Текст книги "Безродный (СИ)"

Автор книги: Шурик Сливкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Глава 18: Четвертьфинал

Утро после крыши – как утро после землетрясения: всё на месте, но линия горизонта сдвинулась.

Кирилл лежал на кровати и смотрел в потолок. Трещина-молния. Фонарь за окном – погашен, декабрьское утро ещё не проснулось. Шесть часов. За стеной – тишина. Лёха в 410-й – мерцает, спит.

Четыре имени крутились в голове, как барабан жеребьёвки.

Данила. Лера. Марго. Лёха.

Один – сливает. Или – никто. Или – Никита врёт.

Ночью, на крыше, в снегопаде, – Кирилл думал о «канарейках». Дать каждому уникальный кусок лжи, ждать, какой всплывёт у Чернова. Простая, надёжная, безотказная проверка.

Но сейчас, при дневном свете, – другая мысль. Если я дам каждому ложь – я предам каждого. Заранее, авансом, без доказательств. Лера, которая рисковала ради меня. Данила, которого отец бил Ядром. Марго, которая каждое утро гасит мой фиолетовый. Лёха, который носит хлеб в салфетке.

Каждому из них – ложь. «На, подержи. Посмотрим, уронишь или нет.»

Нет. Не сейчас. Пока – наблюдать. Смотреть, кто что делает, кто что говорит, кому звонит, куда ходит. Тихо, без провокаций, без ловушек. Дать времени сделать работу.

А если времени – нет?

«Торопись.»

Слово Никиты. Одно слово, которое жгло, как фиолетовый.

Кирилл сел на кровати. Провёл ладонями по лицу – жёсткие, холодные. Декабрьское утро. Второй день турнира. Четвертьфинал.

Встал. Оделся. Пошёл к Марго.

Процедура – двадцать минут. Дольше обычного: ночной резонанс с Никитой оставил след, глубже, чем от арены. Марго работала молча, сосредоточенно, золотой-лавандовый свет на рёбрах, на запястьях, на всех точках, где фиолетовый копился слой за слоем.

– Четыре слоя за ночь, – сказала она, когда закончила. – Обычная норма – полслоя. Восьмикратное превышение.

– Резонанс.

– Ты был рядом с ним. Близко.

Не вопрос. Констатация. Марго – целительница, она читает тело, как Лера читает людей: по деталям, которые не видит никто.

– Пять метров, – сказал Кирилл.

– Пять метров. – Марго помолчала. – При двенадцати – предел по Козыреву. При пяти – умножение на порядок выше. Кирилл, если ты окажешься рядом с ним ещё раз – на таком расстоянии, на такое время…

– Знаю. Не планирую.

– Планы – вещь ненадёжная. Я заметила.

Кирилл натянул мундир. Сел на кушетке, не уходил. Марго убирала инструменты – привычно, аккуратно, каждый флакон на своё место.

– Марго.

– Да.

– На арене вчера. Серов снял капюшон. Ты видела его лицо?

Марго замерла. Руки – над столом, флакон – в пальцах. Секунда. Две. Потом – поставила флакон. Повернулась.

– Видела.

– И?

– И – увидела тебя. Другую версию, чуть старше, чуть жёстче, с шрамом, которого у тебя нет. Но – тебя. – Она скрестила руки. – Я не дура, Громов. Или – как тебя теперь?

Громов. Третий человек, который называл его по настоящей фамилии. Лера, Никита, Марго. Список растёт. Список людей, которые знают – и от которых зависит, доживёт ли он до конца учебного года.

– Марго. Можешь проверить ДНК?

– Чей?

– Мой. И его.

– Серова.

– Да.

Марго смотрела на него. Каштановые глаза, золотые крапинки. Без ссутуленности, без маски – та Марго, которая проступала всё чаще: прямая, собранная, с умом, который работал быстрее, чем показывала.

– Его ДНК – откуда? Он вряд ли зайдёт в медблок и протянет руку.

– На арене. После боя. Он стоял на бетоне – босиком, без обуви. Я заметил: следы. Мокрые, от растаявшего снега. Бетон – пористый. Клетки кожи – в порах. Если взять образец с арены…

Марго подняла бровь.

– Ты заметил, что он был босиком.

– Я замечаю обувь. Профессиональная деформация.

– Деформация чего?

– Выживания.

Марго хмыкнула. Первый раз Кирилл слышал, как она хмыкает. Короткий звук, сухой, почти тёплый.

– Ладно. Арена. Образец с бетона – сложно, но возможно. Целительская техника позволяет выделить органику из неорганической среды. Мне нужно – два часа на арене. Одной. Без камер.

– Камеры выключают между раундами. Перерыв – с двенадцати до часу.

– Значит – в полдень. Буду. – Марго помедлила. – Кирилл. Если ДНК совпадёт – если он действительно твой брат…

– То что?

– То это значит, что ваш отец знал. О нападении – заранее. Двоих детей прятали по отдельности, в разные руки, в разные укрытия. Это не паника. Не «хватай ребёнка и беги». Это – план. Продуманный, подготовленный, с запасными вариантами.

– План на что?

Марго посмотрела на него – долго, прямо, без маски, без ссутуленности, без каштановой тихони с косой и опущенными глазами.

– На возвращение, – сказала она. – Два наследника. Два носителя Нулевой стихии. Разные формы – поглощение и сдвиг. Спрятанные отдельно, выращенные отдельно, сведённые вместе – когда будут готовы. Не для выживания – для возвращения.

Возвращение. Слово – тяжёлое, как надгробный камень. Или – как краеугольный.

Вернуть – что? Род? Имя? Место в Империи, из которой их вычеркнули? Или – что-то другое? Справедливость? Месть?

Разница – принципиальная. Справедливость строит. Месть – сжигает.

– Не знаю, – сказал Кирилл. Честно. Впервые за долгое время – абсолютно честно. – Не знаю, чего хотел отец. Не знаю – чего хочу сам. Пока – хочу выжить. И узнать правду. Остальное – потом.

Марго кивнула. Приняла. Без вопросов, без уточнений.

– В полдень, – повторила она. – Арена. Образец. Результат – к утру.

Кирилл встал. На пороге обернулся.

– Марго. Если результат положительный – что это меняет для тебя?

– Ничего. Я ищу убийцу своего деда. Сколько Громовых живо – один, два, двадцать – мне без разницы. Мне нужен ответ. Ты – ключ к ответу. Остальное – арифметика.

Арифметика. Холодное слово. Но – честное. Марго не притворялась, что помогает из дружбы. Помогала – из цели. И эта цель – совпадала с его. Пока – совпадала.

Десять часов. Арена. Второй день турнира.

Кирилл пришёл за полчаса до своего боя. Сел на скамью участников – привычное место, серый мундир, без герба. Рядом – Данила, красно-чёрный, огненный, с тем сосредоточенным выражением, которое у Волковых означает «готов убивать, но культурно».

– Кто у тебя? – спросил Кирилл.

– Артём.

Одно имя. Два слога. И – всё, что стояло за ними: двенадцать секунд на дуэли, жалоба рода Черновых, записка под дверью, молчание, которое было громче любых слов.

– Четвертьфинал, – сказал Кирилл. – Волковы против Черновых.

– Как в учебнике Белозёрского, – Данила оскалился. Не улыбнулся – именно оскалился, по-волковски, показав клыки. – Только в учебнике – тысяча лет назад. А тут – через двадцать минут.

– Ты готов?

– Рождён готовым. – Данила покрутил шеей, хрустнули позвонки. – Но – не расслабляюсь. Артём после дуэли – другой. Ты его сломал, и он собрался заново. Из других деталей. Тише, точнее. Опаснее.

Кирилл кивнул. Он видел это – на первом раунде. Артём, который победил Климова за минуту сорок: не мальчишка с показушными тенями, а – боец. Холодный, расчётливый, с ударами, которые резали, а не рвали.

– Удачи, – сказал Кирилл.

– Не верю в удачу, – сказал Данила. – Верю в кулак. И в то, что плечо больше не телеграфирует.

Он встал и пошёл к выходу на арену.

Четвертьфинал. Первый бой: Волков Данила против Чернова Артёма.

Зал – набит. Не триста – четыреста, может, больше. Слух о вчерашних боях разнёсся по Академии: «Данила за двадцать три секунды», «Ледовская одним пальцем», «целительница, которая укладывает криком», «призрак, через которого проходят удары». Сегодня – все хотели видеть.

Данила вышел первым. Красно-чёрный, широкоплечий, огненный. Встал в центре арены – ноги шире плеч, руки вдоль тела, кулаки сжаты. Ядро – яркое, горячее, воздух вокруг него дрожал, как над асфальтом в июле.

Артём – с другой стороны. Чёрный мундир, тренировочная форма. Тени – не видимые. Спрятаны, как у Рысина: внутри, под контролем, без демонстрации. Новый Артём – не показывает, что имеет. Показывает – когда бьёт.

Гонг.

Данила атаковал – как всегда, как Волков: прямо, мощно, с вложением всего, что есть. Огненная стена – широкая, горячая, от пола до потолка – пошла вперёд, как цунами. Арена загудела, руны вспыхнули по периметру.

Артём не побежал.

Тени вышли – разом, как стая. Не дым, не когти – щит. Теневой щит, плоский, плотный, чёрный, как нефтяная плёнка. Встал перед Артёмом вертикально, от пола до макушки. Огненная стена ударила в щит – и разошлась. Влево, вправо, вверх. Как вода об утёс. Жар лизнул трибуны – кто-то в первом ряду вскрикнул, прикрылся рукой.

Данила – сквозь огонь, сквозь собственную стену – прыгнул. Через щит, сверху, красно-чёрная молния. Кулак – огненный, раскалённый, без телеграфа, из спины. Правый прямой – чистый, как учил Кирилл.

Артём – ждал.

Теневой щит – рассыпался. Не сам – Артём его сбросил. Тени перетекли с щита на руки, на кулаки – перчатки, тонкие, латексные, как у Рысина. И – вверх. Навстречу.

Столкновение. Огонь – тени. Красное – чёрное. Звук – не удар, а взрыв: глухой, тяжёлый, с вибрацией, которая прошла через арену, через трибуны, через кости каждого зрителя.

Обоих отбросило. Данилу – на три метра, на спину, перекат, подъём. Артёма – на два, на ноги, скользнул по бетону, удержался. Руки – чёрные, тени вернулись мгновенно.

Данила атаковал снова. И снова. И снова. Огонь, огонь, огонь. Каскады, волны, серии. Арена плавилась – буквально: бетон шёл пузырями, руны трещали. Данила бил, как дышал, – без остановки, без расчёта, без экономии. Всё – в каждый удар. Волковы не берегут: Волковы – сжигают.

Артём – блокировал. Щит, перчатки, хлыст. Тени работали – быстро, точно, без лишних движений. Каждый блок – минимальный, каждый уход – на сантиметр, не больше. Экономия. Черновская экономия: тратить – меньше, ждать – дольше, бить – в нужный момент.

Три минуты. Четыре. На пятой – Данила замедлился. Не устал – Волковы не устают так быстро. Перегрелся. Ядро – раскалённое, на пределе. Огонь – тусклее, удары – реже. Не слабее, но – реже.

Артём – ждал именно этого.

Тени – рванулись. Не щитом, не перчаткой – сетью. Тонкие нити, десятки, из каждого пальца, из каждой тени на арене. Сеть обволокла Данилу – за секунду, за полсекунды. Руки, ноги, корпус. Тени – сжались. Не как удав – как тиски. Данила рванулся – огонь вспыхнул, сжёг часть нитей. Новые – на место. Больше. Плотнее.

Данила – застыл. Огонь на кулаках – ярче, горячее, белое ядро пламени. Тени – трещали, горели, но – держали. Артём стоял в пяти метрах, руки вытянуты, лицо – спокойное. Контроль. Воля. Терпение.

– Сдавайся, – сказал Артём. Тихо, без торжества.

Данила – рванулся. Всем телом, всей силой, всем Ядром. Огненная вспышка – ослепительная, белая, от которой трибуны охнули и закрылись руками. Тени – сгорели. Все, разом, как паутина в огне.

Данила – свободен. Но – на коленях. Ядро – потускневшее, выжженное. Вспышка забрала всё, что оставалось. Руки – дрожали. Пламя на костяшках – мерцало, как свеча в сквозняке.

Артём ударил. Один раз. Теневой хлыст – точный, быстрый, в грудь. Данила отлетел на два метра, ударился спиной о стену. Руны вспыхнули. Данила сполз по стене.

Не встал.

Тишина. Секунда. Две.

– Нокаут, – голос Дронова. – Победа – курсант Чернов.

Зал – не взорвался. Загудел. Низко, растерянно, как толпа, которая видела что-то, к чему не была готова. Волков проиграл. Данила Волков – горячий, яркий, несокрушимый – проиграл Чернову. Тени победили огонь. Терпение – мощь.

Кирилл сидел на скамье и смотрел, как Марго бежит к Даниле – золотые руки, привычный свет. Данила – в сознании, но – не двигался. Лежал у стены, глаза в потолок, и на его лице не было ни злости, ни отчаяния. Было – пустота. Та особая пустота, которая бывает, когда человек впервые отдал всё – реально всё, без остатка – и всё равно проиграл.

Кирилл встал.

Подошёл к краю арены. Данила – внизу, у стены. Марго – рядом, лечит. Артём – уходил к выходу, спина прямая, тени – спрятаны. Не обернулся.

Данила повернул голову. Увидел Кирилла. Их глаза встретились – через пять метров бетона и рунного гула.

Данила – усмехнулся. Криво, мокро, с разбитой губой.

– Он не телеграфировал, – сказал Данила. Хрипло. – Тоже научился.

Кирилл не ответил. Потому что ответ – «это моя вина, я научил тебя убирать телеграф, а он увидел и скопировал» – был бы правдой, которая ничего не исправила бы.

Вместо ответа – кивнул. Коротко, по-волковски. «Вижу. Знаю. Ты – боец. Проигрыш – не конец.»

Данила кивнул в ответ. Закрыл глаза. Марго лечила.

Четвертьфинал. Третий бой: Безродный Кирилл против Каменева Ильи.

Каменев Илья. Третьекурсник. Земля. Ранг – стабильная Буря.

Кирилл знал о нём мало – до вчерашнего вечера. Потом – Лёха. Лёха и его тетрадка. Лёха и его батина школа.

– Каменев, – Лёха говорил быстро, шёпотом, за пять минут до боя. – Потомственный земляной. Отец – мастер, один из сильнейших в роду. Каменев-младший – другой стиль, не как Баширов. Не бульдозер – танк. Не давит – стоит. Земляной доспех – полный, от макушки до пят. Каменные блоки – не щит, а снаряды. Отбрасывает, как катапульта. Дистанционно.

– Скорость?

– Низкая. Земля – всегда медленная. Но – тебе не нужно его обгонять. Тебе нужно пробить доспех. А доспех – Буря. Твоя кинетика – Пламя. Математика не сходится.

– Сойдётся, – сказал Кирилл. – Всегда сходится.

Лёха посмотрел на него – снизу вверх, сквозь кривые очки. Не поверил. Но – кивнул.

Гонг.

Каменев стоял в центре арены, как скала. Буквально: земляной доспех нарос на него за секунду до гонга – серый, шершавый, с прожилками рунного камня. Лицо – закрыто наполовину, видны только глаза. Тёмные, спокойные. Глаза человека, который привык ждать. Земля – терпеливая стихия.

Кирилл двинулся первым. Не атаковал – перемещался. Вправо, вправо, по кругу, по периметру арены. Быстро – не бег, а перетекание. Вес на передней части стопы, центр тяжести – низко. Стойка, которую Корнеев узнал в первый день. Стойка Громовых.

Каменев – следил. Поворачивался, медленно, как башня танка. Не торопился. Зачем? Он – центр. Арена – его территория. Кирилл может бегать хоть весь бой – Каменеву всё равно. Он стоит. Он ждёт.

Но – не только ждёт.

Каменев поднял правую руку – и бетон арены вздрогнул. Из пола – блок. Каменный, размером с голову, оторвался от бетона, повис в воздухе перед Каменевым, как мяч перед подачей.

Кирилл – рефлекс, рывок – сместился влево.

Блок полетел.

Быстро. Быстрее, чем ожидал – не из руки, а из Ядра. Каменев не бросил – выстрелил. Кинетика земли: блок шёл по прямой, с вращением, как ядро из пушки. Свист, гул, треск рун на стене за спиной Кирилла.

Мимо. На полметра. Кирилл ушёл – но поздно понял: это был не удар. Разведка. Каменев смотрел, как Кирилл уклоняется: в какую сторону, на какую дистанцию, с какой скоростью.

Второй блок. Слева. Кирилл нырнул.

Третий – справа, сразу за вторым. Без паузы. Каменев не выдёргивал блоки по одному – он стоял в центре, и арена вокруг него рожала снаряды: из бетона, из рун, из всего, что было твёрдым. Каменная метель.

Кирилл уклонялся. Раз, другой, третий. Быстро, резко, на пределе Пламени. Каждый блок – мимо, но – ближе. Каменев пристреливался. Учил траекторию Кирилла, как Кирилл учил тройки Артёма. Только – наоборот: не считал паттерн атак, а считал паттерн уклонений.

Умный. Земляной, медленный – но умный. Не «бульдозер» Баширов, не «сила и ярость» Данила. Каменев – снайпер с катапультой. Стоит, считает, корректирует. Рано или поздно – попадёт.

Четвёртый блок. Кирилл ушёл вправо – и понял, что обрезал себе путь. Стена – в метре за спиной. Каменев стоял в центре, и вокруг него – четыре блока, висящих в воздухе, как планеты вокруг звезды. Четыре снаряда, каждый – готовый.

Ловушка. Загнал к стене и запер.

Каменев сжал кулак – и все четыре полетели одновременно.

Вверх. Кирилл прыгнул – кинетика в стопы, белая, максимум Пламени. Два метра. Три. Выше блоков, которые столкнулись под ним – грохот, осколки, пыль.

Но – Каменев не дурак. Он ждал этого. Новый блок – из стены, той самой, от которой Кирилл оттолкнулся. Из-за спины, из мёртвой зоны, куда глаза не смотрят.

Удар.

В грудь. Каменный блок – размером с два кулака, тяжёлый, вращающийся – вошёл в левую часть грудной клетки. Кирилл был в воздухе, без опоры, без возможности погасить инерцию.

Боль – белая. Мгновенная. Как вспышка фотоаппарата, только – изнутри. Ребро – хрустнуло. Не треснуло – хрустнуло, с тем звуком, который невозможно ни с чем спутать: короткий, мокрый, как ветка под ногой.

Кирилла бросило через арену. Спина – в бетон, руны вспыхнули, поглотили часть удара. Не весь. Он сполз по стене – на ноги, на колени, на ладони. Левый бок – огонь, каждый вдох – стекло в лёгких.

Зал – тишина.

Кирилл стоял на четвереньках и дышал. Или – пытался дышать. Каждый вдох – короткий, рваный, через стиснутые зубы. Левое ребро – сломано. Не трещина, как после Рысина, – перелом. Край кости – сместился, давил на мышцу, на диафрагму.

Встать.

Пол – бетон, руны, осколки камня. Руки – на полу, пальцы – скребут.

Встать.

Корнеев – за судейским столом. Кирилл видел его боковым зрением: каменное лицо, серые глаза. Рука – на кнопке, которая останавливает бой. Палец – на кнопке. Не нажимает. Ждёт.

Дронов – стоял, свисток у губ. Готов. Одно движение – и бой окончен.

Не сейчас. Не так.

Кирилл встал.

Медленно, тяжело, как старик. Левая рука – прижата к боку, правая – свободна. Дыхание – через правое лёгкое, поверхностное, как дыхание раненого зверя. Больно. Очень больно.

Но – стоял.

Каменев смотрел на него из-за доспеха. Тёмные глаза – удивлённые. Не «он ещё стоит?» – нет. «Он ещё стоит – после Бури в грудь?»

Правильный вопрос, Каменев. Хороший вопрос.

Потому что ответ – неправильный. Пламя после удара Бури в грудь – не стоит. Пламя – лежит. Физика, физиология, математика. Кинетическая энергия каменного блока, выпущенного Бурей, – достаточна, чтобы уложить верхнее Пламя надёжно и без дискуссий.

Но Кирилл – не Пламя. Его тело – семнадцатилетнее, но Ядро – тридцатичетырёхлетнее. Плотность костей, мышечный тонус, сосудистая сеть – всё усилено Ядром, которое горело тридцать четыре года, из которых семнадцать – в ранге Столп. Это тело – крепче, чем должно быть. Значительно крепче.

И Марго это заметит. Позже, в медблоке, когда будет лечить ребро. Заметит, что кости – слишком плотные для семнадцатилетнего. Слишком жёсткие. Слишком – старые.

Но – это потом. Сейчас – бой.

Каменев готовил новую серию. Блоки – из пола, из стен. Пять, шесть. Висели вокруг него, как пчёлы вокруг матки.

У Кирилла – одна рука. Одно рабочее лёгкое. И – тридцать секунд до того, как Каменев выстрелит снова.

Тридцать секунд – вечность.

Кирилл двинулся. Не вправо, не влево – вперёд. К Каменеву. Прямо, по центру, через арену.

Каменев – замер. На секунду – замер, потому что это – неправильно. Раненый боец не идёт на танк. Раненый боец отступает, уклоняется, ищет дистанцию. Раненый боец не —

Блок. Каменев выстрелил – рефлекторно, первый из шести. Прямо в лицо. Кирилл – не уклонился.

Поднял правую руку.

Ладонь – открытая. Пальцы – расставлены. Кинетика – белая, чистая, не Пламя – Буря. Нет. Не Буря. Что-то – между. На границе, на лезвии, на той грани, за которой Пламя становится чем-то большим.

Блок – вошёл в ладонь. Каменная масса – двадцать кило, вращение, скорость – и ладонь, которая не отлетела, не сломалась, не дрогнула. Блок остановился. В руке. Как пойманный мяч.

Зал – выдохнул. Единый вздох, триста глоток, как один.

Кирилл стоял – сломанное ребро, одна рука, каменный блок в ладони. Двадцать кило земляной Бури – в руке Пламени, которое не должно было его поймать.

Поглощение?

Нет. Не поглощение. Кирилл не впитал энергию блока – он перенаправил. Кинетика земли вошла в ладонь, прошла через Ядро – белое, нейтральное, замаскированное – и развернулась. Вектор – обратный. Энергия – та же, только направление – другое.

Отражение. Не седьмой канал – шестой. Стандартная кинетика, только – на уровне, который не бывает у Пламени. Перенаправление вектора силы – техника Бури, минимум. Кирилл использовал её на уровне, который балансировал на самом краю допустимого.

Кирилл бросил блок обратно.

Той же рукой, тем же движением, с той же энергией – только по обратной траектории. Блок вернулся к Каменеву – быстро, точно, в центр доспеха. Каменев попытался блокировать – поднял руку, выставил щит.

Блок пробил щит. Прошёл насквозь – осколки, пыль, грохот – и ударил в грудь. В доспех. Доспех – треснул. Не лопнул – треснул, от груди к плечу, зигзагом. Каменев – покачнулся. Отступил.

Кирилл – шагнул. Ещё один шаг вперёд, через боль, через сломанное ребро, через стекло в лёгких.

Второй блок – из висящих вокруг Каменева – рванулся к Кириллу. Рефлекс, автоматика. Кирилл – поймал. Левой рукой – больной, прижатой к боку. Боль – ослепительная, белая, от которой мир на секунду стал чёрным. Но – поймал. Пальцы – на камне, кинетика – через Ядро, разворот вектора.

Бросил. В то же место, в ту же трещину.

Доспех – лопнул. Каменные осколки разлетелись по арене, как шрапнель. Каменев – без доспеха, без щита, без снарядов. Обычный парень – высокий, широкий, с глазами, в которых – впервые – не было спокойствия.

Кирилл стоял в трёх метрах. Одна рука прижата к боку. Другая – опущена. Дыхание – рваное, поверхностное, каждый вдох – нож.

Каменев смотрел на него.

Кирилл смотрел на Каменева.

Три секунды.

– Сдаюсь, – сказал Каменев. Тихо. Без стыда. Голос человека, который знает, когда продолжать – и когда остановиться. – Ты – сильнее.

– Нет, – сказал Кирилл. – Я – упрямее. Это – разное.

– Победа – курсант Безродный, – объявил Дронов. Голос – ровный, но – с трещиной. Как стена Каменева – ровная, но – с трещиной.

Зал – не взорвался, не загудел. Затих. Та тишина, которая бывает, когда люди видят что-то, что не укладывается в привычные рамки, и не знают, что думать.

Пламя поймало каменный блок Бури. Голыми руками. Бросило обратно. Той же силой.

Это – не Пламя.

Все видели. Триста человек, четыре камеры, три судьи. Корнеев – за столом, палец – убрал с кнопки. Серые глаза – на Кирилле. Лицо – камень. Но – в камне – трещина. Та же, что у Каменева. Та же, что у Дронова.

Кирилл повернулся к выходу. Каждый шаг – боль. Левый бок – огонь, ребро – сместилось, давит. Нужно – в медблок. Нужно – к Марго. Нужно – сейчас.

На скамье участников – Артём Чернов. Сидел, руки скрещены, чёрный мундир. Смотрел на Кирилла.

Кирилл поймал его взгляд – на секунду, мимоходом, между шагами. И в глазах Артёма – не удивление, не злость, не уважение.

Понимание.

Артём – видел. Перенаправление каменного блока – не кинетика Пламени. Это – что-то другое. Что-то, что Черновы знают лучше других, потому что двадцать лет назад их род участвовал в уничтожении тех, кто владел этим «другим».

Артём – понял. Не всё. Но – кусок. Достаточный, чтобы в его голове – холодной, расчётливой, черновской – началась работа.

Кирилл отвернулся. Вышел.

Медблок. Кушетка. Мундир – снят.

Марго – руки на рёбрах, золотой свет. Не лавандовый – чистый золотой. Лечение, не подавление. Ребро – перелом, смещение, нужно вернуть на место, срастить, убрать осколки.

Кирилл лежал и смотрел в потолок. Боль – отступала. Медленно, неохотно, как зверь, которого гонят из норы.

Марго работала молча. Пять минут. Десять. На двенадцатой – остановилась.

– Кости, – сказала она.

– Что с ними?

– Слишком плотные. – Марго убрала руки. Посмотрела на него. – Я сращиваю переломы с четырнадцати лет. Кости семнадцатилетнего – я знаю. Мягкие, пористые, гибкие. Твои – не такие. Минеральная плотность – на уровне тридцатилетнего. Может – старше. Кортикальный слой – толще нормы на сорок процентов.

– Генетика?

– Нет, Кирилл. Не генетика. Генетика даёт плюс-минус пять процентов. Сорок – не генетика. Сорок – это Ядро. Многолетнее, глубокое, постоянное воздействие Ядра на костную ткань. Такое бывает у бойцов после десяти-пятнадцати лет активной практики.

Она помолчала.

– Тебе – семнадцать. Ядро у тебя проснулось – когда? В пятнадцать? В тринадцать? Даже если в десять – семи лет мало для такой плотности. – Она смотрела на него. Без маски, без ссутуленности. С тем выражением, которое было на её лице, когда она впервые нащупала «слои» в его Ядре. – Ты – Буря. Минимум. Может – выше.

– Пламя.

– Нет, Кирилл. Твои кости говорят другое. И то, что ты сделал на арене – поймал каменный блок Бури голой рукой и бросил обратно – это не Пламя. Пламя – не перенаправляет чужую энергию. Пламя – не ловит снаряды Бури. Я – целительница. Я знаю, что может тело, а что – не может.

Тишина. Потолок медблока – белый, стерильный, без трещин. В отличие от потолка комнаты 412, где трещина-молния напоминала о том, что всё – хрупко.

Марго – знала слишком много. Каждый день – чуть больше. Фиолетовый, слои в Ядре, плотность костей. Она собирала картину – по кусочку, по фрагменту, по каждой процедуре, по каждому касанию. И картина – складывалась. Не та, которую Кирилл хотел бы показать.

Но – Марго не враг. Марго – союзник. С целью, которая совпадает с его целью. Пока – совпадает.

– Марго. ДНК.

– Была на арене в перерыв. Образец – собран. Его клетки – в порах бетона, как ты сказал.

– Когда результат?

– Завтра утром. Я работаю ночью – анализ на клеточном уровне, целительская техника. Не лабораторный – ручной. Точнее, чем машина.

– Спасибо.

– Не за что. – Марго вернула руки на ребро – продолжила сращивать. Золотой свет, тепло, боль отступала. – Но – Кирилл.

– Да.

– Когда результат будет – а он будет положительным, я это чувствую по спектру ваших Ядер, – тебе придётся решить.

– Что решить?

– Что делать дальше. У тебя есть брат. У него – та же стихия, другая форма. Вместе – вы сильнее, чем порознь. Значительно сильнее. Козырев писал: «умножается». Не складывается.

– Я помню.

– Тогда помни и другое. Именно из-за этого «умножается» – ваш род уничтожили. Двадцать три человека. За одну ночь. Потому что двадцать три Громова вместе – это сила, которую Империя не могла контролировать.

– Нас – двое. Не двадцать три.

– Двое – достаточно. Двое – уже «умножается». И если Чернов это узнает – а он узнает, если не узнал уже, – он не пришлёт Рысина. Он придёт сам.

Князь Чернов. Столп. Глава Канцелярии, человек, который двадцать лет ищет выжи��ших Громовых.

Марго права. Двое – достаточно. Двое – уже угроза. Не для Империи – для тех, кто уничтожил род и двадцать лет спал спокойно.

– Кирилл. Ещё одно.

– Да.

– На арене. Когда ты перенаправил блок. Я видела. С медблока, с двадцати метров. Ты поймал Бурю голой рукой и бросил обратно. Так не делает Пламя. Так не делает даже Буря – не каждая.

– Я знаю.

– Артём Чернов тоже видел. Он сидел на скамье. Он – смотрел.

Кирилл закрыл глаза.

– Я знаю, – повторил он. Тише.

– Если Артём – информатор…

– Артём – не из моего окружения.

– Артём – Чернов. Ему не нужно быть в твоём окружении. Ему достаточно – видеть. А сегодня – он увидел.

Тишина. Золотой свет на рёбрах. Боль – тише, тише. Кость – срасталась.

Кирилл лежал и думал.

Артём видел. Артём – не дурак. Артём – сын князя Чернова, и у них за ужином обсуждают, как эффективнее ломать людям кости. И – как искать тех, кого ищут двадцать лет.

Перенаправление каменного блока. Технически – не поглощение. Не седьмой канал. Кинетика – белая, стандартная. Но – на уровне, который не бывает у Пламени. На уровне, который заставляет задавать вопросы.

Артём задаст. Или – уже задал. Себе, отцу, кому-нибудь из черновских аналитиков, которые сидят в тени и считают, считают, считают.

Ещё один слой. Ещё одна нить, которая ведёт к правде. Правда – как фиолетовый: копится, слой за слоем, и рано или поздно – прорвёт.

– Марго. Спасибо. За всё.

– Приходи утром. За результатом. И за процедурой. Фиолетовый – шесть слоёв за сегодня. Бой, резонанс, стресс. Рекорд.

Шесть слоёв. Рекорд.

Часы тикают.

Кирилл встал. Натянул мундир. Ребро – залечено, но – ноет. Память тела. Кости помнят удар, даже когда сращены.

У двери – обернулся.

– Марго. Если ДНК положительный – если он мой брат – я приведу его. Сюда. К тебе. Чтобы ты увидела его Ядро. Изнутри.

– Зачем?

– Потому что Козырев – твой дед – изучал обе формы. Поглощение и сдвиг. Если кто-то в мире понимает, как они работают вместе, – это ты. Наследница его знаний.

Марго смотрела на него. Долго, прямо, без маски.

– Приводи, – сказала она. – Но – не на арену. Не при датчиках. И не при трёхстах свидетелях.

– Договорились.

Кирилл вышел.

Коридор. Ночь. Декабрьский холод, просачивающийся сквозь оконные рамы. Снег за стеклом – белый, тихий, бесконечный.

В кармане – телефон. Кирилл достал. Сообщение от Лёхи:

«Ты КАК?! Ребро?! Жив?! Я считал – блок Каменева = 23 кг, скорость = 40 м/с, кинетическая энергия = 18,4 кДж. Это БУРЯ, Кирилл. Ты поймал БУРЮ РУКОЙ. КАК???»

Кирилл улыбнулся. Впервые за день. Может – впервые за неделю.

«Повезло,» – написал он.

Отправил. Убрал телефон.

Пошёл к корпусу «Север». Комната 412. Кровать. Потолок. Трещина-молния.

Завтра – результат ДНК. Завтра – полуфинал. Завтра – ещё один шаг к финалу, к Серову, к резонансу, который может сжечь его изнутри.

И – завтра нужно решить. Что делать с информатором. Наблюдать – или действовать. Ждать – или ставить ловушки.

Четыре имени. Четыре канарейки.

Или – пять. Потому что Никита – тоже в игре. И его правила – не до конца понятны.

Кирилл закрыл глаза.

Сон не шёл. Вместо сна – лица. Данила, лежащий у стены после Артёма. Каменев, говорящий «сдаюсь» без стыда. Артём, смотрящий с пониманием. Марго, считающая слои. Никита, исчезающий в тени. Лера – которую он не видел весь день. Которая молчала. Которая – может быть – передала фотографию Чернову.

Или – не передала. И Никита – врёт.

Или – правда где-то между. Как всегда. Как в этом мире, где каждый – не тот, за кого себя выдаёт, и каждая правда – наполовину ложь.

Кирилл лежал в темноте и слушал, как за стеной – тихо, мерно, сонно – мерцает Ядро Лёхи. Маленькое, тёплое, верное. Искра на троечку.

И думал: если крот – Лёха, – мир не заслуживает доверия. Ни один мир. Ни этот, ни прошлый.

Но – если не Лёха…

Если не Лёха – значит, мир ещё может удивить.

Телефон завибрировал. Анонимный номер.

Никита.

Два слова:

«ДНК – да.»

Он знал. До Марго, до анализа, до утра. Знал – потому что знал. Потому что кровь – не нуждается в лаборатории. Кровь – знает сама.

Кирилл стёр сообщение. Положил телефон на тумбочку. Закрыл глаза.

Брат. Слово – тяжёлое, как ребро после удара. Тяжёлое – и тёплое. Как чай перед боем. Как рука, которая бинтует разбитые костяшки.

Брат.

Кирилл Громов заснул в четыре утра – и впервые за семнадцать лет ему не снился огонь.