Текст книги "Безродный (СИ)"

Автор книги: Шурик Сливкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава 17: Призрак

Кирилл не пошёл в медблок.

Марго видела запястья, Марго ждала. Но вместо медблока он свернул в коридор, прошёл мимо раздевалок, мимо кладовой с оборудованием, мимо тренажёрного зала, откуда пахло потом и горелой резиной, – и вышел через заднюю дверь. На воздух. На декабрьский холод, который ударил по лицу, как ладонь.

Снег. Первый настоящий – не утренняя пыльца, а густой, плотный, валивший с неба косыми полосами. Аллея – белая. Фонтан – выключен, чаша полна снежной каши. Липы – голые, чёрные скелеты в белом.

Кирилл стоял на крыльце и дышал.

Лицо. Скулы. Челюсть. Подбородок с ямочкой.

Не совпадение. Не «похожий парень». Не «интересная генетическая параллель». Одно лицо. Одна кровь. Одна линия – от Егора Громова к Кириллу, и от Егора Громова – к Серову.

Брат?

Слово стояло в голове, как непроглоченная таблетка – крупная, горькая, застрявшая в горле.

Сколько раз за последние недели он думал об анониме – и не мог привязать его к лицу, к имени, к истории? SMS, конверты, силуэт в коридоре, монета в бетоне. Следы без источника. Голос без тела.

Теперь – тело. Лицо. Техника, от которой Ядро Кирилла дёрнулось, как от удара током.

Фазовый сдвиг. Нулевая стихия – но другая форма. Не поглощение – нематериальность. Два проявления одного принципа. Два ключа от одного замка.

Козырев писал: «При одновременной активации в радиусе до 12 метров – эффект усиления. Мощность не складывается – умножается.»

Двенадцать метров. На арене Серов стоял в тридцати. И даже на таком расстоянии – Ядро Кирилла ответило. Фиолетовый на запястьях.

Что будет на двенадцати? На пяти? На одном?

Кирилл выдохнул. Пар – густой, белый. Стиснул кулаки – и разжал. Контроль. Всегда – контроль.

Найти Серова. Сегодня. Сейчас.

Кирилл начал с очевидного.

Общежитие, первый этаж. Стенд с распределением комнат – список фамилий, номера, этажи. Четыре корпуса: «Север», «Юг», «Восток», «Запад». По курсам, по родам, по статусу.

Серов Н. – отсутствовал. Ни в одном корпусе, ни на одном этаже. Ни в курсантских списках, ни в гостевых.

Кирилл проверил дважды. Трижды. Провёл пальцем по каждой строчке – от «Абрамов» до «Яковлев». Серова – не было.

Канцелярия. Секретарша с перчатками – та самая, остренькое лицо, строгий пучок. Кирилл подошёл к стойке.

– Курсант Серов. Внешний допуск. Где он размещён?

Секретарша постучала по клавишам. Нахмурилась.

– Серов Н. – размещение не указано.

– Как «не указано»?

– Так. Поле – пустое. Регистрация – есть, допуск – есть, комната – нет.

– Он должен где-то жить.

– Должен. Но в системе – пусто. – Она посмотрела на Кирилла поверх монитора. – Может, он из городских? Живёт за пределами кампуса?

Кирилл не ответил. Поблагодарил, вышел.

Из городских. Возможно. Если «городской» – значит, каждый день приходит и уходит через ворота. Охрана фиксирует. Журнал посещений.

Охранник на воротах – тот самый, который в первый день принял Кирилла за доставку. Сидел в будке, планшет, чай.

– Серов. Внешний допуск. Проходил через ворота сегодня?

Охранник полистал журнал.

– Серов… Серов… Нет. Ни входа, ни выхода.

– А вчера?

– Тоже нет.

– За последнюю неделю?

Охранник листал дольше. Потом – поднял глаза.

– Ни разу. Серов Н. – ни одной записи за весь месяц. Может, через служебный вход?

Служебный вход – восточная стена, у хозяйственных построек. Другой журнал, другой охранник. Результат – тот же: ни одной записи.

Серов не входил. Не выходил. Не жил в общежитии. Не числился в журналах.

Но – был на арене. Триста свидетелей. Камеры. Запись.

Значит – он внутри. Был внутри до турнира. Живёт – внутри. Где-то, где нет камер, нет журналов, нет системы.

Где-то, куда нельзя попасть обычным путём.

Фазовый сдвиг. Нематериальность. Способность пройти сквозь стену, как сквозь дым.

Он живёт в стенах. Буквально. Между этажами, между корпусами, в пространствах, которых нет на плане здания. Проходит сквозь – и остаётся. Как призрак в доме, который построен вокруг него.

Вечер. Восемь часов. Процедура у Марго – опоздал на три часа, пришёл всё равно. Марго ждала. Молча. Без упрёков – она не из тех, кто упрекает. Из тех, кто лечит.

Кирилл лёг на кушетку. Марго – руки на запястья, золотой-лавандовый свет. Работала дольше обычного – двадцать пять минут. Фиолетовый от резонанса с Серовым – глубже, ярче, упрямее. Не хотел уходить. Как будто Ядро, однажды услышав родственную ноту, отказывалось забывать.

– Три слоя, – сказала Марго. Голос – ровный, но с тем напряжением, которое бывает у врача, когда результаты анализов – хуже ожидаемых. – За один раз. Обычно – полслоя за ночь. Сегодня – три. Из-за резонанса.

– Серов.

– Его Ядро – того же спектра, что твоё. Когда он активировал фазовый сдвиг на арене – твой седьмой канал ответил. Как эхо. Вынужденный отклик – физика, не выбор. Ты не мог это контролировать.

– Смогу в следующий раз?

– Не знаю. Если он окажется рядом – снова ответит. Это… – Марго помедлила. – Это как два камертона. Если один зазвучит – второй завибрирует. Неважно, хочешь ты или нет. Физика.

Физика. Козыревская физика: «Мощность не складывается – умножается. Теоретический предел не определён.»

Умножается. Три слоя за один бой на расстоянии тридцати метров. А если ближе? Если рядом? Если – на арене, друг напротив друга, в финале, куда ведут обе половины сетки?

– Марго. Если мы с Серовым встретимся на арене…

– Не встречайтесь, – сказала она. Жёстче, чем обычно. Без ссутуленности, без маски. – Не встречайтесь, Кирилл. На расстоянии вытянутой руки резонанс будет – не три слоя. Тридцать. Пятьдесят. Фиолетовый проступит по всему телу, и я не смогу погасить. Никто не сможет.

– Мы в разных половинах сетки.

– В финале – сойдутся.

– Если оба дойдём.

Марго убрала руки. Посмотрела на него – снизу вверх, с того расстояния, на котором врачи смотрят на пациентов, которым нельзя помочь.

– Не дойди, – сказала она. – Проиграй в полуфинале. Намеренно. Красиво, убедительно – но проиграй. Три-четыре боя – достаточно для легализации. Документация будет. Финал – не нужен.

– Ты не понимаешь.

– Я понимаю.

– Нет. Не понимаешь. Серов – не случайный боец. Его лицо – это моё лицо. Моего отца. Он – Громов. Ещё один. И он здесь не просто так. Он здесь, потому что кто-то привёл его. Так же, как кто-то привёл меня. И мне нужно знать – кто. И зачем.

Марго молчала. Десять секунд. Двадцать.

– Тогда – найди его, – сказала она. – До финала. Вне арены. Поговори. Узнай. Но – не на арене. Не при датчиках, не при камерах, не при трёхстах свидетелях. Если два Громова активируются рядом – «Вьюга» не просто проснётся. Она взвоет.

Полночь. Корпус «Север», четвёртый этаж. Комната 412. Тишина.

Кирилл сидел на кровати, скрестив ноги. Глаза – закрыты. Ядро – в режиме, которого не показывал никому: расширенное восприятие. Не щуп – сеть. Тонкая, широкая, раскинутая по всей Академии, как паутина.

В прошлой жизни мастер Ро называл это «слух земли»: ощутить каждое Ядро в радиусе, каждый огонёк, каждую искру. Не сканировать – слушать. Как музыкант слушает оркестр: не отдельные инструменты, а общее звучание. И в этом звучании – искать диссонанс.

Или – тишину.

Академия ночью – россыпь огоньков. Сотни Ядер, каждое – на своём месте, в своей комнате, в своём сне. Красные точки Волковых – этажом ниже, тёплые, мерцающие. Холодные голубые – Ледовские, через корпус. Золотистая крупинка – Марго, медблок, не спит, работает. Тяжёлый гранит – Корнеев, кабинет 307, тоже не спит.

Лёха в 410-й – мерцает, слабо, сонно. Спит.

Кирилл расширял сеть – дальше, тоньше, аккуратнее. Южный корпус. Западный. Восточный. Полигоны, лаборатории, подвалы.

Сотни Ядер. Каждое – звук в оркестре.

И – одно место, где звука не было.

Не «тихое Ядро», не «маскировка», не «спящий огонёк». Место, где звук – обрывался. Как дыра в ткани: ровный узор, ровный узор, ровный узор – и провал. Пустота размером с человека, в которую звук падал и не возвращался.

Крыша южного корпуса.

Кирилл открыл глаза.

Конечно. Крыша. Их крыша – его и Данилы. Место ночных тренировок, место разговоров, место, где Данила сказал: «Я не перестану.» Место, которое аноним знал – потому что знал всё, потому что был рядом, потому что – следил.

Аноним не просто знал про крышу. Он был на ней. Ночь за ночью, пока Кирилл и Данила тренировались внизу. Стоял в тени, за трубой, невидимый, нематериальный, – и смотрел.

Всё это время – смотрел.

Пожарная лестница скрипела под каждым шагом. Ржавая, хлипкая, знакомая – каждая ступенька, каждый поворот. Кирилл поднимался медленно. Не из осторожности – из того, что ждало наверху.

Мысли – как удары метронома, ровные, чёткие.

Он – Громов. Лицо не обманывает: те же скулы, та же линия челюсти, тот же подбородок. Генетика – не совпадение, не параллельная эволюция. Кровь. Отцовская линия.

Он – аноним. SMS, конверты, силуэт в коридоре, монета. «Фиолетовый. Я видел фиолетовый.» Кто ещё мог видеть фиолетовый на полигоне в первую ночь? Кто обладает Ядром того же спектра – и потому различает оттенок, который для обычного Бури или Грома выглядит как белый шум?

Он – призрак. Живёт в Академии без комнаты, без регистрации, без журнала. Проходит сквозь стены. Наблюдает. Ждёт.

Ждал – меня.

Люк. Кирилл толкнул – тяжёлый, промёрзший, петли заскрипели. Холод ударил в лицо – декабрьский, колючий, со снежной крупой, которая жалила щёки.

Крыша.

Белая. Снег лёг ровным слоем – два сантиметра, нетронутый, как чистый лист. Трубы вентиляции – чёрные столбы в белом. Бортик – припорошен. Москва внизу – далёкая, мутная, за пеленой снегопада. Фонари – жёлтые пятна, расплывшиеся, как акварель.

У дальнего края крыши – человек.

Сидел на бортике. Ноги свисали вниз – пять этажей пустоты. Спиной к Кириллу. Тёмная одежда, капюшон – опущен. Тёмные волосы, коротко стриженные, с белой крупой, которая таяла, не долетев до кожи.

Ядро – пустота. Провал. Дыра, в которую Кирилл смотрел внутренним зрением – и не видел ничего. Как смотреть в колодец без дна.

Кирилл стоял у люка. Десять метров до бортика. Десять метров снега, который скрипел бы под каждым шагом, выдавая движение, направление, намерение.

Не нужно. Он знал, что Кирилл здесь. Знал до того, как люк открылся. Знал – до того, как Кирилл решил подняться.

Потому что – чувствовал. Так же, как Кирилл чувствовал его: не Ядром, не щупом, не сканированием. Чем-то глубже. Тем, что Козырев называл «резонансом» и что не имело другого названия, кроме – кровь.

Кирилл сделал шаг. Снег – хрустнул. Звук – как выстрел в тишине.

Человек на бортике не шевельнулся.

Второй шаг. Третий. Пятый. С каждым шагом – ближе. С каждым метром – Ядро Кирилла отзывалось громче. Не фиолетовым – пока нет, стена держала, замки – на месте. Но – гудением. Низким, утробным, на грани слышимости. Как будто внутри грудной клетки кто-то провёл смычком по струне – и струна запела.

Восемь метров. Шесть.

Кирилл остановился. Руки – вдоль тела. Дыхание – ровное. Пульс – семьдесят. Выше нормы, но – контролируемо.

Человек на бортике повернул голову.

Не всю – вполоборота, через плечо. Кирилл увидел профиль: линия носа, скула, подбородок. Свет фонаря – снизу, жёлтый, косой – ложился на лицо, и в этом свете оно казалось – вылепленным из того же материала, что лицо Кирилла. Та же глина, те же руки мастера.

Но – отличия. Ближе – виднее. Нос – чуть длиннее. Глаза – посажены глубже. Губы – тоньше. И – шрам. Тонкий, белый, от правого виска к уху. Старый. Детский?

Четырёхлетний мальчик, которого вывезли из горящего поместья. Сквозь огонь, сквозь дым, сквозь ночь. Четырёхлетний – значит, помнит. Не всё, но – что-то. Запах гари, треск огня, крик.

Шрам – память. Вплавленная в кожу, как монета в бетон.

Человек повернулся полностью. Лицом к Кириллу. Ноги – по-прежнему над пустотой, руки – на бортике, свободно.

Глаза. Тёмные, как у Кирилла, но – другие. Глубже. С тенью, которой у Кирилла не было. Тень человека, который рос один. Совсем один – без приюта, без казённой каши, без Лёхи с чайником. Один – в буквальном смысле: между стенами, между мирами, между материальностью и пустотой.

Шесть метров. Гудение – громче. Струна – звенела. Кирилл чувствовал: его Ядро тянулось к пустоте, как магнит к железу. Седьмой канал – за стенкой, за замками – вибрировал. Не пытался вырваться – не ещё. Но – знал. Знал, что рядом – второй. Такой же. Свой.

Пять метров.

Фиолетовый дрогнул. Глубоко, под кожей, под мышцами – как подземный толчок, который не чувствуешь на поверхности, но сейсмограф – фиксирует. Кирилл стиснул зубы. «Нет.» Замок – крепче. Стена – толще.

Человек на бортике чуть наклонил голову. Как волк – жест, который Кирилл уже видел. У Волкова-старшего. Жест узнавания: не мыслью, не словом. Чем-то, что старше слов.

И – на его запястьях, на руках, лежащих на бортике, – проступило.

Фиолетовый.

Не тонкие линии, не трещины – сеть. Яркая, пульсирующая, живая. Покрыла тыльные стороны ладоней, поднялась по предплечьям, ушла под рукава. Не пряталась – горела. Открыто, ярко, как неоновая вывеска на ночной улице.

Он не прятал. Не гасил. Не контролировал. Носил – как кожу, как татуировку, как имя.

Кирилл смотрел на фиолетовое свечение чужих рук – и его собственные руки ответили. Без разрешения, без команды, без «нет». Запястья – вспыхнули. Линии – тонкие, но яркие. Два маяка в ночи. Два сигнала, нашедших друг друга через темноту.

Резонанс.

Козырев писал: «Не аддитивный. Умножается.» Кирилл почувствовал – не прочитал, не понял, а почувствовал – что это значит. Ядро загудело, как трансформатор: низко, мощно, с вибрацией, которая отдавалась в зубах, в костях, в каждой клетке. Седьмой канал – за стенкой – не просто вибрировал. Он пел. Тихо, на одной ноте, но – пел, и Кирилл знал, что если сделать ещё один шаг – если сократить расстояние до четырёх метров, до трёх, – пение станет криком. И стенка не выдержит.

Он остановился.

Человек на бортике – тоже. Его фиолетовый – погас. Не медленно, как гаснет Кириллов – быстро, рывком, как выключатель. Раз – и темнота. Руки – обычные, бледные, в декабрьском свете.

Кириллов – погас следом. Медленнее, неохотнее. Пять секунд, десять. Замок – на место. Стена – восстановлена.

Тишина. Снег. Ветер. Город внизу.

– Привет, брат, – сказал человек.

Голос – тихий, ровный, без акцента. Без интонации. Голос, который Кирилл слышал впервые – и узнал. Не по тембру, не по высоте. По – весу. Так звучит голос человека, который привык говорить мало. Который привык к тишине, как рыба привыкла к воде.

Кирилл стоял в пяти метрах и смотрел на него.

Брат.

Слово – простое. Два слога. Одна связь. Но за ним – двадцать лет, два приюта (или – один приют и что-то, что хуже приюта), две жизни, два Ядра одной крови.

– Серов, – сказал Кирилл. – Или – как тебя на самом деле?

– Никита, – ответил человек. – Никита Громов. Если формальности важны.

Громов. Вслух, на крыше, в снегопаде. Фамилия, которую Кирилл произносил только в голове – или шёпотом, в подвале, в вентиляционном коробе, в медблоке. Серов – Никита – сказал её так, как говорят «здравствуйте»: обыденно, просто.

– Ты – аноним, – сказал Кирилл. Не вопрос.

– Да.

– SMS. Конверты. Силуэт в коридоре. Монета в бетоне.

– Да.

– «Фиолетовый. Я видел фиолетовый.»

– Да. – Никита чуть повёл плечом. – Первая ночь. Полигон. Черновский давил Ядром, ты стоял и не реагировал. А потом – ударил. Кинетика, Пламя, белое. Но за секунду до удара – фиолетовый. Долю секунды. Любой другой не увидел бы – не тот спектр. Я – увидел. Потому что мой спектр – тот же.

Потому что мой спектр – тот же. Двое Громовых видят фиолетовый, как двое дальтоников видят свои особенные цвета. Родовое зрение. Родовой маркер.

– Ты был на полигоне в ту ночь.

– Я был в Академии с августа.

Кирилл замер.

– С августа?

– За месяц до твоего приезда. Пришёл – через стену, буквально. Никаких ворот, никаких журналов. Нашёл место – между третьим и четвёртым этажами южного корпуса, техническая ниша, полметра на два. Достаточно, чтобы лежать. Фазовый сдвиг – входил и выходил через стену.

Пять месяцев. Пять месяцев внутри Академии, между стенами, без комнаты, без имени. Как крыса в перекрытиях. Нет – как привидение в старом доме, которое слышит каждый разговор, видит каждое лицо и которого никто не видит.

– Зачем? – спросил Кирилл. – Пять месяцев – зачем?

– Ждал тебя. – Никита сказал это без драмы, без пафоса. Как факт. – Знал, что ты придёшь. Не знал – когда.

– Откуда знал?

– Отец сказал.

Мир остановился. Снежинки – замерли. Ветер – стих. Или – показалось, что стих, потому что два слова заняли всё пространство, вытеснили звуки, воздух, холод.

– Отец, – повторил Кирилл. – Егор Громов. Наш отец.

– Да.

– Он… он жив?

Никита не ответил сразу. Повернулся обратно – к городу, к огням, к пустоте за бортиком. Помолчал. Кирилл видел его профиль – тот же, что на фотографии, тот же, что в зеркале, тот же, что – лицо мертвеца, которому не нашли тело.

– Был жив, – сказал Никита. – Когда я видел его в последний раз. Три года назад. Он пришёл на одну ночь. Сказал: «Мальчик скоро будет готов. Ты – поедешь первым. Будешь ждать. Будешь наблюдать. Когда он придёт – ты узнаешь. По цвету.»

– По цвету.

– По фиолетовому. Он знал, что ты не сможешь скрыть полностью. Первый всплеск – неконтролируемый, на адреналине, в новом месте, среди чужих. Ты выдашь – на секунду, на долю секунды. Этого хватит.

Отец знал. Планировал. Не «беги» и «прячься» – «жди» и «наблюдай». Два ребёнка – в разные руки, в разные укрытия. Один – Корнееву, в приют, в невидимость. Другой – кому-то ещё, в тень, в нематериальность.

– Кто тебя вывез? – спросил Кирилл. – В ночь атаки. Корнеев забрал меня. Кто – тебя?

Никита молчал. Долго. Снег ложился на его плечи, на волосы – и таял, не задерживаясь. Как будто его тело отвергало материю. Привычка.

– Не скажу, – ответил он наконец. – Не сейчас. Не потому что не доверяю – потому что обещал.

– Кому?

– Тому, кто вывез.

Обещание. Как у Корнеева – который обещал Егору и держал шестнадцать лет. Как у Никиты – который обещал кому-то и держит до сих пор.

Громовы и их обещания. Тяжёлые, как камень. Несдвигаемые.

– Ладно, – сказал Кирилл. – Не сейчас. Но – потом.

– Потом, – согласился Никита.

Тишина. Снег. Город.

Кирилл подошёл ближе – на полшага. Четыре с половиной метра. Гудение вернулось – тише, чем раньше, но – ощутимо. Два камертона, настроенных на одну частоту. Рядом – звенят. Далеко – молчат.

– Сколько тебе было? – спросил Кирилл. – Когда – всё?

– Четыре. Я помню. Не всё – куски. Запах дыма. Оранжевое небо. Руки – большие, жёсткие – которые несли. Быстро, рывками. Потом – машина, дорога, темнота. – Никита говорил ровно, без интонации, как зачитывал список. – Просыпаюсь – другое место. Другие люди. Новое имя. «Серов Никита. Ты – Серов. Забудь «Громов». Навсегда.»

– Но ты не забыл.

– Нет. – Тень усмешки – короткая, жёсткая, как трещина в камне. – Четырёхлетние – помнят. Особенно – огонь. Особенно – крик.

Кирилл стоял и слушал, и внутри – за стенами, за замками, за тридцатью четырьмя годами контроля – что-то поднималось. Не фиолетовое. Не Ядро. Просто – тепло. Человеческое тепло, которого у него не было ни в одной жизни. Ни в прошлой, где он был Столпом и одиночкой. Ни в этой, где он был сиротой и лжецом.

Брат.

Живой. Настоящий. С шрамом от виска к уху и фиолетовым на запястьях.

Кирилл сел на бортик. Рядом. Не вплотную – метр, безопасная дистанция, резонанс терпимый. Ноги – над пустотой. Снег на плечах. Город – внизу.

Двое на крыше. Двое Громовых. Впервые за двадцать лет – рядом.

– Я пришёл не ради воссоединения, – сказал Никита. Голос – тише. Жёстче. – Не ради «привет, брат», не ради семейных объятий. Я пришёл предупредить.

– О чём?

– Чернов-старший знает.

Кирилл повернул голову.

– Знает – что?

– Что Громовы живы. Не подозревает, не «ведёт расследование», не «присматривается». Знает. Факт. Подтверждённый.

– Откуда?

– Информатор. В Академии. Кто-то из твоего окружения.

Кирилл не двигался. Снежинки падали на лицо – мелкие, колючие, – и таяли.

Информатор. Из моего окружения. Кто-то, кто знает – обо мне, о фиолетовом, о Корнееве, о поисках.

– Кто? – спросил Кирилл.

Никита покачал головой.

– Не знаю. Перехватил только факт передачи – не содержание, не источник. Но знаю, что информатор передал Чернову одну вещь.

Пауза. Снег. Ветер. Гудение – тише, но – есть.

– Фотографию, – сказал Никита. – Ту самую. Из шкафа 9. Которую ты забрал.

Кирилл схватился за пояс. Рефлекторно, мгновенно, быстрее, чем мысль. Мундир, внутренний карман, – фотография. Он нащупал край, жёсткий, привычный. На месте.

– Она здесь, – сказал Кирилл. – У меня. Я её никому не отдавал.

– Не оригинал. Копию. Или – фото фотографии. Снимок на телефон, скан, что угодно. Кто-то видел эту фотографию – и передал изображение Чернову.

Кирилл смотрел на свои руки, лежащие на бортике. Бледные, без перчаток, с покрасневшими от холода костяшками. Фотография – за поясом. Он не показывал её никому.

Никому.

Кроме —

Лера. В подвале. Шкаф 9. Она стояла рядом, когда он вынул папку. Она видела фотографию через его плечо. «Ты – Громов.» Не вопрос.

Лера видела.

Лера – единственная, кто видел фотографию, кроме него самого.

Стоп. Корнеев. Корнеев – положил папку в шкаф. Знал о фотографии. Но Корнеев не «из окружения» – Корнеев отдельная величина.

Марго. Марго принесла вторую фотографию – с дедом. Но первую, из шкафа 9, – не видела. Не имела доступа.

Данила. Не видел. Не знал.

Лёха. Не видел.

Только Лера.

Кирилл сидел на бортике и чувствовал, как что-то внутри – не фиолетовое, не Ядро, что-то обычное, человеческое – натянулось и загудело. Как струна перед тем, как лопнуть.

Нет. Стоп. Думай. Не прыгай.

Факт: Лера видела фотографию. Факт: кто-то передал Чернову копию. Вывод: Лера – информатор?

Или – вывод другой. Кто-то видел фотографию, когда Кирилл доставал её. Не Лера – кто-то третий. Камера, которую Рысин установил в подвале? Нет – камеру поставили после, по приказу Рысина, когда обнаружили, что пыль нарушена. До камеры – Кирилл и Лера уже ушли.

Или – Лера рассказала кому-то. Не Чернову – своему отцу. А отец – через цепочку – Чернову? Ледовские и Черновы – не союзники, но – пересекаются. Совет Родов, деловые контакты, политика. Если глава Ледовских узнал, что дочь нашла фотографию Громова, – мог передать информацию. Не из злого умысла – из расчёта. Ледовский расчёт.

Или – Никита врёт. Чтобы изолировать Кирилла от Леры. Классическая тактика: разорвать связи, оставить одного, сделать управляемым.

Три версии. Каждая – возможна. Ни одна – не подтверждена.

Данные. Нужны данные, не выводы.

– Когда? – спросил Кирилл. – Когда информация ушла к Чернову?

– Три недели назад. Может – четыре. Точнее не определить.

Три-четыре недели. После подвала – прошло больше месяца. Если информация ушла три недели назад – передача была не сразу. Кто-то ждал. Или – кто-то увидел фотографию позже. Не в подвале.

Кирилл хранил фотографию при себе – за поясом, под мундиром. Днём – на теле. Ночью – под подушкой.

Был ли момент, когда она лежала открыто?

Был. На столе в комнате 412. В тот вечер, когда Кирилл разговаривал с Корнеевым – положил обе фотографии на стол, потом – убрал. Но до того – они лежали открыто. Пять минут? Десять?

Кто мог войти в комнату 412 в его отсутствие?

Лёха – сосед, через коридор. Дверь – на ключ-карте, но замки в общежитии – стандартные, взламываемые.

Черновские – Дёмин, Касьянов. На этаже. Мотив – очевиден.

Кто-то из людей Рысина – до отъезда.

Кто угодно с Ядром выше Пламени и навыком мелкого взлома.

Слишком много вариантов. Слишком мало данных.

– Никита, – сказал Кирилл. – Ты уверен, что информатор – из моего окружения? Не просто из Академии?

– Уверен. Чернов получил не только фотографию. Он получил – контекст. Знает, что ты дружишь с Волковым. Знает, что Корнеев тебя прикрывает. Знает, что ты ходишь в медблок каждое утро. Это – не уровень случайного наблюдателя. Это – кто-то близко.

Данила. Лера. Марго. Лёха.

Четверо. Каждый знает – часть. Каждый имел возможность – в какой-то момент. Каждый – на своём месте, со своим мотивом, со своей историей.

Четверо – и один из них сливает.

Или – никто из них, и Никита ошибается. Или – Никита не ошибается, а врёт.

Доверие. Проклятое, невозможное, необходимое доверие.

– Я разберусь, – сказал Кирилл.

– Разберись. – Никита встал с бортика. Одним движением – текучим, лёгким, как будто гравитация была для него скорее рекомендацией, чем законом. – Но – быстро. Чернов не будет ждать. Если он знает, что Громовы живы, – он придёт. Не Рысин, не полковник с блокнотом. Князь. Лично. Столп. И тогда – никакие стены не помогут.

Никита шагнул назад – к тени, к трубе вентиляции, к темноте, из которой пришёл.

– Подожди, – сказал Кирилл.

Никита остановился.

– На арене. Когда ты щёлкнул пальцами – Рыбаков упал. Что ты сделал?

Тень усмешки – та же, жёсткая, короткая.

– Фазовый сдвиг. Только – не мой. Его. На долю секунды – я сдвинул его Ядро. Из фазы. Тело осталось – а Ядро на мгновение перестало быть привязано к телу. Мозг потерял связь с Ядром – и отключился. Как выдернуть вилку из розетки.

Выдернуть вилку из розетки. Отключить человека – щелчком пальцев. На расстоянии.

– Это – Нулевая стихия? – спросил Кирилл.

– Другая форма. Ты – поглощаешь. Я – сдвигаю. Два инструмента – один ящик. – Никита посмотрел на него. Тёмные глаза, шрам от виска к уху. – Отец мог и то, и другое. И – третье. Чему он не успел нас научить.

Третье. Что-то, чего Кирилл не знает. Чего Козырев, возможно, не описал. Чего Марго не найдёт ни в одной странице.

– Увидимся, – сказал Никита. – Или – не увидимся. Зависит от того, как быстро ты найдёшь крота.

Он шагнул в тень – и тень поглотила его. Не поглотила – он стал ей. Контуры размылись, силуэт истончился, как дым на ветру, и через секунду – пустота. Бортик, труба, снег. Никого.

Фазовый сдвиг. Ушёл – через стену, через бетон, через материю. Туда, где живут призраки.

Кирилл сидел на бортике. Один. Снег – на плечах, на волосах, на ресницах. Город – внизу. Тишина – вокруг. И в этой тишине – четыре имени.

Данила. Лера. Марго. Лёха.

Один из них – предатель. Или – ни один. Или – Никита играет свою игру, и правила – не те, которые он показывает.

Кирилл стиснул зубы.

В прошлой жизни он доверял одному человеку. Одному – за тридцать четыре года. И этот человек вогнал ему клинок в спину. Последнее, что Рэн видел перед смертью, – лицо друга. Лицо предателя. Одно и то же лицо.

С тех пор – не доверял. Никому. Принцип. Стена. Закон.

А потом – Лёха принёс хлеб в салфетке. Данила сказал «нет» отцу-Столпу. Лера отдала секрет, который стоил ей больше, чем показывала. Марго каждое утро гасила фиолетовый на его рёбрах.

Четверо. Каждый – дал что-то. Каждый – рисковал.

И один из них – сливает.

Или – никто. И Никита, брат, кровь от крови, – лжёт.

Как проверить?

Есть способ. Старый, простой, безотказный. Мастер Ро называл его «канарейкой»: дать каждому – уникальный кусок ложной информации. Разный. И ждать, какой всплывёт у врага. Тот, чей кусок всплывёт, – крот.

Четыре канарейки. Четыре ловушки. Четыре – предательства доверия, потому что дать ложную информацию другу – это уже предательство. Маленькое, необходимое, отвратительное.

Но – необходимое.

Кирилл встал. Отряхнул снег. Посмотрел вниз – пять этажей, скамейки, гравий, темнота. Потом – вверх. Небо – низкое, чёрное, без звёзд, с белыми хлопьями, которые летели из ниоткуда в никуда.

Завтра – второй день турнира. Второй раунд. Бои продолжаются, арена ждёт, двести зрителей будут считать секунды.

Но сегодня ночью – другой бой. Тихий, невидимый, без арены и без гонга. Бой за доверие – которого, может быть, не заслуживает ни один из четверых.

Или – заслуживают все.

Кирилл спустился с крыши. Лестница, коридор, комната 412. Лёг на кровать. Потолок, трещина-молния, фонарь за окном.

Четыре имени. Четыре канарейки.

Завтра.

Телефон завибрировал. Анонимный номер. Никита – с крыши, через стену, из тени.

Одно слово:

«Торопись.»