Текст книги "Безродный (СИ)"

Автор книги: Шурик Сливкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 15: Таблица

Рысин уехал во вторник.

Кирилл видел из окна комнаты 412: чёрная машина, тонированные стёкла, федеральные номера. Та же, которая привезла. Полковник вышел из центрального корпуса в семь утра – тёмное пальто, кашемировый шарф, блокнот в руке. Не торопился. Шёл по аллее мимо лип, мимо фонтана – спокойно, размеренно, как человек, который уходит, но знает, что вернётся. Сел на заднее сиденье. Дверь захлопнулась. Машина скользнула через ворота и растворилась в утреннем потоке.

Кирилл стоял у окна и считал. Не секунды – Ядра. Потянулся щупом, аккуратно, по привычке. Ядро Рысина – сжатое, маскированное, тяжёлое – удалялось. Триста метров. Пятьсот. Километр.

Два.

Исчезло.

Академия выдохнула. Не буквально – но Кирилл почувствовал: давление упало. Не физическое – психологическое. Три недели инспекции – три недели тени, которая стояла за плечом каждого, кто ходил по коридорам. Рысин не давил открыто, не угрожал, не устраивал обысков. Он – присутствовал. И этого хватало.

Теперь – не присутствовал. И коридоры стали шире, потолки – выше, воздух – легче.

Ушёл.

«Рысин уедет. Но не один.»

SMS анонима. Шесть слов, которые жгли память с прошлого вечера. Кирилл достал телефон – кнопочный, старый. Перечитал сообщение. Стёр. Оделся. Вышел.

Столовая. Каша. Привычный стол у стены, без таблички. Лёха – напротив, бледный, очки криво, ложка в каше, как флаг на полюсе.

– Уехал? – спросил Лёха.

– Уехал.

– Реально? Насовсем?

– На время.

Лёха вздохнул. Не облегчённо – устало. Три недели напряжения и для Искры на троечку – много.

– Лёх. Посмотри по сторонам. Не сейчас – в течение дня. Аккуратно. Без нажима. Мне нужно знать – кого не хватает.

Лёха моргнул.

– Не хватает?

– Рысин уехал не один. С ним – кто-то из Академии. Не знаю, кто. Может – курсант, может – преподаватель, может – персонал. Кто-то, чьё отсутствие можно заметить, если присмотреться.

– А ты не можешь сам?..

– Могу. Но ты – невидимка, Лёх. Ты замечаешь то, чего не замечают другие. Потому что на тебя – не смотрят.

Лёха выпрямился. Кривые очки, оторванная пуговица на воротнике, каша на подбородке – и глаза, в которых мелькнуло что-то, похожее на цель. Маленькую, конкретную, его цель.

– Сделаю, – сказал он.

Кирилл кивнул. Доел кашу. Поднялся.

Первая лекция – Белозёрский, дипломатические кризисы. Кирилл вошёл в аудиторию, сел на привычное место. Огляделся – привычный ритуал, привычная паранойя.

Все. Двадцать пять первокурсников – на местах. Данила – первый ряд, восстановившийся, яркий, рыжий. Лера – третий, фарфоровая. Артём Чернов – вернулся из медблока на прошлой неделе, сидел в чёрном мундире, тихий, без свиты, с глазами, которые стали на десять лет старше. Марго – у окна, каштановая коса, ссутуленные плечи. Лёха – предпоследний ряд, уже сканирует, водит глазами по аудитории с усердием новобранца на первом задании.

Все. Никого не хватает.

Может – «не один» означает не человека. Информацию. Рысин увёз информацию. Свои выводы, свои ощущения от теневого зонда, субъективные, непротокольные, но – опасные. Увёз – и передаст Чернову-старшему.

Или – «не один» случится позже. Кто-то уедет вслед за Рысиным, через день, через два. Незаметно.

Аноним любил загадки. Каждое его сообщение – не ответ, а указатель. «Шкаф 9.» «Завтра.» «Найди автора.» Направление, не адрес. Ты сам должен дойти.

«Но не один.» Дойду. Когда будет время.

А сейчас – другое.

Корнеев вызвал его после третьей лекции. Записка на доске – привычным почерком секретаря, привычная формулировка: «Кабинет 307. 15:00. Без опозданий.»

Кабинет 307. Дверь без таблички. Кактус на подоконнике – живой, вопреки всему. Пустая чашка. Стопка тетрадей с красными пометками.

Корнеев – за столом. Каменное лицо, серые глаза. Но – что-то изменилось. Кирилл заметил сразу: левая рука куратора лежала на столе ладонью вверх. Пальцы – забинтованы. Не все – два: указательный и средний. Белый бинт, свежий, аккуратный. Марго бинтовала – Кирилл узнал почерк: тугие витки, точная фиксация.

Ожоги. Те самые – от подмены сканера на прошлой неделе. Не зажили. Или – зажили и обожглись заново. Корнеев что-то делал – руками, Ядром, чем-то, что стоило кожи.

Кирилл сел. Корнеев не стал тянуть.

– Рысин уехал, – сказал он. – Северов закрыл инспекцию. Формулировка: «Аномалия не подтверждена.» Формально – победа.

– Формально.

– Да. Формально. – Корнеев посмотрел на забинтованные пальцы. – Рысин перед отъездом зашёл ко мне. Не в кабинет – перехватил на аллее. Без свидетелей. Сказал одну фразу.

– Какую?

– «Мы оба знаем, что аномалия – не ложная. Я вернусь. С ордером или без – вернусь. И в следующий раз ваш сканер не поможет.»

Тишина. Часы на стене – тик-так, тик-так. Кактус – молчит. Он всегда молчит.

– Он знает, что сканер был подменён? – спросил Кирилл.

– Подозревает. Не может доказать – артефакт уже возвращён, следов нет. Но – подозревает. Рысин – профессионал. Он чувствует подмену, как музыкант чувствует фальшивую ноту.

– Сколько времени?

– Месяц. Может – два. Канцелярия не выдаст повторный ордер без новых данных. Черновы будут давить – но Совет Родов не утвердит принудительное сканирование без весомого основания. Ледовские заблокируют – Лера уже задействовала отца.

– А через два месяца?

– Через два месяца Рысин найдёт основание. Он – не из тех, кто сдаётся. Найдёт, создаст, сфабрикует – неважно. Вопрос времени.

Корнеев встал. Подошёл к окну – привычная поза, руки за спиной, взгляд на полигон. Серый бетон, тусклые руны, декабрьский свет.

– Есть один путь, – сказал он. Голос – тише, как скрип двери в пустом доме. – Зимний Турнир.

– Турнир?

– Если ты выйдешь на арену и покажешь Пламя – чистое, стабильное, задокументированное, перед двумя сотнями свидетелей и тремя судьями, – аномалию можно списать на «поздний скачок». Медицинское заключение, подпись целителя, протокол боёв. Официальная бумага, которая говорит: «Безродный Кирилл – верхнее Пламя, кинетика, без стихийных отклонений.» С такой бумагой Канцелярии нечего предъявить.

– Стипендиат не имеет права на турнир.

– Правило 12-бис. Расширенная редакция. – Корнеев обернулся. Тень улыбки – нет, не улыбки. Тень тени. Трещина в камне. – Тот же параграф, который Черновы вытащили для дуэли. Я подал прошение Северову – расширить применение правила на турнирный допуск. Куратор несёт ответственность за готовность курсанта. Северов утвердил.

– Когда?

– Вчера. Приказ – на моём столе. – Он кивнул на стопку бумаг. – Ты – в списке участников. Номер двадцать восемь.

Кирилл смотрел на него. Корнеев – каменный, сухой, шестидесятилетний, с забинтованными пальцами и кактусом, который выжил из упрямства. Человек, который шестнадцать лет ездил к приюту и стоял за забором. Который подменил сканер и обжёг руки. Который теперь – вытащил из архива правило столетней давности, чтобы дать сироте из Капотни шанс выйти на арену.

– Спасибо, мастер.

– Не благодари, – Корнеев вернулся к столу. Сел. Посмотрел на Кирилла – прямо, без камня, без стены. – Послушай. На арене – другие правила. Не коридор, не столовая, не «показательное занятие». Арена – двести свидетелей, три судьи, камеры. Каждый удар – зафиксирован. Каждое движение – на записи. Каждая аномалия – в протоколе.

– Я понимаю.

– Не уверен, что понимаешь. На арене ты – голый. Без стен, без подвалов, без вентиляционных коробов. Если фиолетовый проступит – его увидят все. Если Ядро дрогнет – датчики зафиксируют. Если ты используешь хоть каплю того, что прячешь, – «Вьюга» сработает. И тогда – никакой ордер не нужен. Рысин вернётся в тот же день.

– Я буду – Пламя. Только Пламя. Ничего лишнего.

– Пламя, которое побеждает. – Корнеев нажал на последнее слово. – Не Пламя, которое выходит и проигрывает в первом раунде. Тебе нужно пройти достаточно далеко, чтобы документация была убедительной. Два-три боя минимум. Чем дальше – тем лучше.

– Но чем дальше – тем сильнее противники.

– Да. И тем выше риск, что придётся показать больше, чем Пламя. – Корнеев помолчал. – Балансируй. Как ты делал с Артёмом – одиннадцать секунд терпения, одна – удар. Только здесь – не двенадцать секунд. Несколько дней. Несколько боёв. Каждый – на грани.

Грань. Привычная территория. Кирилл жил на грани с первого дня в Академии – а если честно, с первого дня в этом теле. Грань между ролью и правдой, между маской и лицом, между Пламенем и тем, что под ним.

– Я справлюсь, – сказал Кирилл.

Корнеев кивнул. Взял ручку, вернулся к тетрадям. Разговор окончен. Но – на пороге:

– Безродный.

– Да.

– Будь осторожен с Данилой. Если сетка сведёт вас – а она может, – не проигрывай ему нарочно. Он заметит. И – не простит.

Корнеев знает. Про тренировки на крыше, про ночные спарринги, про дружбу, которая ещё не стала дружбой, но уже стала чем-то, у чего нет названия. Корнеев знает всё. Как всегда.

– Не проиграю, – сказал Кирилл. – Нарочно – точно не проиграю.

Вышел.

Объявление о турнире повесили в пятницу. Большой лист, тяжёлая бумага, герб Академии, каллиграфический шрифт. Старомодно, торжественно – традиция, которую не меняли тридцать два года.

«ЗИМНИЙ ТУРНИР ИМПЕРСКОЙ АКАДЕМИИ БЛАГОРОДНЫХ ВОИНОВ

XXXII сезон

Формат: одиночные бои, сетка на выбывание, 32 участника.

Допуск: курсанты I–IV курсов, ранг Пламя и выше.

Особые допуски: по решению куратора (Правило 12-бис, расширенная редакция).

Дата: 14–18 декабря.

Жеребьёвка: 1 декабря, Большой зал, 18:00.

Регистрация открыта до 28 ноября.»

Толпа у доски – с утра до вечера. Кирилл подошёл один раз, прочитал издалека, ушёл. Зарегистрировался на следующий день – в канцелярии, у секретарши с перчатками. Она приняла заявку без комментариев, но на её лице отпечаталось то выражение, с которым люди наблюдают, как кошка лезет на дерево: интересно, но чем это кончится?

Новость разлетелась за час. «Безродный – на турнире.» Реакции – спектр: от «наконец-то, посмотрим, на что он способен» до «стипендиат на Зимнем? Позорище.» Черновские молчали – демонстративно, нарочно. Артём не сказал ни слова. Просто зарегистрировался – в тот же день, через десять минут после Кирилла.

Данила зарегистрировался первым. Ещё до объявления – как будто знал. Или – Волковы всегда первые. Принцип.

Лера – на третий день. Молча, без помпы. Пришла, подала заявку, ушла. Учебник подмышкой. Фарфор.

Марго Златова – за день до закрытия. Канцелярия удивилась: целительница на боевом турнире? Марго пожала плечами: «Правила не запрещают.» Правила – действительно не запрещали. Секретарша приняла заявку, подняв бровь на высоту, которая нарушала гравитацию.

К двадцать восьмому ноября список закрылся. Тридцать два имени. Кирилл получил свой номер – двадцать восьмой.

Первое декабря. Жеребьёвка. Большой зал.

Кирилл пришёл за десять минут – сел в предпоследнем ряду, привычное место. Рядом – Лёха, который на турнир не заявлялся (Искра не допускалась), но пришёл «поболеть морально». С ним – тетрадка и ручка. Лёха собирался записывать.

– Зачем? – спросил Кирилл.

– Статистика, – ответил Лёха серьёзно. – Кто с кем, какие шансы. Я же не могу драться – но считать-то можно?

Считать – можно. И Лёха считал: быстро, столбиками, с формулами, которых не было ни в одном учебнике. Откуда? «Батя научил. Он ставки на бои делал. До того, как Ядро деактивировали.»

Ставки. Щёлковы. Малый род, три поколения на грани угасания. Отец ставил на бои, чтобы кормить семью. Ядро деактивировали – за долги? За нарушение? Лёха не говорил. Кирилл не спрашивал. Некоторые вещи – не спрашивают.

Зал заполнялся. Курсанты – всех цветов: красно-чёрные, бело-синие, чёрные, золотые, зелёные. Преподаватели: Белозёрский – с блокнотом, Игнатова – у стены, Дронов – рядом с ней. Корнеев – у колонны, в тени. Руки за спиной, левая в бинте. Серые глаза – на сцене.

На сцене – Северов. Единственная рука на трибуне, шрам через висок. Ядро – земляное, тяжёлое, давит на зал спокойно и ровно, как атмосферное давление в ясный день. Рядом – проектор, экран. Пустая турнирная сетка: шестнадцать пар, тридцать два слота.

– Жеребьёвка Тридцать Второго Зимнего Турнира, – голос Северова заполнил зал без усилий. – Формат стандартный: сетка на выбывание, бои до нокаута или сдачи. Медик – обязательно. Летальные техники – запрещены. Длительность боя – не более пяти минут. Судейская коллегия: мастер Дронов, мастер Игнатова, мастер Корнеев.

Корнеев – судья. Не тренер, не куратор Кирилла на арене – судья. Дистанция. Объективность. Ни один критик не скажет, что куратор тянет своего стипендиата. А с судейского кресла – контроль. Возможность остановить бой, если ситуация выходит за рамки. Возможность – защитить.

Два хода в одном. Корнеев. Как всегда.

– Жеребьёвка рандомизированная, – продолжил Северов. – Алгоритм стандартный. Сеяных – нет. Все равны.

Равны. Безродный стипендиат из Капотни и наследник рода Волковых – равны. Красиво звучит. На бумаге.

Северов нажал кнопку. На экране – анимация: тридцать два имени в цифровом барабане. Вращение – быстрое, мелькающее, гипнотическое. Зал притих.

Имена начали падать.

Первая пара: Волков Данила – Озеров Павел (III курс, земля, Буря).

Данила – в первом ряду – не шевельнулся. Только Ядро дрогнуло: короткая вспышка, как огонёк зажигалки. Озеров – третьекурсник, крепкий, земляной, – сидел через три ряда, и его лицо стало на оттенок серее.

Хороший жребий для Данилы. Озеров – предсказуемый: земля, блоки, контрудары. Силён, но – медленный. Данила его задавит темпом.

Лёха записывал. Столбик, стрелочка, процент: «Волков – 80 %».

Вторая пара: Соколов Виктор – Медведев Андрей (I курс, земля).

Виктор – через проход от Кирилла – выдохнул. Медведев – тяжёлый, но первокурсник. Равные условия.

Третья: Касьянов Илья (Черновы) – Белкин Олег (II курс, ветер).

Четвёртая: Вихрова Елена (II курс, ветер) – Тарасов Пётр (III курс, огонь).

Имена падали – одно за другим, пара за парой. Верхняя половина сетки заполнялась. Кирилл следил – не за именами, а за структурой. Кто с кем пересекается на пути к полуфиналу, к финалу. Карта маршрутов, каждый из которых заканчивается на вершине.

Девятая пара: Безродный Кирилл – Баширов Тимур (II курс, земля).

Кирилл прочитал. Перечитал. Баширов – не знакомое имя. Второй курс, земля. Он потянулся к памяти – лекции, коридоры, столовая. Нет. Не видел, не пересекался. Кто-то из тех, кто существует на периферии, за пределами первокурсного пузыря.

Лёха уже строчил. Зашептал:

– Баширов. Отец – начальник тренировочного лагеря Каменевых. Парень с полигона, натуральный. Земля, крепкое Пламя на грани Бури. Тяжёлый, медленный, но удар – как кувалдой. Три спарринга в архиве – все три выиграл нокаутом, все три – до минуты.

Лёха и его статистика. Отцовская школа – ставки на бои. Навык, который казался бесполезным, – стал оружием.

– Спасибо, Лёх.

– Не за что. Шансы – шестьдесят на сорок в твою пользу. Но сорок – это не ноль. Он тяжёлый, Кирилл. Реально тяжёлый.

Верхняя половина: Данила, Кирилл, Артём. Три имени – в одной половине. Если все трое проходят первый раунд, потенциальные пересечения: Артём – четвертьфинал, Данила – полуфинал.

Артём Чернов. Имя упало в десятую пару: Чернов Артём – Климов Денис (II курс, лёд, малый род). Лёгкий жребий – Климов не плохой, но – не Чернов. Артём пройдёт. Кирилл в этом не сомневался.

А потом – четвертьфинал. Путь Артёма и путь Данилы пересекались. Огонь против теней. Волковы против Черновых. Второй раунд.

Зал загудел – все увидели, все поняли. Потенциальная четвертьфинальная пара, от которой искры полетят ещё до боя.

Данила повернул голову к Артёму – через три ряда, через десяток голов. Артём встретил взгляд. Между ними – не ненависть, не презрение. Что-то более холодное: признание противника. Два хищника, которые знают друг друга в лицо и ждут – терпеливо, молча, до назначенного дня.

Нижняя половина сетки. Здесь – Лера.

Ледовская Валерия – Горина Мария (II курс, ветер). Лёгкий жребий. Горина – крепкая, но не Ледовская. Лера пройдёт, и Кирилл не стал бы ставить против неё – ни в этом раунде, ни в следующем, ни в каком.

Рядом – Марго: Златова Маргарита – Вихров Степан (I курс, огонь, малый род).

Шёпот по залу. «Целительница? На турнире? Это шутка?» «Кто её допустил?» «Она же по рукам лечит, а не по лицам бьёт…»

Кирилл не шептал. Он видел Марго на первом занятии – как она перегружала болевые рецепторы одним касанием. Исцеление наоборот. Техника, от которой нет защиты, потому что щиты Ядра пропускают целительское воздействие – оно не читается как атака. Как нож, завёрнутый в бинт: снаружи – медицина, внутри – оружие.

Вихров, первокурсник с огненной Искрой, не знал, на что подписался.

Имена продолжали падать. Двадцать четвёртая пара, двадцать шестая, двадцать восьмая. Нижняя половина заполнялась – ровно, предсказуемо.

Тридцатая пара.

Тридцать первая.

Последняя.

Барабан крутился. Замедлялся. Последний слот – нижняя половина, правый край сетки. Напротив третьекурсника Рыбакова – огонь, стабильная Буря, серьёзный боец.

Имя упало.

Серов Н. Внешний допуск. Ранг: не указан.

Зал – тишина. Не та, которая бывает, когда все ждут, – другая. Тишина незнания. Никто не узнал имени. Ни одного «а, это тот самый», ни одного шёпота, ни одного кивка. Двести человек – и ни один не знает, кто такой Серов Н.

Кирилл прочитал. Перечитал. Имя – незнакомое. «Внешний допуск» – формулировка для приглашённых бойцов из закрытых программ. Военные школы, спецподразделения, элитные лагеря Великих Родов. Кирилл видел такое в архивных сетках: раз в три-четыре года кто-то из «внешних» участвовал. Всегда – с полным досье: фамилия, род, ранг, рекомендация. Никогда – «ранг не указан».

«Ранг: не указан.» Три слова, которые кричали громче, чем любой заявленный Столп.

Если ранг не указан – значит, либо его нет (невозможно, на турнир без ранга не допускают), либо – его не хотят показывать. Скрывают. Намеренно.

Кто скрывает ранг?

Тот, чей ранг – ответ на вопрос, который не должен быть задан.

Лёха рядом – замер с ручкой над тетрадью. Пустая строчка. Ни процента, ни стрелочки, ни формулы.

– Серов, – прошептал он. – Кто?..

– Не знаю.

– Внешний допуск без ранга – такое вообще бывает?

– Нет. – Кирилл смотрел на экран. – Не бывает.

– Тогда – как?..

– Кто-то продавил, – тихо ответил Кирилл. – Кто-то, кому Северов не мог отказать.

Северов закрывал жеребьёвку – голос ровный, директорский, без единого комментария о Серове. Ни слова. Как будто имя без ранга в турнирной сетке – нормальное явление. Как будто призрак в таблице – рядовая ситуация.

Кирилл смотрел на директора. Единственная рука на трибуне, шрам через висок. Лицо – каменное, непроницаемое. Как у Корнеева, только – другой камень. Корнеев – гранит: крепкий, серый, с трещинами. Северов – базальт: чёрный, гладкий, без единой точки опоры для взгляда.

Северов знал. Знал, кто такой Серов. И – молчал.

Зал расходился. Кирилл остался – ждал, пока схлынет толпа. Рядом – Лёха, с тетрадкой, на которой красовалась полная турнирная сетка – нарисованная от руки, с процентами, стрелками и знаками вопроса. Против «Серов Н.» – три жирных вопросительных знака и приписка: «???Кто???»

Данила прошёл мимо. Замедлился. Бросил через плечо, негромко:

– Серов. Слышал когда-нибудь?

– Нет.

– Я тоже. – Данила нахмурился. – Отец не упоминал. Ни в рассказах, ни в досье, ни на тренировках. А отец знает всех. Всех, кто стоит того, чтобы знать.

– Может, Серов – не стоит того.

– Или стоит настолько, что отец не знает намеренно.

Данила ушёл – красно-чёрный, широкоплечий, с тем выражением, которое бывает у человека, укусившего что-то, что оказалось не едой.

Лера не ушла. Дождалась, пока зал опустел. Подошла – села через кресло от Кирилла. Планшет на коленях.

– Проверила, – сказала она. Без приветствия. По делу. – Академический реестр – пусто. Совет Родов – пусто. Канцелярский регистр – пусто. Военные списки – пусто. Серов Н. – ни в одной открытой базе.

– Закрытые?

– У меня нет доступа к закрытым. У отца – есть, но я не могу спросить. Третий звонок за месяц – он уже насторожился. Четвёртый – начнёт задавать вопросы.

– Корнеев?

– Спросила. Ответ: «Не знаю. Северов не объяснил. Я не спрашивал.»

– Ты ему веришь?

– Корнееву? – Лера помедлила. – Верю, что он не знает имени. Не верю, что не догадывается.

– О чём?

– О том, кто может вписать человека в турнирную сетку Академии без досье, без ранга и без вопросов. – Лера посмотрела на него. Серебристые крапинки в глазах. – Список тех, кому Северов не может отказать, – очень короткий. Совет Родов – коллегиальное решение, долго, шумно, следы в протоколах. Канцелярия – возможно, но Рысин только что уехал. Имперская Администрация…

Она не закончила. Не нужно было.

Имперская Администрация. Личная канцелярия Императора. Тот же «верх», который подписал протокол «Вьюга-Ноль». Тот же «верх», от которого пришёл приказ на уничтожение Громовых.

– Ты думаешь, Серов – от Императора, – сказал Кирилл.

– Я думаю, что человек без прошлого, без ранга и без лица не появляется из ниоткуда. Его – присылают. – Лера закрыла планшет. – Вопрос – зачем.

Зачем. Хороший вопрос. Лучший вопрос.

Зачем отправлять неизвестного бойца на Зимний Турнир Академии? Чтобы победить? Бессмысленно – турнир студенческий, репутационная ценность – нулевая для того, кто стоит «на самом верху». Чтобы наблюдать? Можно наблюдать из ложи, без регистрации.

Чтобы – проверить. Кого-то конкретного. Столкнуть на арене, посмотреть, как реагирует, что показывает, что – прячет.

Как Рысин – на «показательном занятии». Только – масштабнее. Изящнее.

– Кирилл, – Лера встала. – Будь осторожен. Не с Башировым – с Серовым. Если ваши пути пересекутся на арене…

– Мы в разных половинах сетки, – сказал Кирилл. – Если пересечёмся – только в финале.

– Если оба дойдёте.

– Если.

Лера кивнула. Убрала планшет под мышку. На секунду – их глаза встретились. В её взгляде – не тревога, не забота. Расчёт. Холодный, точный ледовский расчёт, но – с примесью чего-то, для чего у Леры ещё нет формулы.

Ушла. Шаг ровный, хвост качается. Привычный ритм, привычный силуэт.

Вечером Кирилл сидел в комнате 412 и смотрел на турнирную сетку, которую перерисовал на тетрадный лист. Тридцать два имени. Линии, стрелки, пересечения.

Верхняя половина. Его маршрут:

Первый раунд – Баширов (земля, тяжёлый).

Второй – победитель пары Ильин – Сорокина (скорее всего Ильин, ветер).

Четвертьфинал – победитель четверти Артёма (Артём или Данила – кто пройдёт их пересечение).

Полуфинал – победитель другой четверти.

Финал – победитель нижней половины.

Нижняя половина. Потенциальные финалисты:

Лера. Марго. Два-три сильных старшекурсника.

И – Серов.

Серов Н. Внешний допуск. Ранг: не указан.

Призрак в таблице. Дыра в сетке, которую нельзя просчитать, нельзя подготовить, нельзя предусмотреть. Неизвестная переменная, от которой зависит уравнение, – и которую никто не может определить, потому что её нет ни в одной базе, ни в одном списке, ни в одной памяти.

Стук в дверь.

Кирилл прощупал. Ядро – маленькое, тёплое, дрожащее. Лёха.

Открыл.

Лёха стоял на пороге – без очков, глаза красные, растрёпанный. В руке – не чайник и не чашка. Тетрадка. Его тетрадка со ставками.

– Нашёл, – сказал Лёха. Голос – хриплый, как после долгого молчания. Или – долгого поиска. – Ты просил – кого не хватает.

– Заходи.

Лёха вошёл. Сел на стул. Положил тетрадку на стол, открыл.

– Я считал. Весь день. Все Ядра на первом курсе – двадцать пять, все на месте. Преподавателей – тринадцать, все на месте. Административный персонал – не могу отследить, у меня Искра, дальше второго этажа не достаю. Но – персонал я проверил по-другому. Физически. Обошёл каждый кабинет в административном крыле. Каждый. Заглянул, извинился, ушёл. Двадцать три кабинета.

– И?

– Все на месте. Кроме одного. Кабинет 119. Второй корпус. На двери – табличка: «Мастер Зимин К.А. Инструктор по специальной подготовке.»

Кирилл нахмурился.

– Зимин. Не слышал.

– Никто не слышал. Я спросил у пятерых – ни один первокурсник не знает, кто такой Зимин. Ни одного занятия у него не было. Ни одной лекции, ни одного полигона. Кабинет закрыт. На двери – пыль. На ручке – тоже. Но – табличка новая. Свежая. Я потрогал – краска ещё пахнет.

Новая табличка на двери с пыльной ручкой. Кабинет, который существует, но в котором никто не работает. Имя, которого никто не знает.

– Лёх. Зимин – когда появился?

– Не знаю точно. Но табличка – свежая. Краска сохнет дня три-четыре. Значит – повесили где-то неделю назад. Может – десять дней.

Неделю назад. Примерно тогда, когда Рысин ещё был здесь. Примерно тогда, когда регистрация на турнир ещё была открыта.

– Зимин уехал с Рысиным?

– Не знаю. Но – его нет. Кабинет – закрыт. Табличка – есть. Человека – нет.

Призрак. Ещё один. Зимин К.А. – кабинет без человека. Серов Н. – имя без ранга.

Два призрака. Один – уехал. Другой – приехал.

Или – это один и тот же?

Нет. Разные имена, разные контексты. Зимин – «инструктор по специальной подготовке». Серов – «внешний допуск» на турнир. Если это один человек – зачем два имени?

Если – разные…

«Рысин уедет. Но не один.» Не один – с Зиминым. С человеком, который появился в Академии – и исчез. С кем-то, чья работа – «специальная подготовка». Чья?

Кирилла? Серова? Обоих?

Мысли наслаивались – как фиолетовый осадок, слой за слоем. Кирилл потёр переносицу. Лёха сидел напротив, тетрадка на столе, красные глаза.

– Лёх. Спасибо. Это – важно.

– Правда?

– Правда. Ты нашёл то, что не нашёл бы никто другой.

Лёха расплылся в улыбке – той самой, без бокового зуба, широкой, мальчишеской. Потом – посерьёзнел.

– Кирилл. Турнир. Ты – справишься?

– Справлюсь.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Лёха встал. Забрал тетрадку. На пороге – обернулся.

– Я буду считать. На каждом твоём бою. Шансы, тайминги, паттерны. Как батя учил. Если увижу что-то – скажу.

– Договорились.

Лёха ушёл. Дверь закрылась.

Кирилл сидел в тишине комнаты 412. Тетрадный лист с турнирной сеткой – на столе. Тридцать два имени. Тридцать одно – знакомое. Одно – нет.

Серов Н. Призрак в таблице.

Зимин К.А. Призрак в кабинете.

Рысин. Призрак за горизонтом – уехал, но – вернётся.

И – аноним. Главный призрак. Тот, который знает обо всех остальных.

Кирилл лёг на кровать. Потолок, трещина-молния, фонарь за окном. Декабрь. Холод. Тринадцать дней до турнира.

Тринадцать дней, чтобы подготовиться к бою с Башировым. К возможному бою с Данилой. К возможному бою с Артёмом. К возможной встрече с Серовым – в финале, если оба дойдут.

Тринадцать дней, чтобы остаться невидимым. Пламя – белое, тусклое, стабильное. Маска – на месте. Фиолетовый – под контролем. Марго – каждое утро, пятнадцать минут, золотой-лавандовый свет.

Тринадцать дней.

Кирилл закрыл глаза.

В темноте за веками – не фиолетовый. Не белый. Просто – темнота. Пустота. Тишина.

И в этой тишине – одно имя, которое не давало уснуть.

Серов.

Кто ты?

Зачем ты здесь?

И – что ты покажешь, когда выйдешь на арену?

Ответа не было. Пока – не было.

Но турнирная сетка висела на стене Большого зала – тридцать два имени, шестнадцать пар, одна вершина. И где-то в этой сетке – в нижней половине, в правом углу, последним номером – стоял призрак.

Который через тринадцать дней обретёт лицо.