартная речь: традиции, честь, три факультета – Боевой, Тактический, Дипломатический. Распределение через месяц. Зимний Турнир для лучших. Всё ожидаемо, всё красиво.

А потом:

– Отдельно. Курсанты внеконкурсного потока.

Двести голов повернулись к последнему ряду. Кирилл сидел один – если не считать Лёху через проход, который втянул голову в плечи за компанию.

– Стипендиальная программа «Равные Возможности» предоставляет полный доступ к лекциям и библиотеке. Ограничения: без права участия в рейтинговых дуэлях, турнирах и клановых клубах – до особого распоряжения куратора.

«До особого распоряжения». Перевожу: «никогда, но мы слишком вежливы, чтобы сказать прямо».

– Куратором внеконкурсного потока назначен мастер Корнеев.

Зал прошелестел. «Сам Корнеев?» «Ранг Гром…» «Зачем ему безродный?»

Кирилл не реагировал. Но внутри отметил: Корнеев – куратор полигона вчера вечером не был. Он наблюдал из окна. Неофициально. А сегодня утром – уже официально назначен.

Совпадение? Или он попросил?

После церемонии – толпа к выходам. Кирилл ждал, пока схлынет.

– Эй. Безгербовый.

Данила Волков. Руки в карманах мундира, лицо – не враждебное. Озадаченное.

– Слышал правила? – спросил он.

– Слух в порядке.

– Ни дуэлей, ни турниров, ни клубов. Ты тут как мебель. Приехал учиться, а тебя не пускают.

– Ты расстроен за меня? Трогательно.

– Я не расстроен. Я… – он поискал слово. – Это тупо. Ты вчера на полигоне показал уровень. А тебя – в угол, к пожарному выходу.

Вчера – «мусор и сумочка». Сегодня – «это тупо». Двенадцать часов – и Волков уже пересматривает позицию. Быстрый. Импульсивный. Но не подлый.

– Волков. Правила есть правила. Я приехал за кашей, помнишь?

– Врёшь ведь.

– Конечно, вру. Но красиво.

Мимо – Артём Чернов с пятёркой. Скользнул взглядом по Кириллу, по Даниле. Молча. Пластырь на скуле блеснул.

– Он запомнил, – тихо сказал Данила, провожая его глазами. – Черновы всегда запоминают.

– Я тоже.

Первое занятие. «Основы управления Ядром», аудитория 7, корпус «Центр». Мягкий пол, поглощающие руны на стенах, тренировочные манекены вдоль периметра. Двадцать курсантов расселись полукругом.

Корнеев появился в девять ноль-ноль. Не вошёл – возник в дверном проёме, будто был частью стены, а потом перестал ею быть.

Среднего роста. Сухой. Жилистый. Седые виски, лицо, покрытое мелкими шрамами – не одним красивым, как у директора, а россыпью, как у человека, которого жизнь кусала часто и с разных сторон. Мундир – тёмный, без наград. И движения – вот что зацепило Кирилла. Каждый шаг точно на месте. Ни одного лишнего жеста. Так двигаются те, кто десятилетиями обтачивал тело в инструмент.

Ядро – ветер. Воздух вокруг куратора подрагивал еле заметно. Ранг Гром, это Кирилл определил ещё вчера из комнаты. Но вблизи – деталь, которую издалека не поймать. Ядро Корнеева было слоистым. Внешний слой – ветер, ровный, предсказуемый. А под ним – что-то ещё. Глубоко, как камень на дне озера.

Что ты прячешь, мастер?

Корнеев остановился в центре полукруга. Обвёл курсантов взглядом – по секунде на каждом. Считывал, оценивал, раскладывал по полочкам.

На Кирилле задержался на четыре.

– Имена мне не нужны, – голос негромкий, хрипловатый, из тех, что не повышаются, а понижаются. – Фамилии – тем более. Здесь вы не наследники, не отпрыски, не надежды рода. Здесь вы – Ядра. Сильные или слабые. Управляемые или нет. Остальное – шелуха.

Тишина. Двадцать аристократов, привыкших к «ваша светлость» и учтивым поклонам, молча переваривали.

– Первое упражнение. Встать. Закрыть глаза. Вытянуть из Ядра нить – тонкую, стабильную. На ладонь. Держать, пока не скажу «хватит».

Для Искры – на грани возможного. Для Пламени – рутина. Для Кирилла – как попросить пловца-олимпийца намочить палец.

Он закрыл глаза. Потянул нить. Белая, тусклая, дрожащая. Как и положено стипендиату, который еле-еле пробудился.

Играем роль. Тряси ладонью. Морщи лоб. Изображай усилие. Ты слабый, Кирилл. Ты очень, очень слабый.

Минута. Три. Пять. Рядом кто-то зашипел – нить порвалась, обожгла пальцы. Чертыхание. Где-то слева – ровный жар: Данила Волков держал на ладони язычок огня, стабильный, красивый. Напоказ.

Лера Ледовская – в другом конце. Кирилл не видел, но чувствовал: её нить была хирургически точной. Тонкая, холодная, без единого колебания. Не нить, а лезвие.

Семь минут.

– Хватит.

Нити погасли. Курсанты тяжело дышали, разминали пальцы, кто-то дул на покрасневшую ладонь.

Корнеев прошёлся вдоль полукруга. Медленно. Остановился перед Кириллом. Посмотрел на его руку.

Чистая ладонь. Ни ожога, ни красноты, ни испарины.

– Безродный.

– Да, мастер.

– Ты держал нить семь минут.

– Старался, мастер.

– Не потел. Не дрожал. Пульс – шестьдесят два удара. Ровный. Я слышу пульс, если кому интересно.

Двадцать пар глаз. Кирилл ненавидел это – ощущение мишени на стрельбище.

– Низкое давление, – сказал он. – Медицинская карта подтвердит.

– Вчера на полигоне ты разбил тренировочный манекен кинетическим ударом. Уровень – уверенное Пламя. Сегодня – еле тянешь нить Искры. Одно из двух не сходится.

Он проверяет. Публично. Двадцать свидетелей. Зачем?

– Адреналин, – ответил Кирилл. – На полигоне было весело. Здесь – нет. Ядро реагирует на эмоции. У нестабильной Искры – особенно.

– У нестабильной Искры, – повторил Корнеев. Без выражения.

Секунда. Две.

– Допустим.

Он отвернулся и пошёл дальше.

«Допустим.» Не «верю». Не «принято». «Допустим» – слово человека, который кладёт карту рубашкой вверх и ждёт, когда ты сам её перевернёшь.

Занятие шло ещё сорок минут. Корнеев работал с группой – сухо, точно, без похвалы. «Локоть.» «Дыши.» «Медленнее.» К Кириллу больше не подходил. Но тот затылком чувствовал – взгляд возвращался. Коротко, прицельно. Раз в несколько минут.

Не просто смотрит – собирает. Каждый мой жест, каждый поворот корпуса. Складывает картинку.

Занятие кончилось, курсанты потянулись к выходу. Кирилл задержался – якобы завязывал шнурок.

Когда последний вышел, в аудитории остались двое.

Корнеев стоял у окна, руки за спиной. Свет очерчивал силуэт – сухой, угловатый, как вырезанный из коры.

– Мастер Корнеев. Мне вас назначили куратором. Что это значит на практике?

– Слежу, чтобы тебя не убили. Физически или на бумаге. Провожу дополнительные занятия. Решаю, допускать ли до рейтинговых боёв.

– Когда это может произойти?

– Когда пойму, что ты готов.

– Как поймёте?

– Увижу.

Тишина. Кирилл ждал. Корнеев не добавлял.

Дзенский учитель. Ответ – тишина. Ученик – додумывай сам. В прошлой жизни у меня был такой. Мастер Ро. Тоже любил молчать. А потом бил палкой по рёбрам, если я додумывал слишком медленно.

– Спасибо, мастер.

Кирилл повернулся к двери.

– Безродный.

Остановился.

Корнеев по-прежнему стоял у окна. Не повернулся.

– У тебя интересная манера двигаться. Вес – на передней части стопы. Центр тяжести – занижен. Руки – всегда свободны. Это не привычка. Не осанка. Это боевая стойка.

Пауза. Тяжёлая.

– Очень старая боевая стойка. Я видел такую один раз в жизни. Давно.

Кирилл стоял спиной к нему и не шевелился. Мышцы вдоль позвоночника напряглись, но он не позволил этому выйти наружу.

– В приюте был кружок самообороны. Тренер – бывший армеец. Научил.

– Бывший армеец, – повторил Корнеев. – Из какой части?

– Не знаю. Он не рассказывал.

– Не рассказывал.

Молчание. Воздух в аудитории чуть дрогнул – микроколебание Ядра Корнеева. Ветер. Но не угроза, не давление. Скорее – вздох.

– Свободен, – сказал куратор.

Кирилл вышел. Закрыл дверь. Прислонился к стене в коридоре.

Итого за полтора дня. Ледовская заметила, что я не реагирую на давление Ядра. Корнеев заметил боевую стойку, пульс и отсутствие усталости. Аноним видел фиолетовый.

В прошлой жизни я десять лет скрывался от Ордена Пепла. Десять. Лет. Ни разу не спалился. А тут – полтора дня, и три человека уже на хвосте.

Либо я теряю хватку. Либо эти люди лучше, чем кто-либо, с кем я сталкивался.

Либо – и это хуже всего – кто-то намеренно сделал так, чтобы я привлёк внимание.

Последняя мысль зацепилась и не отпускала. Стипендия. «Равные Возможности». Кто её оформил? Кирилл подавал документы через фонд – безликий, государственный, с канцелярским адресом и автоматическими ответами. Фонд принял, фонд одобрил, фонд прислал конверт с направлением.

А если фонд – не фонд? Если кто-то протолкнул мою заявку? Поставил меня сюда, как фигуру на доску?

Тот, кто послал SMS?

Голова гудела. Кирилл оттолкнулся от стены и пошёл к выходу.

Остаток дня – по расписанию. Лекция по истории Великих Родов (профессор Белозёрский, сухой старик, монотонный голос – половина аудитории засыпала к двадцатой минуте). Лекция по теории стихий (мастер Игнатова, женщина с пепельными волосами и ожогом на шее – эту слушали). Обед в столовой – каша, хлеб, чай. Один стол у стены, без таблички.

Лёха Щёлков подсел, не спрашивая.

– Ты чего один сидишь?

– Наслаждаюсь тишиной.

– Понял, – сказал Лёха и тут же начал рассказывать про лекцию Белозёрского, которая его «реально зацепила, особенно про Войну Пяти Родов, ты представляешь, пятый род – Громовы – их вообще уничтожили, полностью, как такое возможно в двадцать первом веке…»