Текст книги "Безродный (СИ)"

Автор книги: Шурик Сливкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Он спровоцировал – и я повёлся. Как собака на кусок мяса.

Их взгляды встретились. Через весь зал. Через сорок человек, которые сидели и не понимали, что только что произошло.

Артём улыбнулся.

Тонко. Одними углами губ. Не злая усмешка – профессиональная, холодная, отцовская. Улыбка шахматиста, который поставил мат и позволяет противнику увидеть доску.

Потом – развернулся и вышел. Чёрный мундир, ровный шаг. Не оглянулся.

Красный огонёк камеры мигал.

На записи – безродный стипендиат бьёт представителя рода Черновых. Без провокации – с точки зрения камеры. Потому что подножка – это слово против слова. А удар в лицо – это видео. Чёткое, с датой и временем, в формате, который примет любая комиссия.

Завтра – рапорт. Комиссия. Требование дуэли или отчисления. Черновы получат юридическое оружие, а Кирилл – клеймо агрессора.

И всё – потому что я увидел девочку в луже компота и перестал считать.

Данила Волков – через два стола – смотрел на Кирилла. Потом – на камеру. Потом – на дверь, в которую вышел Артём. И на лице наследника Волковых – медленно, как рассвет сквозь облака, – проступало понимание. Не того, что случилось, – того, зачем.

В дальнем углу – Лера. Чай – нетронутый, учебник – закрытый. Смотрела на Кирилла. И в её взгляде – впервые за все эти дни – не расчёт, не анализ, не холодная каталогизация фактов.

Что-то другое. Что-то, для чего у Ледовских не было подходящего слова, потому что оно слишком тёплое для их словаря.

Кирилл опустил глаза в тарелку. Рагу. Хлеб. Чай. Красный огонёк мигал над дверью.

Белозёрский сегодня сказал: «Громовы были уничтожены, потому что представляли угрозу порядку.»

Один удар в столовой. Безродный против Чернова. Угроза порядку.

Та же логика. Те же последствия.

Двадцать лет назад – уничтожили род. Сейчас – уничтожат меня. Если я не стану умнее.

Вопрос: достаточно ли я умён?

Вопрос: успею ли поумнеть?

Красный огонёк мигал.

Завтра – буря.

Глава 7: Правило 12-бис

Повестка лежала под дверью.

Кирилл нашёл её утром – белый конверт с гербом Академии, запечатанный сургучом. Официальный, тяжёлый, из тех конвертов, которые не приносят хороших новостей. Он поднял его, не торопясь, взвесил в руке – граммов пятьдесят, плотная бумага, – и вскрыл.

«Курсанту Безродному К. – явиться в зал Совета Академии (корпус „Центр", второй этаж, кабинет 201) к 10:00 для рассмотрения дисциплинарного инцидента от [дата]. Присутствие обязательно. Директор Академии генерал-лейтенант Северов.»

Под подписью Северова – вторая, мельче: «Основание: жалоба рода Черновых, рег. № 447-Д, „О нападении на представителя Великого Рода"».

Четыреста сорок семь. У них даже номер есть. Регистрационный. Бюрократия зла – самый надёжный вид зла, потому что у него есть входящий номер и печать.

Кирилл положил повестку на стол. Сел на кровать. Посмотрел на часы – 7:12.

Два часа сорок восемь минут.

Итак. Жалоба подана. Запись с камеры – у администрации. На записи – безродный стипендиат бьёт представителя рода Черновых. Без видимой провокации. Один удар. Кровь из носа. Пятьдесят свидетелей.

Варианты развития. Первый: отчисление. Самый вероятный. Стипендиат, нарушивший дисциплину и напавший на аристократа, – вылетает без права восстановления. Быстро, чисто, без скандала.

Второй: передача дела в Канцелярию. Хуже. Рысин получит повод вернуться. «Безродный с аномальным Ядром проявляет агрессию» – идеальный предлог для принудительного обследования.

Третий: дуэль. По правилам Академии, оскорблённая сторона может потребовать сатисфакции. Но стипендиат не имеет права на дуэль. Тупик.

Или не тупик. Потому что Артём – не дурак. Артём – стратег, который спланировал подставу в столовой, чтобы получить именно этот результат. Он хотел, чтобы я ударил. Хотел камеру. Хотел жалобу.

Вопрос: зачем? Если цель – отчисление, проще было бы просто давить через администрацию без подставы. Но он выстроил спектакль. Зачем?

Потому что цель – не отчисление. Цель – дуэль.

На арене – легально, при свидетелях, с разрешения администрации – Артём сможет атаковать меня в полную силу. И смотреть. Как я двигаюсь, как реагирую, какие техники использую. Проверка, которую Рысин не довёл до конца.

Отец послал его. Князь Чернов. Глава Канцелярии Особых Дел, человек, который двадцать лет ищет выживших Громовых.

Дуэль – не наказание. Дуэль – рентген.

Кирилл встал. Умылся. Надел испорченный мундир – рукава заправлены, подкладка скрыта, воротник поднят. Масляное пятно – не исчезло, но побледнело после ночной стирки хозяйственным мылом.

Красавец. Просто обложка журнала «Нищета и стиль».

Завтрак он пропустил. Аппетита не было. Вместо столовой – аллея, скамейка под липой, утренний воздух. Сентябрь. Жёлтые листья на сером граните. Где-то за корпусами кричали вороны – хрипло, сердито, будто спорили о чём-то важном.

Лёха нашёл его в 7:40.

– Ты не в столовой, – сказал он, садясь рядом. – Ты всегда в столовой.

– Сегодня – нет.

– Из-за вчерашнего?

Кирилл посмотрел на него. Лёха – в очках, лопоухий, с пятнышком на щеке (капнул за завтраком). В руках – два куска хлеба, завёрнутые в салфетку.

– Принёс тебе, – сказал Лёха. – Подумал, что ты не придёшь. Ну и… вот.

Он протянул хлеб. Кирилл взял. Откусил. Обычный, казённый, чуть чёрствый.

Этот парень вынес мне хлеб из столовой. Пока полкурса обсуждает, как безродный подписал себе приговор, Щёлков, Искра на троечку, идёт с хлебом в салфетке.

– Спасибо, Лёх.

– Не за что. – Он помолчал. – Все говорят, что тебя отчислят.

– Возможно.

– А ты?

– А я ем хлеб.

Лёха посмотрел на него – долго, серьёзно, без обычной суетливости.

– Ты не жалеешь, – сказал он. Не вопрос. – Ты ударил этого гада, и ты не жалеешь.

– Нет.

– Почему?

Кирилл жевал хлеб. Смотрел на ворон, которые ссорились на крыше южного корпуса. Где-то там, на парапете, – монета. Птица с молнией в когтях.

– Потому что есть вещи, за которые стоит заплатить, – сказал он. – Даже если цена – дерьмовая.

Лёха кивнул. Не спорил. Не утешал. Просто – кивнул. И сидел рядом, пока Кирилл не доел хлеб.

9:56. Корпус «Центр», второй этаж. Кабинет 201 – зал Совета.

Двустворчатая дверь, тёмный дуб, латунные ручки. Над дверью – герб Академии: щит с мечом и раскрытой книгой. Рядом – скамья для ожидания, жёсткая, без подушки. На скамье – Кирилл. Один.

В коридоре – тишина. Занятия идут, курсанты на парах. Только шаги – далёкие, мерные – охранника на этаже.

Дверь открылась. Секретарь – молодой, в мундире с нашивкой административной службы.

– Безродный? Заходите.

Зал Совета – длинная комната с овальным столом из тёмного дерева. Высокие окна, тяжёлые шторы, портреты на стенах. За столом – четверо.

Директор Северов – во главе. Однорукий, шрам через висок, ранг Гром. Сегодня – в полном мундире, с орденами. Лицо – каменное, официальное. Ядро – тяжёлое, земляное, давит на комнату, как атмосферное давление перед грозой.

Справа от него – женщина, которую Кирилл видел впервые. Лет сорока пяти, строгий костюм, волосы собраны в узел. Тонкие губы, острый подбородок, глаза – серые, цепкие. Нашивка: «Правовой отдел». Юрист Академии.

Слева – Корнеев. Тёмная водолазка, сухое лицо, серые глаза. Смотрел на Кирилла – и не смотрел. Присутствовал – и отсутствовал. Каменная маска, за которой – что? Тревога? План? Усталость?

И – четвёртый. Напротив Северова, в кресле для заявителей.

Артём Чернов.

Чёрный мундир, безупречный. Пластырь на скуле – свежий. Руки – на столе, пальцы сцеплены. Тени вокруг них – спокойные, домашние. Лицо – серьёзное, взрослое, с тем выражением оскорблённого достоинства, которое Черновы надевали, как другие надевают галстук: привычно, безупречно, по случаю.

Четвёртый. Лично. Не юрист рода, не представитель – наследник. Пришёл сам. Это – заявление: дело достаточно важно для того, чтобы Чернов-младший явился в Совет.

Или – он хочет видеть мою реакцию. Лично. Вблизи.

– Садитесь, Безродный, – сказал Северов. Голос – ровный, директорский, без симпатии и без враждебности. Голос человека, который разбирает инцидент, а не выносит приговор. Пока.

Кирилл сел. Единственный стул – у стены, напротив стола. Так, чтобы все четверо смотрели на него. Допросная расстановка.

Мило.

– Перед Советом – жалоба рода Черновых, регистрационный номер 447-Д, – заговорила юрист. Голос – сухой, чеканный, каждое слово – как скрепка в документе. – Суть жалобы: вчера, в 18 часов 47 минут, в столовой Академии курсант Безродный Кирилл нанёс физический удар курсанту Дёмину Олегу, представителю рода Черновых. Удар зафиксирован системой видеонаблюдения. Запись приобщена к делу.

Дёмин Олег. Теперь у бесцветноглазого есть имя. Олег. Звучит почти по-человечески.

– Требование заявителя, – продолжала юрист, – официальная дуэль за оскорбление чести рода. Альтернатива – отчисление курсанта Безродного с передачей материалов в Канцелярию Особых Дел для дальнейшего рассмотрения.

Вот оно. Дуэль – или Канцелярия. Выбор между ареной и лабораторией. Артём не оставил третьего варианта.

Или думает, что не оставил.

Северов повернулся к Артёму.

– Курсант Чернов. Вы представляете жалобу от имени рода?

– Да, господин директор, – голос Артёма – ровный, уважительный, с идеальной дозировкой сдержанного негодования. Как по нотам. – Курсант Дёмин – мой однокурсник и представитель рода Черновых в Академии. Нападение на него – оскорбление рода. Я прошу Совет рассмотреть вопрос о сатисфакции.

– Курсант Безродный, – Северов повернулся к Кириллу. – Ваша версия событий.

Кирилл выпрямился на стуле. Руки – на коленях, расслабленные. Голос – ровный:

– Курсант Дёмин намеренно подставил подножку первокурснице из малого рода. Девочка упала. Еда – на полу, на мундире. Дёмин и его окружение смеялись. Я попросил извиниться. Он отказался. Я ударил.

Тишина. Юрист записывала.

– Вы утверждаете, что была провокация? – спросила она.

– Подножка. Намеренная. Демонстративная.

– На видеозаписи, – юрист открыла планшет, повернула экраном к Северову, – подножка не зафиксирована. Камера расположена над дверью, угол обзора не захватывает нижнюю часть прохода между столами. На записи видно: курсант Зелёнова Анастасия спотыкается, роняет поднос. Курсант Безродный подходит, наносит удар курсанту Дёмину. Без видимой провокации.

Угол камеры. Конечно. Ноги – под столом, камера – над дверью. Подножка – вне кадра. На записи – я подхожу и бью. Точка.

Артём знал угол камеры. Знал, что подножка не попадёт в кадр. Он не просто спланировал – он срежиссировал.

– Это был акт агрессии, – сказал Артём. Голос – мягкий, почти сочувственный. – Я понимаю, что курсант Безродный… не привык к среде Академии. Возможно, в его прежнем окружении физическое насилие было нормой. Но здесь – другие правила.

«В его прежнем окружении.» Капотня. Приют. «Физическое насилие – норма.» Он рисует картину: дикарь из трущоб, не умеющий решать конфликты словами. Красиво. Элегантно. Мерзко.

Северов молчал. Смотрел на Кирилла – тяжёлым, землистым взглядом. Не враждебным, но – оценивающим. Директор Академии, ветеран, Гром. Он видел бои, кровь, смерть. Он видел и мальчишеские драки в столовой. Вопрос: что он видел в этой?

– Курсант Безродный, – сказал Северов. – У вас есть свидетели провокации?

Есть. Сорок человек в столовой. И ни один не встанет, потому что все боятся Черновых.

– Нет, господин директор, – сказал Кирилл.

Артём чуть наклонил голову. Тень улыбки – на секунду, не больше.

– В таком случае, – начала юрист, – на основании видеозаписи и при отсутствии…

Дверь открылась.

Без стука. Без предупреждения. Створка отлетела к стене, и в зал Совета вошёл – нет, не вошёл, ввалился – Данила Волков.

Красно-чёрный мундир, рыжие волосы, лицо красное – не от стыда, от злости. Или от чего-то, что глубже злости. От той внутренней раскалённости, которая у Волковых заменяет совесть.

– Я – свидетель, – сказал он. Громко. На весь зал. – Я видел, что произошло в столовой. И я требую, чтобы меня выслушали.

Тишина.

Северов посмотрел на Данилу. Потом – на Артёма. Потом – на Корнеева. Корнеев – ни одного движения, ни одного выражения. Камень.

– Курсант Волков, – сказал Северов. – Вы не вызваны на заседание.

– Я – свидетель, – повторил Данила. – По правилам Совета, свидетель имеет право на добровольную явку. Глава четвёртая, параграф девять.

Он знает параграф. Данила Волков, который на лекциях засыпает к третьей минуте, – знает параграф устава о правах свидетелей. Либо кто-то подсказал, либо он провёл ночь за книгами.

Корнеев? Нет – Корнеев не стал бы действовать через Данилу. Он здесь, в зале, у него свои методы.

Значит – сам. Данила сам нашёл параграф. Сам пришёл. Сам – решил.

Северов помедлил. Посмотрел на юриста – та кивнула: «Имеет право».

– Садитесь, курсант Волков. Говорите.

Данила не сел. Остался стоять – широкоплечий, красно-чёрный, как столб пламени в дверном проёме. Смотрел не на Северова и не на юриста. На Артёма.

– Я сидел через два стола, – начал он. Голос – грубый, без дипломатии, без расшаркивания. Так Волковы говорят: прямо, как бьют. – Видел всё. Дёмин вытянул ноги в проход. Девочка – Зелёнова – шла мимо. Дёмин поддел ей щиколотку. Она упала. Поднос – на полу. Еда – на мундире.

Артём не шевельнулся. Смотрел на Данилу – спокойно, внимательно.

– Дёмин и остальные смеялись, – продолжал Данила. – Один из них вылил компот ей под ноги. Сказал – «вытри». Девочка стояла в луже и не двигалась. Никто в столовой не встал. Никто. Кроме Безродного.

Пауза.

– Он подошёл. Попросил извиниться. Дёмин послал его. Безродный ударил.

– Один раз, – уточнила юрист.

– Один раз. Открытой ладонью. Не кулаком. Не техникой. Не Ядром. Рукой.

Данила повернулся к Северову.

– Господин директор. Я не друг Безродного. Спросите любого – мы не ладим. Но я видел, что произошло. Это была провокация. Подножка, компот, унижение – всё сделано намеренно, на глазах у всей столовой. Безродный ответил. Жёстко – да. Но не без причины.

Тишина. Тяжёлая, как мокрый камень.

Кирилл смотрел на Данилу. На широкую спину в красно-чёрном мундире, на сжатые кулаки, на рыжий затылок. Данила Волков – горячий, прямолинейный, привыкший быть первым и лучшим. Тот самый Данила, который называл его «мусором» в первый день. Который презирал за отказ от спарринга. Который злился, считал трусом, отстранился.

И который – сейчас – стоял в зале Совета и говорил правду.

Не ради Кирилла. Ради правды. Потому что Волковы – при всей их грубости, при всём огне и тупой прямолинейности – не умеют врать. Физически не умеют. Это как попросить огонь течь вниз: против природы.

Спасибо, Волков. Я этого не забуду.

Артём посмотрел на Данилу. Потом – на Кирилла. Лицо – спокойное. Ни злости, ни разочарования. Только – пересчёт. Как у шахматиста, который потерял фигуру и перестраивает план.

– Показания курсанта Волкова отмечены, – сказала юрист. – Однако на видеозаписи подножка не зафиксирована. Показания одного свидетеля против видеозаписи не являются достаточным основанием для…

– Я подтверждаю показания Волкова.

Голос – из угла зала. Тихий, хрипловатый, ровный.

Корнеев.

Он не поднялся. Не повысил голос. Просто сказал – сидя за столом, руки сцеплены, серые глаза на юристе.

– Мастер Корнеев, – юрист нахмурилась. – Вы присутствовали в столовой?

– Нет. Но я являюсь куратором внеконкурсного потока. Курсант Безродный – мой подопечный. Я изучил запись и провёл собственное расследование.

– Какое расследование?

– Опросил персонал кухни. Раздатчица – Мария Ильинична, двадцать два года стажа – видела, как курсант Дёмин вытянул ноги в проход. Она стояла за стойкой, угол обзора – прямой. Показания зафиксированы, могу предоставить.

Он опросил раздатчицу. Кухонный персонал. Тот, на кого никто не обращает внимания, – потому что слуги невидимы, как Лёха, как все малые рода, как все, кто ниже герба.

Корнеев видит невидимых.

Юрист взяла паузу. Посмотрела на Северова. Директор – молчал. Думал. Единственная рука – на столе, пальцы постукивают по дереву, медленно, тяжело.

– Ситуация, – сказал Северов наконец, – следующая. Имеются свидетельские показания о провокации. Имеется видеозапись удара. Факт удара – неоспорим. Факт провокации – оспорим, но подтверждён двумя свидетелями и показаниями персонала.

Он повернулся к Артёму.

– Курсант Чернов. Ваш род требует дуэли. Однако курсант Безродный – стипендиат. По правилам внеконкурсного потока, он не имеет права на участие в дуэлях и рейтинговых поединках.

Артём кивнул. Спокойно. Будто ждал именно этих слов.

– Я осведомлён, господин директор. Однако позволю себе обратить внимание Совета на Правило 12-бис Устава Академии.

Вот оно.

Юрист подняла брови. Листнула планшет. Ещё раз. Нахмурилась.

– Правило 12-бис, – повторила она. – Принято в 1891 году. Ни разу не применялось с 1994-го.

– Но не отменено, – сказал Артём.

– Не отменено, – подтвердила юрист.

Северов посмотрел на неё:

– Зачитайте.

Юрист откашлялась.

– «Правило 12-бис. О дуэлях чести. В случае, когда инцидент затрагивает честь Великого Рода, любой курсант Академии, вне зависимости от статуса, потока и ранга, имеет право и обязанность принять вызов на дуэль – при условии согласия его куратора. Куратор несёт полную ответственность за готовность курсанта к поединку.»

1891 год. Правило, написанное в эпоху, когда аристократы стрелялись за косой взгляд. Не отменено – потому что никто не вспоминал. Архивная пыль. Мёртвая буква.

Которую Артём Чернов вытащил из могилы.

Он знал. Он знал об этом правиле до того, как спланировал подставу. Это – часть плана. Спровоцировать удар, подать жалобу, предложить дуэль, сослаться на правило, которое обходит запрет для стипендиатов.

Каждый шаг – просчитан. Каждый ход – заготовлен. Артём играл эту партию задолго до столовой.

Вопрос: он хочет меня отчислить – или проверить?

Если отчислить – зачем дуэль? Проще довести до решения Совета.

Значит – проверить. Он хочет видеть, как я дерусь. Хочет понять, что я прячу.

Его отец – хочет.

Северов откинулся в кресле. Посмотрел на Корнеева.

– Мастер Корнеев. Вы – куратор курсанта Безродного. Правило 12-бис требует вашего согласия. Даёте ли вы его?

Корнеев молчал.

Три секунды. Пять.

Кирилл смотрел на него. Сухое лицо, шрамы, серые глаза. Человек, который знал его отца. Который обещал. Который двадцать лет хранил это обещание, как монету в парапете – вплавленным в себя, неизвлекаемым.

Скажи «нет» – и дуэли не будет. Меня отчислят или передадут Канцелярии. Скажи «да» – и я выйду на арену против Чернова. С риском раскрыться. С риском, что фиолетовый проступит на коже.

Что ты выберешь, мастер? Безопасность – или шанс?

Корнеев посмотрел на Кирилла. Прямо, без маски, без камня. На секунду – одну – за серыми глазами мелькнуло что-то, чего Кирилл никогда в них не видел.

Вера.

– Даю согласие, – сказал Корнеев.

Совет заседал ещё двадцать минут. Юрист уточняла формальности: правила поединка (контакт – полный, техники – допустимые для ранга участников, запрещены летальные приёмы, присутствие медика обязательно). Северов назначил время – 18:00, сегодня. Арена первого корпуса. Открытый формат – любой курсант может наблюдать.

Артём слушал молча. Кивал. Ни одного лишнего слова, ни одного жеста. Идеальный заявитель.

Когда заседание закончилось, он встал первым. У двери – повернулся к Кириллу. Их глаза встретились.

– Увидимся на арене, Безродный, – сказал Артём. Голос – мягкий, почти дружелюбный. Как у врача, который говорит «это не больно» перед тем, как вонзить иглу.

Вышел.

Данила – следом, не глядя на Кирилла. Красно-чёрная спина, широкие плечи. В дверях обернулся – на секунду. Кивнул. Коротко, по-мужски. И ушёл.

Спасибо, Волков. Ты только что положил свою репутацию на стол ради парня, которого считаешь трусом. Это – не дружба. Это – характер. И это стоит больше, чем любая дружба.

Корнеев вышел последним. В коридоре – остановился рядом с Кириллом. Не смотрел на него – смотрел в окно, на аллею, на жёлтые липы.

– Шесть часов, – сказал он.

– Я знаю.

– Артём Чернов. Ранг – верхнее Пламя. Стихия – тени. Фамильные техники: «Когти Полуночи», теневые лезвия, теневой захват. Быстрый, грязный, техничный. Бьёт тройками – три удара, пауза, три удара. После третьего – провал в защите слева. Полсекунды.

Кирилл повернул голову.

– Откуда вы…

– Я – куратор. Я знаю всех своих курсантов. И чужих – тоже.

Пауза.

– Полсекунды – это мало, – сказал Кирилл.

– Для Пламени – да. – Корнеев посмотрел на него. Серые глаза – плоские, непроницаемые. Но за ними – тень. – Для тебя – достаточно.

Он ушёл. Шаги – ровные, тихие, мастерские. Кирилл стоял в коридоре, у окна, и смотрел ему вслед.

Он дал мне тактику. Прямо сейчас, в коридоре Совета, – рассказал, как бьёт Артём. Не «удачи», не «будь осторожен». Тактику. Конкретную, точную, применимую.

Потому что Корнеев – не из тех, кто желает удачи. Он из тех, кто даёт оружие.

Шесть часов – это много и мало одновременно.

Много – чтобы думать. Мало – чтобы подготовиться. Кирилл провёл их так: два часа – в комнате 412, лёжа на кровати с закрытыми глазами, прокручивая бой в голове. Визуализация – приём из прошлой жизни, мастер Ро заставлял повторять каждый спарринг мысленно, по кадрам, до тех пор, пока тело не начинало двигаться раньше сознания.

Артём. Тени. Тройки ударов. Провал слева после третьего.

Проблема: я не могу показать Бурю. Не могу показать поглощение. Не могу показать фиолетовый. На арене – двести зрителей, и среди них – те, кто ищет именно это.

Значит – Пламя. Верхнее Пламя. Кинетика – белая, нейтральная. Блоки, уклонения, контрудары. Без стихии, без аномалий. Чистая техника.

Можно ли победить Артёма на чистой технике, оставаясь в рамках Пламени?

Можно. Если знаешь, где провал.

Полсекунды. После третьего удара – провал слева. Полсекунды. Окно.

Мне хватит.

Час – на разминку. Один, в комнате: отжимания, растяжка, дыхательные упражнения из прошлой жизни. Тело – семнадцатилетнее, тренированное тайно, но всё же семнадцатилетнее. Не такое, как было у Рэна в тридцать: жёсткое, сухое, с мышцами, похожими на стальные тросы. Это тело – моложе, быстрее, гибче, но слабее в абсолютных величинах. Нужно компенсировать техникой.

Час – на тишину. Сидел на кровати, скрестив ноги, и дышал. Вдох – четыре счёта. Задержка – четыре. Выдох – четыре. Задержка – четыре. Квадратное дыхание. Ядро – спокойное, свёрнутое, тусклое. Маска – на месте.

В 17:30 – стук в дверь.

Лёха. С чайником (работающим – одолжил у соседа).

– Чай, – сказал он. – Перед боем нужен чай. Мама всегда говорила.

Кирилл взял чашку. Горячий, крепкий, с сахаром. Лёха сел на стул и молчал. Впервые – молчал, и в этом молчании не было неловкости. Просто – присутствие. Просто – «я здесь».

Сумка из «Спортмастера». Чайник. Хлеб в салфетке. Чай перед боем. Маленькие вещи, которые не значат ничего – и значат всё.

В 17:40 – ещё стук.

Кирилл открыл.

Лера Ледовская. Бело-синий мундир, серебристая ручка в нагрудном кармане, учебник подмышкой – как всегда. Лицо – фарфоровая маска.

– Я принесла информацию, – сказала она. Без приветствия. – Артём тренировался с личным инструктором с восьми лет. Техника «Когти Полуночи» – три модификации: режущая, захватная, ослепляющая. Режущую он использует чаще всего – тройками, с паузой. После тройки – перезарядка, полсекунды.

Те же данные, что дал Корнеев. Но из другого источника.

– Откуда ты знаешь?

– Мой отец вёл переговоры с Черновыми три года назад. Артём демонстрировал технику на закрытом смотре. Я была там.

– Тебе было четырнадцать.

– Мне было четырнадцать, и у меня хорошая память.

Она положила на стол сложенный листок. Кирилл развернул – схема. Траектории ударов, зоны поражения, тайминги. Чертёж, нарисованный от руки серебристой ручкой с гербом Ледовских. Аккуратный, точный, как всё, что делала Лера.

– Зачем? – спросил Кирилл.

– Затем, что если тебя отчислят – мне будет скучно, – сказала она. И на секунду – на одну – маска дрогнула. Не улыбка. Тень улыбки. Намёк на тень. – Не проиграй, Безродный.

Развернулась. Ушла.

Лёха смотрел ей вслед с открытым ртом.

– Она только что…

– Да.

– Ледовская тебе…

– Да, Лёха.

– Вау.

Вау – это правильное слово.

17:58. Арена первого корпуса.

Кирилл шёл по коридору к выходу на площадку и слышал – раньше, чем увидел. Гул. Низкий, ровный, как прибой. Голоса. Десятки. Сотни?

Он вышел из коридора – и свет ударил в глаза.

Арена – открытая, круглая, двадцать метров в диаметре. Бетонный пол с поглощающими рунами, стены – трёхметровые, с защитными контурами. Над стенами – трибуны. Амфитеатром, пять рядов.

Полные.

Не пятьдесят человек. Не сто. Двести – может быть, больше. Первокурсники, второкурсники, старшие. Мундиры всех цветов: красно-чёрные, бело-синие, чёрные, золотые, зелёные, серые. Лица – знакомые и незнакомые. Глаза – сотни глаз, направленные вниз, на арену.

На него.

Двести человек пришли смотреть, как безродный дерётся с Черновым. Событие года. Цирк приехал.

Данила Волков – в первом ряду, красно-чёрный, руки скрещены, лицо – напряжённое. Рядом – трое из его свиты. Смотрит на Кирилла – прямо, без отвода.

Лера Ледовская – второй ряд, одна, как всегда. Спина прямая, руки на коленях. Лицо – фарфор. Но Ядро – Кирилл чувствовал – крутилось быстрее обычного.

Лёха – третий ряд, с краю. Вцепился в перила, бледный. Очки съехали. Шевелил губами – то ли молился, то ли считал.

Марго Златова – у входа в медблок, халат поверх мундира, сумка с инструментами. Целительница на дежурстве. Каштановая коса, ссутуленные плечи. Смотрела на Кирилла – и в её глазах, тихих и внимательных, мелькнуло что-то, похожее на профессиональный интерес.

Корнеев – у стены, в тени. Стоял, не сидел. Руки – за спиной. Лицо – камень. Ядро – ровное, тяжёлое. Он не болел, не переживал. Он – контролировал. Готовый вмешаться, если ситуация выйдет из-под контроля.

Если я выйду из-под контроля.

Кирилл вышел на арену. Бетон под ногами – тёплый от рун, гладкий. Воздух – плотный, пахнет озоном и чем-то металлическим. Защитные контуры гудели по периметру – низко, на грани слышимости.

На другой стороне арены – Артём Чернов.

Чёрный мундир расстёгнут, рукава закатаны до локтей. Руки – вдоль тела, пальцы расслаблены. Тени вокруг них – подвижные, живые, как чёрный дым, который вьётся, не поднимаясь. Ядро – собранное, плотное, на уровне сильного Пламени. Хорошо тренированное. Контролируемое.

Артём смотрел на Кирилла. Спокойно. Без злости, без азарта, без показного презрения. С тем профессиональным интересом, с которым хирург смотрит на пациента перед операцией.

Он не злится. Он – работает. Для него эта дуэль – не месть. Задание. Проверка. Провести, зафиксировать, доложить.

А для меня – выживание. Победить, не показав слишком много. Пламя. Только Пламя. Кинетика – белая. Никакого фиолетового.

Полсекунды после третьего удара. Провал слева.

Мне хватит.

Судья – мастер Дронов, Буря, земля – вышел в центр. Поднял руку.

– Дуэль чести. Курсант Чернов Артём против курсанта Безродного Кирилла. Правила: полный контакт, допустимые техники – в рамках заявленного ранга. Запрещены: летальные приёмы, атаки после сигнала остановки, воздействие на Ядро противника. Медик – на месте.

Он посмотрел на обоих. Кирилл кивнул. Артём кивнул.

Дронов опустил руку.

– Бой.

Гонг.