Текст книги "Безродный (СИ)"

Автор книги: Шурик Сливкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Но не сегодня.

Он написал Лёхе:

«Пойдём. Мундир найдём. Не пей и не ешь там ничего, пока я не скажу.»

Отправил.

И спустился с крыши – в коридор, в тепло, в гул Академии, которая праздновала чемпионку и не знала, что завтра, на банкете, под музыку и тосты, кто-то нальёт в чей-то бокал «Слезу Полыни».

Глава 21: Банкет

Мундир для Лёхи нашёлся у Данилы.

– На, – Данила швырнул свёрток на кровать в 410-й. – Старый, прошлогодний, я из него вырос в плечах. Тебе будет велик, но лучше, чем твоя серая роба. Хоть на человека похож будешь.

Лёха держал красно-чёрный мундир Волковых, как держат чужую драгоценность.

– Это… с гербом рода. Мне нельзя в гербе Волковых. Я Щёлков.

– Спорешь герб. – Данила махнул рукой. – Или не спарывай. Скажешь, что ты мой оруженосец. – Он хмыкнул. – Шучу. Спори.

Кирилл сидел на подоконнике и смотрел на них двоих – на волчонка, который проиграл отцу и злился на весь мир, и на лопоухого мальчишку, который никогда не был на банкете. Странная компания. Безродный, наследник Столпа и должник Черновых. Если бы кто-то описал ему это в прошлой жизни, Рэн рассмеялся бы в лицо.

Рэн не умел смеяться. Рэн умел только выживать.

А Кирилл – учился. Медленно, криво, через подвалы и чужие мундиры с распоротыми гербами.

Банкетный зал Академии в обычные дни служил трапезной для старших курсов. На Зимний Турнир его преображали: убирали длинные столы, выкатывали круглые, стелили скатерти, зажигали рунные светильники под потолком – мягкий золотой свет, ровный, без теней. Музыканты в углу – струнный квартет, второкурсники с музыкального факультатива. Никто не знал, что в Академии есть музыкальный факультатив, но он был.

Кирилл вошёл и сразу сделал то, что делал всегда, входя в новое помещение: посчитал.

Выходы – три. Главный, служебный за музыкантами, аварийный у дальней стены. Окна – высокие, в две створки, выходят на двор. Людей – около двухсот, плотность Ядер от Искры до Грома. Преподаватели – у дальней стены, отдельным кругом. Директор Северов – в центре их круга, однорукий, прямой, с орденами; рядом – Корнеев, кора и шрамы.

И в дальнем углу, у служебного выхода, – двое в гражданском. Те же. Канцелярия не уходит даже на праздник.

Кирилл отметил всё за три секунды. Профессиональная деформация. Деформация выживания.

– Расслабься, – сказала Лера, появляясь сбоку. Бело-синее платье вместо мундира, волосы распущены – впервые Кирилл видел их распущенными, светлые, до плеч. Без хвоста, без фарфоровой маски лицо казалось моложе. Человечнее. – Ты считаешь выходы. Я вижу по глазам.

– Привычка.

– Плохая привычка для банкета. – Она взяла с подноса проходящего официанта бокал – морс, не вино, первокурсникам вина не наливали. Протянула второй Кириллу. – Держи.

Кирилл не взял.

– Спасибо. Я воздержусь.

Лера посмотрела на него. На бокал в своей руке. На его руку, не потянувшуюся навстречу.

– Ты думаешь, я тебя отравлю.

– Я думаю, что не пью того, чего не открывал сам.

– Разумно. – Она не обиделась. Поставила второй бокал обратно на поднос. – И параноидально. Хотя в твоём случае паранойя – это, кажется, форма здравого смысла.

Они отошли к окну. Музыка, гул голосов, звон бокалов. Артём Чернов сидел за дальним столом со своей пятёркой – тихий, непривычно тихий, ковырял вилкой в тарелке. Данила обнаружился у стола с закусками, где громко спорил с кем-то о технике «Волчьей Пасти», размахивая куриной ножкой. Лёха в великоватом мундире со споротым гербом жался к стене, не зная, куда деть руки, и Марго – в простом тёмном платье, тихая, незаметная – что-то ему говорила, и Лёха кивал, благодарный за то, что хоть кто-то с ним разговаривает.

Команда. Хотя ещё не команда. Пять человек, которых Кирилл не выбирал, но которые почему-то оказались рядом.

Один из них – крот.

– Выйдем на балкон, – сказала Лера. – Здесь душно.

Балкон выходил во внутренний двор. Снег перестал. Небо расчистилось – впервые за неделю, – и над Москвой стояли звёзды, редкие, зимние, колючие. Холод обнял сразу, забрался под мундир. Лера накинула на плечи бело-синюю шаль, и иней не нарастал вокруг неё – она его придерживала, как придерживают дыхание.

Внизу горели фонари. Двор был пуст. Музыка из зала доносилась приглушённо, как сквозь воду.

Они стояли молча. Долго. Кирилл ждал – Лера привела его сюда не подышать. Ледовские ничего не делают просто так.

– Моя мать умерла, когда мне было шесть, – сказала Лера.

Кирилл не повернулся. Понял: если повернётся, она замолчит. Такие вещи говорят в темноту, не в лицо.

– Лёд, – продолжила она. – Стихия Ледовских. Сильная, чистая, родовая. Мать была сильнее отца – её называли лучшей за три поколения. И она… перемёрзла. Так это называется. Когда контроль уходит, и стихия замораживает не мир, а носителя. Изнутри. Я помню – её руки. Под конец они были как стекло. Прозрачные. Я трогала их и не могла согреть. – Пауза. – Мне было шесть. Я думала, если буду держать достаточно крепко, она оттает.

Снег под фонарями. Звёзды. Музыка сквозь воду.

– Отец после этого изменился, – сказала Лера. – Он всегда был холодным – Ледовские все холодные, это профессиональное. Но после матери он стал… выверенным. Каждое слово – расчёт. Каждый шаг – ход. И я стала ходом. Не дочерью – фигурой. «Идеальная Ледовская»: контроль, расчёт, лёд. Меня учили не чувствовать, потому что чувство – это перемёрзнуть. Это умереть, как мать. Прозрачными руками.

Она наконец повернулась. Лицо без маски. Кирилл впервые видел его настоящим – не фарфор, не лёд, а лицо девочки, которая в шесть лет грела стеклянные руки мёртвой матери.

– Иногда, – сказала Лера, – я хочу просто не считать. Один раз. Один вечер. Не просчитывать каждого человека, каждый разговор, каждый ход на десять шагов вперёд. Просто – быть. Как все. Как Волков, который орёт о куриной ножке. Как твой Лёха, который радуется чужому мундиру. – Голос дрогнул, едва-едва, под скулой. – Но я не умею. Меня отучили. И я смотрю на тебя, Громов, и думаю: вот ещё один, кто разучился. Кто считает выходы на банкете. Мы с тобой – два человека, которых научили не жить, а выживать. И мне страшно, что это всё, что у нас есть.

Кирилл смотрел на неё.

И впервые за две жизни почувствовал, как трещит стена. Не фиолетовая трещина в Ядре – другая. Та, которую он строил тридцать четыре года, кирпич за кирпичом, после клинка в спину. Стена, за которой не было никого, кому он позволил бы войти.

Лера стояла перед ним, выложив наружу самое мягкое, что у неё было, – и ждала. Не игры. Не хода. Правды.

И Кирилл – почти. Почти сказал.

Я не тот, кем ты меня считаешь. Я не безродный. Я даже не семнадцатилетний. Внутри этого тела – тридцать четыре года, две жизни, чужой мир, который ты не можешь вообразить. Я Громов. Кирилл Громов, последний – или предпоследний – Пятого Рода. И я тоже устал считать. Я тоже хочу один вечер просто быть. С тобой. Здесь, под этими звёздами, которых я не видел в той жизни ни разу, потому что в той жизни я смотрел только под ноги и за спину.

Он открыл рот.

И мир качнулся.

Не двор. Не балкон. Внутри. Ядро дёрнулось – резко, неправильно, будто кто-то выдернул из него опору. Жар разлился по горлу, спустился в грудь, и Кирилл понял за долю секунды, как понимал всё, – это не резонанс. Не седьмой канал. Это —

– Кирилл? – Лера схватила его за локоть. – Ты белый. Что с тобой?

Яд.

Бокал. Он не пил из бокала. Он отказался. Но —

Закуски. Стол с закусками. Он съел что-то полчаса назад – машинально, не думая, кусок хлеба, потому что Лёха протянул, потому что Лёха всегда протягивает хлеб, потому что хлеб от Лёхи был единственным, чему Кирилл за месяц позволил себе доверять не глядя.

Хлеб.

Седьмой канал вспыхнул – не по его воле, против воли, выворачиваясь, как от чужой стихии, только чужой стихии не было, был яд, разъедающий контроль, растворяющий те три слоя дисциплины, которые он держал семнадцать лет.

– «Слеза Полыни», – выдохнул Кирилл. Сам не зная откуда – тело знало, Ядро знало, эта горечь под языком была из прошлой жизни, из чужого мира, где травили так же изобретательно. – Алхимия. Чёрная.

– Что? – Лера держала его, не давая упасть. – Кирилл, какая полынь, что ты…

Он не ответил. Не мог. Жар поднялся к лицу, и Кирилл почувствовал, как под кожей, на запястьях, на шее, расползается то, что Марго гасила каждое утро по миллиметру.

Фиолетовый.

Не слой. Не трещинка под мундиром. Сеть. Молнии. Расходящиеся по рукам, по горлу, к скулам – наружу, при свете рунных светильников, под звуки струнного квартета, на глазах у двухсот человек, трёх судей, директора-Грома, куратора и двоих в гражданском у служебного выхода.

Лера смотрела на его лицо. На фиолетовые молнии, проступающие сквозь кожу.

И не отпустила локоть.

– Марго, – сказала она. Ровно. Громко. На весь зал, перекрывая музыку. – МАРГО!

Музыка оборвалась.

Глава 22: Слеза Полыни

Зал увидел.

Двести человек, повернувшихся на крик Леры, увидели одно и то же: безродного стипендиата, которого никто всерьёз не замечал весь семестр, – стоящего у балконной двери, белого, с фиолетовыми молниями, ползущими из-под воротника к подбородку, по запястьям, по тыльной стороне ладоней. Свет рунных светильников делал цвет неестественным, ядовитым, чужим.

Тишина. Та особая тишина, которая бывает за секунду до того, как двести человек одновременно вдохнут.

Потом – вдохнули. И зашумели.

– Что это с ним?

– Фиолетовый? Это что вообще за…

– Аномальная стихия, я слышал, у него с самого…

– Это запрещённое. Я видел в учебнике. Это…

Кирилл слышал голоса как сквозь толщу воды. Ядро рвалось из-под контроля – семнадцать лет дисциплины, три слоя воли, и яд растворял их, как кислота растворяет сталь, медленно, неотвратимо. Седьмой канал распахнулся, и через него хлестало – не наружу, внутрь, пожирая, выворачивая.

Слеза Полыни. Тело помнило её из прошлой жизни. Не убивает сразу. Убивает контроль. Заставляет Ядро гореть, пока носитель не сорвётся – или не сгорит изнутри, как мать Леры, прозрачными руками.

Только Кирилл сгорал не льдом. Фиолетовым.

Ноги подломились. Лера держала, но Лера – не Столп, она не могла удержать падающего на одной воле. Кирилл оседал на пол, и фиолетовый расползался, и где-то на краю гаснущего сознания он отметил, холодно, профессионально, последней работающей частью разума:

Меня раскрыли. Полностью. При всех. Это и был план. Никита предупреждал. Отравить, чтобы сорвать Ядро, чтобы фиолетовый прорвал наружу при свидетелях, чтобы взяли – законно, под предлогом аномалии.

Сработало.

– РАЗОЙДИТЕСЬ! – Голос Данилы. Волк прорвался сквозь толпу, расталкивая людей плечами, как ледокол колет лёд. Жар от его Ядра ударил волной, и любопытные отшатнулись. – Назад! Все назад! Дайте целителю пройти!

Марго была уже рядом. Возникла из ниоткуда – тихая, незаметная, она умела двигаться сквозь толпу так, что её не видели, пока она не оказывалась вплотную. Опустилась на колени рядом с Кириллом. Руки – на его грудь, на горло, золотисто-лавандовый свет потёк с ладоней.

– Слеза Полыни, – сказала она. Не вопрос – диагноз. Каштановые глаза сузились, золотые крапинки вспыхнули. – Алхимический. Чёрный синтез. Он не убивает Ядро, он его расшатывает. – Она работала быстро, руки летали над телом Кирилла, нащупывая каналы, перекрывая, гася. – Кто-то очень хорошо знал, что делает. Это не «отравить насмерть». Это «вскрыть». Заставить показать то, что прячешь.

– Можешь остановить? – Лера, с другой стороны, всё ещё держала локоть.

– Яд – да. Фиолетовый – нет. Не здесь, не сейчас, не при двухстах свидетелях. – Марго стиснула зубы. – Слишком поздно гасить незаметно. Они уже увидели. – Она подняла голову, обвела взглядом зал, толпу, лица. И повысила голос – резко, командно, совсем не похоже на тихую девочку-целительницу: – Это токсическая реакция! Аллергический ответ нестабильного Ядра на алхимический токсин! Хроматическая деформация – побочный эффект отравления! Я целитель рода Златовых, я знаю, что говорю!

Зал заколебался. «Токсическая реакция» звучало успокаивающе, по-медицински, не страшно. Половина поверила. Половина – нет.

И в эту половину входили двое в гражданском у служебного выхода.

Кирилл, проваливаясь в темноту, увидел, как один из них достал телефон. Спокойно. Без спешки. Набрал номер. Поднёс к уху.

Докладывает. Прямо сейчас. Рысину. Или выше.

Сработало.

Корнеев пробивался сквозь толпу с дальней стороны – медленно, потому что вокруг директора Северова сразу образовалась воронка внимания, и Корнеев двигался против течения. Его лицо – кора и шрамы – было нечитаемо, но Кирилл, гаснущий, успел поймать его взгляд. И в этом взгляде было то, чего Кирилл не видел у куратора никогда: не спокойствие мастера, не отстранённость судьи.

Страх.

Корнеев понял всё мгновенно. Понял, что прикрытие рухнуло. Что «поздний скачок», «нестабильная Искра», вся аккуратная легенда, которую они строили месяцами, – разлетелась за тридцать секунд от одного бокала. Нет. От одного куска хлеба.

Хлеб.

Кирилл цеплялся за эту мысль, проваливаясь. Я съел хлеб. Лёха протянул. Лёха всегда протягивает. Единственное, чему я позволил доверять не глядя.

Лёха.

Нет. Не думать. Не сейчас. Нет доказательств. Может, хлеб был чист, а яд – в воздухе, на руке Леры, на бокале, которого он не пил, на чём угодно. Чернов травит изобретательно. Не обязательно через Лёху.

Но мысль уже легла. Кирпич в стену. И стена называлась: доверять нельзя никому.

Толпа гудела. Марго работала. Лера держала. Данила стоял стеной. Фиолетовый медленно – миллиметр за болезненным миллиметром – отступал под золотым светом, но Ядро ещё горело, ещё рвалось, и сознание уходило.

Последнее, что увидел Кирилл, – не Марго, не Леру, не Данилу.

В дверях зала, у главного входа, стоял человек в капюшоне. Никита. Появился из ниоткуда – фазовый сдвиг, сквозь стену, сквозь толпу. Он смотрел на брата, лежащего на полу в фиолетовых молниях, и на его лице не было страха. Не было даже привычной насмешки.

Была ярость.

Чистая, белая, страшная. Ярость человека, которого предупреждали, которого не послушали, и который теперь смотрел, как сбывается худшее. Ярость старшего брата, опоздавшего на полшага.

Никита поднял руку. Тронул запястье. И на его коже – открыто, не скрывая, у всех на виду, – вспыхнул фиолетовый. Яркий. Зеркальный к фиолетовому Кирилла.

Резонанс.

Через весь зал – двадцать метров, больше предела, но яд расшатал каналы, и резонанс пробил дистанцию – Ядро Кирилла откликнулось на Ядро брата. Вспышка. Боль. Свет – фиолетовый, на двоих, на двух концах зала, как два полюса одной молнии.

Кто-то закричал.

И темнота наконец сомкнулась.

Последняя мысль – не страх, не боль. Холодная, ясная, профессиональная, как всё, чем он жил две жизни:

Теперь знают все. И теперь – началось по-настоящему.

Чернота.

– …пульс семьдесят, падает. Каналы перегружены. Седьмой – на пределе, я держу, но он сопротивляется даже без сознания, тело само не хочет открываться. Хорошая дисциплина. Даже в отключке – дисциплина…

Голос Марго. Издалека. Сквозь воду.

– …сколько он продержится?

Корнеев.

– …не знаю. Яд я вытяну за сутки. Фиолетовый – дольше. Он набрал слоёв за один вечер больше, чем за весь семестр. Стресс, резонанс, яд – всё разом. Я работаю на пределе. Если кто-то войдёт сюда с проверкой в ближайшие три дня – я не смогу спрятать. Ничего не смогу спрятать.

Пауза.

– Никто не войдёт. – Голос Корнеева. Низкий, плотный, как сам Корнеев. – Я ставлю контур. Личный. Через него пройдут четверо. Ты, я, Волков, Ледовская. Больше – никто. Ни комендант, ни директор, ни Канцелярия. Никто.

– А пятый?

Тишина.

– Какой пятый? – спросил Корнеев.

– Тот, что приходит через окно. – Голос Марго – ровный, без удивления. – Я видела его прошлой ночью. Сидел у кровати. Лицо – как у Кирилла, только старше и со шрамом. Я не задавала вопросов. Но он приходит. И контур его не остановит – он проходит сквозь стены.

Долгая пауза.

– Пусть приходит, – сказал Корнеев наконец. Тяжело. – Если он то, что я думаю, – контур ему всё равно не помеха. А если он враг – он бы уже убил Кирилла во сне.

– Он не враг, – сказала Марго. – Я читала его Ядро, когда он сидел рядом. Та же стихия, что у Кирилла. Та же кровь. – Пауза. – Завтра будет результат полного анализа. Материнская линия. Я почти закончила. И, Корнеев… – голос дрогнул, впервые, – вам это не понравится.

Темнота. Голоса утонули.

И Кирилл Громов провалился глубже, чем сон, – туда, где не было ни фиолетового, ни яда, ни масок. Туда, где впервые за обе жизни ему не снился огонь.

Снился – снег. Тихий, белый, бесконечный. И две фигуры на крыше, в трёх метрах друг от друга. Брат и брат. Слишком близко, чтобы не сгореть. Слишком далеко, чтобы согреться.

Глава 23: Три дня

Кирилл не приходил в себя трое суток.

Для него этих трёх суток не существовало – была только темнота, в которой иногда всплывали голоса, обрывки, лица, и снова уходили под воду. Но мир снаружи не останавливался. Мир снаружи эти три дня держал оборону.

Закрытая палата медблока. Без окон в коридор, с одним окном во двор – пятый этаж, высоко. Кровать. Капельница с целительским составом. И – контур.

Корнеев поставил его в первую же ночь. Не учебный, не стандартный – личный, тот, что ставят на собственное жилище мастера ранга Гром. Рунная сетка по периметру палаты, привязанная к Ядру самого Корнеева, считывающая Ядро каждого, кто касался двери. Четыре подписи в допуске: Корнеев, Златова, Волков, Ледовская. Пятая – не вносилась, потому что пятый входил не через дверь.

Комендант пришёл на второй час. Контур не пустил. Комендант возмутился. Корнеев вышел в коридор, сказал коменданту три слова, и комендант ушёл и больше не приходил.

Преподаватель Белозёрский, читавший историю, пришёл «справиться о здоровье курсанта». Контур не пустил. Белозёрский постоял, посмотрел сквозь стекло двери на фиолетовые отблески, играющие на коже лежащего мальчишки, и ушёл – слишком быстро, слишком молча. Корнеев проводил его взглядом и сделал в памяти пометку.

Двое в гражданском не приходили. Канцелярия не ломится в двери. Канцелярия ждёт. Канцелярия пишет рапорты.

Данила дежурил у двери. Не каждую ночь – все ночи. Притащил стул из аудитории, сел, скрестил руки и сидел, как пограничный столб. Когда любопытные первокурсники подходили подсмотреть на «фиолетового безродного», Данила вставал, и жар его Ядра – Пламя на границе с Бурей – выкатывался в коридор волной, и любопытные вспоминали, что у них срочные дела.

– Ты не обязан, – сказала ему Лера на вторую ночь, найдя его на посту.

– Обязан, – ответил Данила. – Он за меня встал, когда Артём гонял новичков. Он мне руку перевязывал, когда я разбил костяшки о стену. Он… – Данила запнулся. – Он поддался мне в полуфинале, чтобы я выиграл при отце. Я знаю. Я не дурак. Не знаю почему – но он это сделал для меня. – Он посмотрел на дверь, за которой лежал Кирилл. – Волковы не оставляют своих. А он мой. Несмотря на всё. Несмотря на то, что он, оказывается, кто-то совсем другой.

Лера села на пол рядом со стулом. Бело-синяя, прямая, в коридорной полутьме.

– Ты не спрашиваешь, кто он на самом деле.

– А ты знаешь?

– Догадываюсь. – Лера смотрела в стену. – Фиолетовая стихия. Поглощение. Изъятые из библиотеки книги. Куратор, который знал его отца. Имя «Громов», которое он не произносит, но которое висит над ним, как дым. – Она помолчала. – Пятый Род. Тот, которого уничтожили двадцать лет назад. «Мятеж, подавленный объединёнными силами Четырёх Родов». Так пишут в учебнике. Так рассказывает Белозёрский. – Пауза. – Мой отец был одним из тех Четырёх.

Данила медленно повернул голову.

– Ледовские участвовали в уничтожении Громовых?

– Все четыре участвовали. Волковы, Ледовские, Златовы, Черновы. – Лера говорила ровно, но руки сжались в кулаки на коленях. – Твой отец, Данила. И мой. Двадцать лет назад. – Она подняла на него глаза. – Мы с тобой сидим под дверью человека, чью семью убили наши отцы. И охраняем его. От людей, которых послали наши отцы.

Тишина в коридоре. Капельница за дверью капала – тихо, мерно.

– Тогда хорошо, – сказал Данила наконец, – что мы не наши отцы.

Лера приходила дважды.

Не дежурила – Ледовские не дежурят, это не их роль. Но дважды она вошла в палату, прошла сквозь контур (её подпись была в допуске), села на край стула у кровати и просто – была. Не говорила. Смотрела на лицо Кирилла, по которому медленно, миллиметр за миллиметром, отступали фиолетовые молнии под золотым светом, который Марго не выключала ни на минуту.

В первый раз она просидела двадцать минут и ушла, не сказав ни слова.

Во второй – наклонилась к самому его уху и сказала очень тихо, так, что не услышала даже Марго в углу:

– Ты хотел мне что-то сказать на балконе. Я видела. Ты открыл рот – и тебя отравили. – Пауза. – Договоришь. Когда очнёшься. Я подожду.

И ушла. Иней не нарастал там, где она сидела. Она держала его, как держала всё, – на воле.

Никита приходил каждую ночь.

Через окно. Пятый этаж, гладкая стена – но для человека, способного на долю секунды стать нематериальным, стены не существовало. Он проступал из стекла, как проступают из воды, садился на подоконник, смотрел на брата.

Марго работала ночами – её целительская техника требовала тишины, темноты, сосредоточенности. Она видела Никиту каждую ночь. И каждую ночь молчала.

На третью ночь не выдержала.

– Ты мог бы помочь, – сказала она, не отрывая ладоней от груди Кирилла. – Ты – той же крови. Той же стихии. Если бы ты вложил Ядро в гашение – резонанс, обратный знак, – мы вытянули бы фиолетовый вдвое быстрее.

– Резонанс не гасит, – ответил Никита. Тихо, глядя на брата. – Резонанс умножает. Если я вложу Ядро рядом с ним – фиолетового станет вдвое больше, не вдвое меньше. Козырев писал об этом. Твой дед. – Он посмотрел на Марго. – Ты внучка Якова Козырева. Я знаю. Отец работал с ним. Втроём – твой дед, мой отец и человек в халате на старой фотографии – они изучали Нулевую стихию. «Втроём выстоим. Поодиночке сгорим». – Он усмехнулся, без веселья. – Сгорели поодиночке. Все трое.

Марго не ответила. Свет дрогнул в её ладонях.

– Завтра результат, – сказала она наконец. – Полный. Материнская линия.

– Я знаю, что ты найдёшь. – Никита встал с подоконника. – И знаю, что Корнеев сядет, когда услышит. Он привык думать, что знал моего отца. Он не знал. Никто не знал Егора Громова до конца. – Он шагнул к окну, к стеклу. – Передай младшему, когда очнётся: я был прав. Его отравили, чтобы вскрыть. План сработал. Теперь он голый. И теперь – поздно прятаться. Теперь остаётся только одно.

– Что?

Никита проступил в стекло – наполовину, силуэт истончился.

– Стать сильнее тех, кто хочет его смерти. – И исчез. – Быстро.

Утро третьего дня.

Марго закончила анализ в шесть. Работала всю ночь – клетка за клеткой, целительской техникой читая то, что обычная лаборатория прочла бы машиной, но грубее, без той глубины, которую давали руки целителя рода Златовых.

Она вышла из своей каморки бледная, с тёмными кругами под глазами, держа в руках лист с мелкими пометками.

В палате – трое. Корнеев у окна, руки за спиной. Лера на стуле у кровати. Данила у двери, привалившись к косяку, не спавший третью ночь.

Кирилл – на кровати. Без сознания. Фиолетовый почти ушёл – только слабые тени под кожей, на запястьях, у горла. Лицо спокойное. Впервые за три дня – спокойное.

– Готово, – сказала Марго.

Все повернулись.

– Результат – положительный. – Она говорила ровно, по-врачебному, гася в голосе то, что рвалось наружу. – Серов Никита и Кирилл – кровные родственники. Братья. Одна отцовская линия. Совпадение по мужской хромосоме полное, ошибки нет. Они оба – сыновья Егора Громова.

Корнеев кивнул. Медленно. Будто давно знал, но всё равно – кивнул, как кивают на похоронах.

– Но это не всё, – сказала Марго.

Тишина.

– Я считала материнскую линию отдельно. Целительская техника позволяет читать обе. И там… – Она опустила взгляд на лист. Подняла снова. – Материнские линии – разные. Совсем. Не дальнее родство, не двоюродное – никакого. Кирилл и Никита – братья по отцу. Но матери у них – разные женщины. Не одна. Две.

Корнеев не пошевелился. Стоял у окна, спиной к свету, силуэт – чёрный на сером декабрьском утре.

– Две женщины, – повторил он. Тихо. – У Егора.

– Да.

– Жена Егора – Анна Громова. – Корнеев говорил медленно, будто складывал кубики, которые не складывались. – Я знал её. Знал двадцать лет назад. Лёд Ледовских – она была из боковой ветви Ледовских, до брака. Мать Кирилла. Я держал Кирилла на руках, когда ему было полгода. Анна была одна. Один ребёнок. Один сын. – Он замолчал. Потом, ещё тише: – Я не знал о втором.

– Никита старше, – сказала Марго. – По костной структуре, по Ядру – года на три-четыре. Значит, он родился раньше Кирилла. Раньше брака с Анной? Или – параллельно?

Корнеев медленно повернулся. И на его лице – коре, изрезанной мелкими шрамами, – было то, чего никто из них не видел никогда. Растерянность. Старого мастера, который вдруг понял, что человек, которого он считал братом, всю жизнь хранил от него тайну.

– У Егора была вторая семья, – сказал Корнеев. – Вторая женщина. Второй сын. И он мне не сказал. Двадцать лет дружбы – и не сказал. – Он опустился на стул у стены. Медленно, как садятся старики. Будто из него вынули стержень. – Зачем? Почему? От меня? Я бы… я бы защитил их. Обоих. Я вывез Кирилла из горящего поместья на собственных руках, я спрятал его в приюте, я двадцать лет ждал, пока он подрастёт, чтобы… – Он осёкся. – А второго вывозил кто-то другой. Не я. Кто-то, кому Егор доверял больше, чем мне.

– Или, – тихо сказала Лера, – кто-то, кого Егор боялся меньше.

Корнеев посмотрел на неё.

– Что ты имеешь в виду, девочка?

– Я имею в виду, – Лера говорила осторожно, как говорят с заряженным оружием, – что человек прячет вторую семью не от друзей. От друзей прячут любовницу, стыд, ошибку. Вторую семью с ребёнком прячут от врагов. И прячут так, чтобы один не знал о другом. Чтобы, если придут за одним, второй уцелел. – Она посмотрела на Кирилла, спящего. На фиолетовые тени под его кожей. – Двоих детей. По отдельности. Разными людьми. В разные места. Это не паника, мастер Корнеев. Это план. Холодный, продуманный план человека, который знал, что за ним придут. И готовился к этому заранее.

Тишина в палате. Капельница капала.

– План на что? – спросил Данила от двери. Хрипло, не выспавшийся.

Никто не ответил сразу.

Потом Корнеев – тихо, глядя на спящего Кирилла, на последнего сына Анны, на брата неизвестного второго мальчика, которого вывез неизвестный человек:

– На возвращение. – Он встал. Стержень вернулся в спину – медленно, через усилие. – Егор знал, что Громовых уничтожат. И спрятал не наследников. Спрятал – оружие. Двоих. По отдельности. Чтобы однажды они выросли, нашли друг друга – и вернулись. – Он подошёл к кровати. Посмотрел на лицо мальчика, которое держал на руках двадцать лет назад. – Ты не сирота, Кирилл Громов. Ты – отложенный ход. И твой отец сделал тебя задолго до того, как ты родился.

Кирилл спал.

И на четвёртое утро – открыл глаза.