Текст книги "Безродный (СИ)"

Автор книги: Шурик Сливкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

– Сегодня ночью горела дверь комнаты 412, – сказал Корнеев наконец.

– Я видел записку коменданта.

– Комендант зафиксировал возгорание в 23:20. Пожарная сигнализация не сработала – порог срабатывания не достигнут. Огонь потух до прибытия дежурного. Повреждения – поверхностные. Источник возгорания – не установлен.

Пауза. Корнеев переместил вес с одной ноги на другую – единственное движение, микроскопическое, но Кирилл его уловил. Привычка бойца: перед важными словами – перенос центра тяжести.

– Огонь не тухнет сам, Безродный. Не такой огонь. Направленный огненный выброс – горит, пока не выгорит топливо или пока кто-то не погасит. Дерево обшивки – топливо на двадцать минут. Дежурный пришёл через семь. Огня уже не было.

Он знает. Не подозревает – знает. Вопрос: откуда? Лёха не рассказывал – я бы почувствовал. Камеры на этаже – нет, проверял в первый день.

– Кто потушил огонь? – спросил Корнеев.

– Я.

– Как?

– Одеялом.

Корнеев смотрел на него. Молча. Лицо – камень. Глаза – камень. Но где-то за каменной маской – не злость, не разочарование. Усталость. Та, которая копится годами и однажды становится частью лица.

– Одеялом, – повторил он. – Направленный огненный выброс. Температура – около восьмисот градусов, судя по степени обугливания. Ты потушил его казённым одеялом.

– Синтетика, – уточнил Кирилл. – Не горит, а плавится. Если накрыть источник…

– Безродный.

– Да, мастер.

– На твоём этаже стоит мой сенсорный контур.

Кирилл замер.

Контур. На моём этаже. Его.

Он не знал. Подозревал – после слов Корнеева о «старой боевой стойке», после того, как куратор оказался в курсе событий полигона, – но не знал наверняка. Сенсорный контур – ветряная сеть, невидимая, неосязаемая для Пламени и ниже. Гром мог поставить такой, не покидая кабинета. Паутина, которая ловит каждый всплеск Ядра на расстоянии.

Он следит за мной. С первого дня. Не из подозрения – из… чего? Заботы? Контроля? Обещания, которое дал двадцать лет назад?

– Контур чувствует колебания энергии в радиусе пятнадцати метров, – продолжил Корнеев. Он видел удивление Кирилла – едва заметное, на полсекунды, тут же погашенное – и не стал делать вид, что не видел. – Когда начался пожар, контур зафиксировал два Ядра. Одно – огненное, удалялось по коридору к лестнице. Уровень – Пламя, стихия – огонь, рисунок нечёткий, маскировка минимальная. Кто бы это ни сделал – он не профессионал.

– А второе Ядро – моё.

– Твоё. И вот тут – интересно.

Корнеев сделал шаг ближе. Не угрожающе – просто ближе. Как человек, который хочет, чтобы следующие слова не разлетелись по комнате, а легли точно в цель.

– Твоё Ядро в момент тушения выдало импульс. Короткий, мощный. Не огненный. Не ледяной. Не ветряной. Не теневой. Не световой. Не земляной.

Пауза. Тяжёлая, как гранитная крышка.

– Ни одна из шести классических стихий. Импульс – поглощающего характера. Энергия огня в радиусе двух метров от тебя перестала существовать. Не рассеялась. Не была подавлена. Исчезла. Как будто её выпили.

Тишина. Гудение рун. Где-то в трубах над потолком капала вода – мерно, тяжело.

Его контур засёк поглощение. Не цвет – характер импульса. Этого достаточно. Более чем достаточно.

Кирилл молчал.

– Я не буду спрашивать, что это было, – сказал Корнеев. – Не сейчас. Сейчас мне нужно понять другое: насколько ты контролируешь свою силу. Настоящую. Не ту, которую показываешь на занятиях.

– Зачем?

– Затем, что Рысин уехал, но вернётся. С оборудованием. И с ордером. Если к тому моменту ты не умеешь прятать то, что у тебя внутри, – никакое одеяло тебя не спасёт. И я не спасу.

Он отступил на два шага. Встал в центре зала. Ноги – на ширине плеч, руки – вдоль тела, вес – на передней части стопы. Боевая стойка. Та самая, старая.

Та, которую он узнал во мне. Которую видел «один раз в жизни, давно».

– Упражнение первое, – сказал Корнеев. – Нить. Обеими руками. Не минимум – максимум, который ты готов показать. Не потолок. Верхняя граница маскировки.

Он просит не раскрыться полностью. Он просит показать предел того, что я могу демонстрировать, не вызвав подозрений. Чтобы понять, где проходит граница.

Это – не допрос. Это – калибровка.

Он на моей стороне.

Или хочет, чтобы я так думал.

Кирилл закрыл глаза. Потянул из Ядра – не как на занятии, не тусклую дрожащую ниточку для двадцати свидетелей. Ровную, плотную, белую линию. Две нити – по одной в каждую ладонь. Стабильные, яркие. Без вибрации, без мерцания.

Сильное Пламя. Верхняя граница. Уверенное, зрелое – такое, на которое нужны годы тренировок.

– Хорошо, – сказал Корнеев. Ни удивления, ни одобрения. Констатация. – Держи. Не ослабляй.

Минута. Две. Три. Пять. Нити горели ровно. Кирилл стоял с закрытыми глазами и чувствовал, как Ядро работает – легко, ровно, на двадцати процентах от того, что мог бы выдать. Как спортивный автомобиль на первой передаче – мотор урчит, едва напрягаясь, и в этом «едва» – издевательство над дорогой.

Мог бы стоять так час. Два. Сутки, если не спать. Но это – для Корнеева. Для зрителей – дрожащая ниточка через семь минут из последних сил.

– Упражнение второе. – Голос Корнеева сместился: шаг вправо. Он двигался вокруг Кирилла – медленно, по кругу. – Раздели нити. Левая – тоньше, быстрее. Правая – толще, медленнее. Разный ритм, разная плотность. Одновременно.

Раздвоение потока. В этом мире – техника уровня Бури. Для Пламени – почти невозможно, годы практики. Для Кирилла – упражнение из первого курса прошлой жизни.

Он разделил. Левая нить истончилась, завибрировала быстрее – как струна скрипки. Правая загустела, замедлилась – как басовая нота виолончели. Два разных пульса в двух руках. Два сердца, бьющихся в разном ритме.

Корнеев остановился. Кирилл не видел – глаза закрыты, – но почувствовал: куратор замер. На секунду. Потом – тихое «гм». Это «гм» вместило больше, чем иной монолог.

– Упражнение третье. Не открывай глаза. Я атакую. Блокируй. Только блокируй – не контратакуй.

Воздух дрогнул.

Удар – ветряной, плотный, как невидимый кулак. Справа, на уровне рёбер. Кирилл ушёл влево – мягко, на полшага, – почувствовав движение Ядра Корнеева за долю секунды до самого удара. Ветер прошёл мимо, взъерошив волосы.

Второй – снизу. Восходящий поток, бьющий в ноги, выбивающий из стойки. Кирилл сместил вес назад, принял поток на подошвы – стопы скользнули по дереву, но устоял. Нити в руках дрогнули, но не погасли.

Третий – сверху и сзади одновременно. Двойной удар. Быстрый, жёсткий. На уровне сильного Пламени – такой сломал бы Искру, заставил бы Пламя покачнуться и потерять нить. Корнеев не шутил.

Кирилл принял оба. Левой рукой – отклонил верхний поток, направив его в сторону. Правой – задний, погасив инерцию встречным импульсом. Нити сорвались, но он устоял. Ни шага назад. Ни колебания центра тяжести.

Четвёртый удар – неожиданный, не ветряной. Чистая кинетика, толчок в грудь. Кирилл сделал шаг назад – единственный – и погасил инерцию. Открыл глаза.

Корнеев стоял в трёх метрах. Руки опущены. Ядро – спокойное. Лицо – камень.

Но в глазах – что-то новое. Не удивление – таких, как Корнеев, не удивишь блоком на четвёртом ударе. Подтверждение. Он сложил последний фрагмент мозаики и увидел картину, которую ожидал, но надеялся не увидеть.

– Четвёртое, – сказал он. – Атакуй.

– Мастер…

– Атакуй. Максимум, который ты готов показать. Не потолок – границу. Хочу видеть, где ты останавливаешься.

Кирилл колебался секунду. Ровно одну. Потом – атаковал.

Кинетика – белая, нейтральная, без стихийной окраски. Два удара: прямой в корпус и боковой в колено. Быстрые, чистые, с экономностью движений, которую нельзя натренировать за одну жизнь.

Корнеев заблокировал оба. Легко, без усилия – как взрослый ловит мяч ребёнка. Но глаза – сузились. На миллиметр.

– Ещё.

Комбинация из трёх ударов: финт вверх, уход вниз, подсечка. Корнеев отступил на шаг. Первый шаг, который Кирилл у него отвоевал.

– Ещё.

Четыре удара. Пять. Шесть. Кирилл двигался быстрее – быстрее, чем на полигоне, быстрее, чем позволял себе при свидетелях. Верхняя граница Пламени – та грань, за которой тело просит следующий ранг, и мышцы гудят от сдерживаемой мощности. Не Буря – нет. Но – дверь в Бурю. Ручка, за которую он мог бы потянуть в любой момент.

Корнеев блокировал. Но теперь – с усилием. Его ветер встречал кинетику Кирилла, и кинетика не ломалась – обтекала, искала щели, давила. Как вода, которая не пробивает стену, но находит трещину.

Семь. Восемь.

На девятом Кирилл провёл комбинацию, которой не было ни в одном учебнике этого мира: уход под руку, разворот, удар локтем в слепую зону – туда, где ветряной контроль Корнеева был на долю секунды слабее. Корнеев заблокировал, но – поздно. Локоть Кирилла остановился в сантиметре от его рёбер.

– Стоп.

Кирилл остановился. Отступил. Дыхание – учащённое, но ровное. Пульс – восемьдесят. Контроль – полный.

Корнеев опустил руки. Стоял, смотрел. Тишина в додзё – плотная, осязаемая. Гудение рун казалось громким, как оркестр.

Потом – выдох. Один. Тяжёлый.

– Ты – либо гений, – сказал Корнеев, – либо лжец.

Пауза.

– Гении встречаются реже.

Кирилл не ответил. Стоял босой, в сером мундире, с красными от вчерашнего огня ладонями, и ждал.

– Твоя стойка, – продолжил Корнеев. – Распределение веса, работа центра тяжести, переходы между ударами. Это не «кружок самообороны». Это система – завершённая, отточенная, с внутренней логикой. Системы такого уровня создаются десятилетиями. В этом мире я знаю четыре подобные школы. Твоя – не из них.

Потому что моя – из другого мира. Но этого ты не угадаешь, мастер. Никогда.

– Последняя комбинация, – Корнеев чуть наклонил голову. – Уход под руку с разворотом. Удар в слепую зону ветряного контроля. Ты знал, где у меня провал – и атаковал именно туда. Это не Пламя, Безродный. Пламя не читает структуру чужой защиты в реальном времени.

Переборщил. Увлёкся. Девятый удар – лишний. Восемь – ещё Пламя. Девять, с чтением структуры – уже Буря.

Мастер Ро бил бы палкой.

– Адреналин, – сказал Кирилл.

Корнеев посмотрел на него. Долго. Молча.

Потом – сел на пол. Скрестил ноги. Жест – неожиданный, человечный. Не мастер ранга Гром, а уставший мужчина шестидесяти лет, у которого болят колени и память.

– Я не буду спрашивать, где ты это взял, – сказал он. – Не буду спрашивать, кто ты. Не сегодня.

– А когда?

– Когда ты будешь готов ответить. Или когда у меня не останется выбора.

Кирилл стоял над ним – босой, серый, с ладонями, которые вчера ночью держали чужой огонь – и думал. Этот человек мог бы быть опасен. Мог бы. Но не хотел – или хотел, но не мог. Или – третье – стоял на развилке между долгом куратора и обещанием, которое дал давно. Так давно, что оно вросло в кости.

– Поджог, – сказал Кирилл. – Расследование коменданта.

– Закрыто.

– Что?

– Дело закрыто. Заключение: «Самопроизвольное возгорание электропроводки. Замена обшивки, ремонт за счёт хозфонда».

– Это не электропроводка.

– Я знаю.

– Кто-то поджёг мне дверь огненной техникой.

– Я знаю. Контур зафиксировал Ядро – огненное, уровень Пламя, маскировка слабая. Кто-то из младших Волковых, вероятнее всего. Не Данила – почерк не его.

– И вы закрыли дело.

– Расследование привлечёт внимание. Рысин уехал – но у него источники в администрации. Каждый рапорт с твоим именем попадёт к нему на стол. Каждый инцидент – повод вернуться. Тебе нужна тишина. Я её обеспечиваю.

Он прикрывает меня. Как прикрывал отца двадцать три года назад. «Считаю необходимым поддержать данную стратегию» – так он написал в характеристике Егора Громова. Та же логика. Тот же человек.

И та же стратегия – не спасла отца.

– Мастер.

– М.

– Почему вы это делаете?

– Это.

– Всё. Закрываете дело. Прикрываете. Ставите контур на мой этаж. Вызываете на закрытые тренировки. Зачем?

Корнеев молчал. Долго. Лампы гудели. Руны гудели. Пол хранил тепло босых ног.

– Потому что я обещал, – сказал он. Тихо. Не Кириллу – скорее себе. Или тому, кого в этом зале не было.

– Кому?

Корнеев поднялся с пола. Движение плавное, но в нём мелькнула скованность – левое колено, чуть медленнее правого. Старая рана, скрытая так привычно, что никто не замечает.

– Завтра – та же комната, то же время, – сказал он. Голос – снова ровный, снова мастерский, будто минутой раньше не сидел на полу с усталостью двадцати лет в глазах. – Будем работать над контролем выброса. Если тебя снова ткнут огнём – я хочу, чтобы ты мог потушить, не показав фокус с исчезновением.

– Есть.

Кирилл обулся. Пошёл к двери.

– Мастер Корнеев.

– М.

– Тот человек, которому вы обещали. Он носил фамилию Громов?

Тишина.

Кирилл стоял спиной, рука на двери, и ждал. Не оборачивался. Не давил. Просто – стоял и ждал, как ждут ответа на вопрос, от которого зависит всё остальное.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

– Свободен, – сказал Корнеев. Голос – ровный. Но что-то в нём треснуло. Тихо. Глубоко. Как лёд на реке в начале марта – незаметно глазу, но необратимо.

Кирилл открыл дверь и вышел.

Коридор нижнего уровня. Бетон, лампы в решётках, тишина. Кирилл шёл к лестнице и перебирал разговор – слово за словом, как чётки.

Он не ответил. Не подтвердил. Не опровергнул. Но молчание после слова «Громов» длилось пятнадцать секунд. Пятнадцать – и в каждой из них Корнеев, человек, контролирующий каждый вдох, – не смог заставить себя произнести «нет».

Не доказательство. Но достаточно. Пока.

Он знал моего отца. Он обещал ему. И двадцать лет – до сих пор – выполняет.

Вопрос: что он обещал? «Позаботиться о сыне»? «Защитить»? «Научить»? Или что-то другое – что-то, что он не готов произнести вслух?

Лестница. Ступеньки вверх. Свет из коридора первого этажа – после подвала казался ослепительным.

Кирилл вышел в коридор. Повернул к выходу из корпуса.

И остановился.

У стены – в пяти метрах от двери, ведущей к додзё, – стоял человек.

Чёрный мундир без единого украшения, кроме герба на лацкане: раскрытая ладонь, обвитая тенями. Знак рода Черновых. Руки скрещены на груди, спина – к стене, правая нога согнута, подошва упирается в камень. Поза – нарочито расслабленная, ленивая, но Ядро под ней – собранное, настороженное, как у кота, который щурится, но когти уже выпущены. Тени вокруг пальцев – лёгкие, привычные, ручные, как домашние змейки.

Артём Чернов.

Артём Чернов. Тот самый Артём, который устроил «неофициальную проверку» на полигоне в первый вечер. Чьё шоу Кирилл сломал кинетическим ударом – ударная волна качнула тридцать человек, а Артём стоял ближе всех. Его отбросило в стойку с оружием, скулу рассекло краем деревянного меча. Мелочь – но мелочь перед тридцатью зрителями. Не припомню, чтобы на это кто-то обратил внимания, по крайней мере никто не посмел сделать вид, видели, но боковым зрением. Для наследника рода Черновых – главы Канцелярии Особых Дел, человека, чьи агенты двадцать лет ищут выживших Громовых, племянника полковника Рысина, который вчера стоял над шкафом 9 в начищенных туфлях – такие мелочи не забываются.

На скуле новый пластырь. Третий за два дня, если Кирилл правильно считал. Рассечение от деревянного меча – ерунда, заживёт за неделю. Но Артём не прятал. Носил напоказ, как напоминание. Не себе – окружающим. Безродный сделал это. Безродный ответит. Черновы – они такие: носят обиды как ордена.

Но Артём, который стоял сейчас перед Кириллом, – был другим.

На полигоне – задиристый мальчишка с ленивой жестокостью, любящий публику и власть. Тот Артём скалился, красовался, давил Ядром и наслаждался чужим страхом. Шпана в дорогом мундире.

Этот – нет.

Этот Артём стоял тихо. Смотрел – спокойно, изучающе, без злости и без спешки. Тем особым, ленивым, рентгеновским взглядом, который Кирилл два дня назад видел у полковника Рысина, когда тот стоял над шкафом и считывал пыль на полке.

Семейный почерк. Те же глаза, та же повадка. Рысин – версия для взрослых. Артём – версия для Академии. Но суть – одна. Черновы: наблюдают, запоминают, ждут.

Тот, на полигоне, – был маска. Этот – настоящий.

Их взгляды встретились.

Артём не двигался. Не нападал, не звал свою пятёрку, не бросал оскорблений. Просто стоял – и в этом «просто» было больше угрозы, чем в любом ударе.

– Дополнительное занятие, – сказал Артём. Голос – мягкий, ровный, без мальчишеской обиды. Другой регистр. Взрослый. – У Корнеева. Один на один. В закрытом додзё с изоляцией. Для безродного стипендиата, который по правилам не имеет права на индивидуальные занятия с мастером ранга Гром.

Кирилл молчал. Стоял, руки свободно вдоль тела, вес – на передней части стопы. Не боевая стойка. Но и не расслабленность. Готовность.

– Интересно, – продолжил Артём. Оттолкнулся от стены – медленно, плавно, как человек, которому некуда спешить. – Мастер ранга Гром, ветеран трёх кампаний, личный знакомый директора – тратит личное время на Искру из приюта. Гасит расследование о поджоге, не дожидаясь выводов комиссии. Выкапывает из пыльного архива правило, которым не пользовались тридцать лет, – чтобы допустить тебя до дуэлей, если понадобится.

Шаг вперёд. Три метра между ними.

– Всё – ради безродного. Ради парня из Капотни с сумкой из «Спортмастера». – Артём склонил голову – и в этом жесте Кирилл с холодной ясностью узнал не мальчика. Род. Поколения. Кровь, которая веками охотилась на чужие тайны, вскрывала их, как хирург – нарывы, и использовала – всегда, без исключений. – Либо ты – самый талантливый сирота в истории Империи…

Два метра.

– …либо Корнеев тебя прикрывает.

Пауза. Артём улыбнулся – тонко, одними углами губ. Не злая усмешка – холодная, профессиональная, отцовская.

– Интересно – почему.

Он развернулся. Чёрный мундир, ровный шаг, тени вокруг пальцев – мягкие, ленивые, ручные. Ушёл. Не оглянулся.

Кирилл стоял в коридоре и смотрел ему вслед.

Он ждал у додзё. Знал, что я здесь. Знал, что Корнеев вызвал меня. Знал, что дело о поджоге закрыто – информация, к которой стипендиат доступа не имеет, а сын главы Канцелярии – имеет.

Артём Чернов – не обиженный мальчишка, которому я разбил скулу. Артём Чернов – наследник рода, который управляет тайной полицией Империи. И он пришёл не мстить. Он пришёл сказать: «Я вижу тебя. Я считаю ходы. И я – терпеливее, чем ты думаешь.»

Фотография отца жгла кожу через ткань мундира. SMS анонима молчало третий день. Корнеев прикрывал и не объяснял. Лера знала и ждала. Лёха молчал и боялся.

И теперь – Чернов-младший.

Пять игроков на доске. Кирилл – в центре. И количество людей, которые знают о нём слишком много, – растёт быстрее, чем он успевает строить стены.

В прошлой жизни у меня было десять лет, чтобы научиться исчезать. Здесь – три дня, и я уже на виду.

Потому что Академия – не город, не лес, не дорога. Академия – это клетка. Красивая, с библиотекой и кашей, но клетка. Здесь нельзя исчезнуть. Здесь все – рядом. Все – смотрят. Все – считают.

Он сунул руки в карманы мундира и пошёл к лестнице.

Телефон в правом кармане – молчал. Третий день. Аноним с Ядром Бури, силуэт в коридоре, SMS «Завтра», конверт с координатами – и тишина.

Ты дал мне направление – шкаф 9. Я сходил. Нашёл. Чуть не попался Рысину. А ты – молчишь.

Ждёшь. Чего-то ждёшь.

Пока станет достаточно плохо? Пока все фигуры займут свои места? Пока я пойму, что один – не справлюсь?

Он вышел из корпуса. Аллея, липы, серое небо. Сентябрьский воздух – холодный, с привкусом палой листвы и чего-то железного.

Один – не справлюсь. Это я уже понял. Вопрос – кого взять. Корнеев – знает больше, но молчит. Лера – умнее всех, но Ледовская: её лояльность – к роду, не ко мне. Лёха – верный, но слабый. Данила – сильный, но злится, и после вчерашнего спарринга видит во мне труса.

Все – неидеальные. Все – опасные.

Как и я для них.

Телефон в кармане вздрогнул. Одна короткая вибрация. SMS.

Кирилл остановился на аллее. Вытащил трубку. Экран – тусклый, зеленоватый.

Неизвестный номер. Тот самый.

Одна строка:

«Чернов-младший интересуется тобой. Это не его инициатива. Его послал отец.»

Кирилл перечитал. Медленно, по словам, как шифрограмму.

Артём стоял у додзё не потому, что сам захотел. Его прислали. Князь Чернов – глава Канцелярии – направил сына присмотреться к безродному стипендиату, которого опекает мастер ранга Гром.

Это не школьная вражда. Это – операция.

SMS мигнуло. Добавилась вторая строка – как будто отправитель дописал, подумав:

«У тебя меньше времени, чем ты думаешь. Поговорим. Крыша южного корпуса. Полночь.»

Кирилл смотрел на экран.

Ты снова зовёшь. Снова – ночью. Снова – один на один.

Это может быть ловушка. Аноним с Ядром Бури, который следит за мной с первого дня, знает про поджог, про Корнеева, про Чернова-младшего. Знает слишком много для постороннего. И теперь – приглашает на крышу.

Ловушка.

Но ловушки – единственный способ узнать, кто их ставит.

Он стёр SMS. Убрал телефон. Посмотрел на крышу южного корпуса – серый бетон, антенны, водосточные трубы. Пусто.

Через двенадцать часов – не будет.