Текст книги "Хозяйка розария"

Автор книги: Шарлотта Линк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 39 страниц)

На Хелин было надето простенькое деревенское платье. Беатрис сразу поняла, что Хелин надела его только по приказу Эриха, так как сама она такие платья не любила. Вид у Хелин был снова измученный и несчастный, и выглядела она еще моложе, чем обычно.

Доктор Уайетт и его жена вежливо, но настойчиво заявили, что должны уйти, и Эрих пообещал, что Виль вечером приведет Мэй домой.

Потом странное общество направилось в сад и уселось за стол, который Хелин любовно уставила красивейшим фарфором Деборы.

Эрих взял в руку одну из веджвудских чашек и поднес ее к глазам.

– Ты можешь многому поучиться у моей жены, Мэй, – сказал он, – действительно, очень многому.

Лицо Хелин покрылось лихорадочным румянцем, а Мэй смотрела на Эриха недоуменным взглядом.

Эрих с тихим звоном отставил чашку, потом движения его стали более резкими.

– Хелин обладает особым даром готовить девочек к самостоятельной жизни, – продолжал он, – это, действительно дар, потому что Хелин – очень одаренный человек.

Эрих любовно провел пальцем по золотому ободку чашки.

– Мы устроили сегодня садовый вечер, не так ли? Мы так решили утром, потому что погода обещала быть солнечной и теплой. Поэтому я сказал Хелин, чтобы она накрыла стол в саду, и она именно так и поступила. И как хорошо она все сделала.

– Эрих, – сказала Хелин. Ее мольба прозвучала, как жалобный писк.

Эрих снова взял чашку, поднял ее над головой и отпустил. Чашка разлетелась на сотню осколков, ударившись о твердую сухую землю.

За столом все оцепенели.

– Хелин с большой охотой показывает маленьким девочкам, как не надо делать, – сказал Эрих, взял со стола свою тарелку и бросил на землю.

– Твоя мать когда-нибудь накрывала в саду стол этой посудой? – обратился Эрих к Беатрис.

– Я не помню, – тихо ответила она.

– Ты не помнишь? Как странно, ни за что бы не подумал, что у тебя плохая память. Но какая бы она ни была, я никогда не поверю, что твоя мать была настолько глупа, чтобы тащить в сад тончайший фарфор, где он в любую минуту может разбиться, – Эрих встал, и прежде чем кто-нибудь смог его остановить, резко сдернул со стола скатерть. С громким звоном на землю посыпались тарелки и чашки, кофейник, столовые приборы и блюда. Во все стороны брызнули кофе и какао. Пирожные лежали на траве, превратившись в месиво из теста, яблок, мирабели и сливок.

– Не делай этого, Эрих! – закричала Хелин. – Я тебя прошу!

Но, конечно, было уже поздно, да она в любом случае не смогла бы остудить его ярость. Все повскакали с мест и ошеломленно смотрели на осколки у своих ног.

– Господи, что вы наделали, господин майор, – пробормотал Виль.

Хелин громко расплакалась, и Мэй, кажется, была готова последовать ее примеру.

Эрих заорал обоим французам:

– Жюльен! Пьер! Живо ко мне!

Оба тотчас вынырнули откуда-то из глубины сада и покорно, со страхом приблизились, как две собаки, привыкшие к жестокому обращению.

– Убрать здесь все, чтобы я не видел здесь ни единого осколка, – приказал Эрих, – иначе плохо вам придется.

Широко шагая, Эрих пошел прочь. Вскоре взревел мотор, и машина, визжа шинами по дорожке, выехала со двора.

– Девочки, вам лучше пойти в комнату Беатрис и немного поговорить, – предложил Виль, – а я пока займусь миссис Фельдман.

Хелин, между тем, захлебывалась неудержимым плачем, грозившим перейти в настоящую истерику.

– Он всегда такой? – со страхом спросила Мэй.

– Иногда такой, иногда другой, – ответила Беатрис.

Сейчас, глядя на груду осколков, она не испытывала ничего, кроме гнева. Как любила Дебора этот сервиз, как она оберегала и лелеяла его. Мама ставила его на стол только по исключительно важным поводам. К своему собственному удивлению, Беатрис была почти солидарна с Эрихом: действительно, было глупостью выбрать этот сервиз для ужина в саду. Но, наверное, она хотела сделать, как лучше. Эрих мог наорать на нее, если бы она поставила на стол не самый лучший сервиз. Постепенно до Беатрис дошла суть этой бесчеловечной системы: когда Эрих искал отдушину для своей злобы, ему было все равно, как вела себя Хелин, что она говорит и что она делает. Она все равно окажется неправа и навлечет на себя его ярость.

Виль увел плачущую Хелин, а оба француза, ползая по земле на коленях, собирали осколки.

Беатрис увела Мэй за белую стену, туда, где рос созревший уже виноград.

– Мэй, это очень хорошо, что мы можем поговорить с тобой наедине, – сказала она без всякого предисловия. – Я очень хочу передать родителям, что у меня все хорошо, и узнать, как дела у них. Но отсюда я не могу ничего сделать. Как ты думаешь, твой папа мог бы попытаться связаться с ними?

– Я спрошу у него, – пообещала Мэй, но в глазах ее не было никакой уверенности. – Папа сказал, что у нас нет никакой связи с Лондоном. Немцы все перекрыли. Они побеждают везде, куда ни приходят. Папа говорит, что они хотят завоевать весь мир.

– Никто не может завоевать весь мир, – возразила Беатрис, хотя и не была уверена, что этого не смогут сделать немцы. Похоже, что и у Мэй сильно поколебались надежды на то, что в один прекрасный день все снова будет хорошо. Уже несколько недель она видела «немцев» на всех улицах и переулках острова, но до сих пор она ни разу не соприкасалась с ними по-настоящему. Но сегодня она во всей красе увидела Эриха, и он стал для нее воплощением того ужаса, который сквозил в голосах людей, когда они говорили о «немцах». Теперь только поняла она вечный страх матери и вечную озабоченность отца.

– Было бы лучше, если бы мы уехали, – сказала она, но Беатрис тихо возразила:

– Я очень рада, что ты здесь, иначе я чувствовала бы себя совсем одинокой.

Они еще немного молча посидели в траве, подставляя лица солнцу и вдыхая аромат роз. Потом они услышали голос Виля. Они встали и вышли из-за стены, чтобы он их увидел. Французы ушли, на земле не осталось и следа от разбитого кофейного сервиза. В саду было тихо и спокойно.

– Сейчас я отвезу тебя домой, Мэй, – сказал Виль. – Беатрис, тебе придется пока присмотреть за миссис Фельдман. Она в своей комнате, и, боюсь, не очень хорошо себя чувствует.

Мэй и Беатрис попрощались. Настроение у обеих было подавленным. Девочки боялись грядущих несчастий.

– Мы скоро увидимся, – пообещала Мэй, но Беатрис знала, что теперь все зависит от Эриха, и что он получит громадное удовольствие, обставляя надуманными препонами ее общение с подругой.

Беатрис взглядом проводила автомобиль, на котором Виль повез домой Мэй, а потом вошла в дом и, взбежав вверх по лестнице, робко постучалась в спальню. Никто не ответил. Осторожно открыв дверь, Беатрис увидела, что в комнате пусто. На кровати лежал раскрытый чемодан, куда было наспех брошено несколько платьев и какое-то нижнее белье. Шкаф был открыт, перед ним на полу лежали две юбки. Все это выглядело так, словно кто-то в спешке решил уехать, выбрал наугад какие-то вещи, но, принявшись заталкивать их в чемодан, потерял вдруг всякое терпение. Беатрис почему-то подумала, что на этот беспорядок в спальне Эрих отреагирует вспышкой ярости. Как может Хелин так безрассудно его провоцировать? Да и вообще где она?

Пока она нерешительно раздумывала, надо ли ей разыскивать Хелин, или лучше самой убраться в спальне, из ванной донесся приглушенный стук. Она бросилась туда, на мгновение задержалась перед дверью, потом рывком ее распахнула. Дверь была не заперта. Беатрис застыла на пороге, стараясь понять, что произошло.

Ванна была до краев полна воды. Она переливалась через край, и на каменном полу образовалась большая лужа. Перед ванной лежала Хелин. На ней не было ничего, кроме абрикосового купального халата. Халат распахнулся впереди, выставив на обозрение стройное девическое тело Хелин. Длинные волосы, потемневшие от влаги, окружали голову, словно подушка. Лужа была красна от крови, которая сильными ритмичными толчками вытекала из запястья женщины.

Вид крови потряс Беатрис, хотя рассудок в первый момент отказывался понять, что здесь случилось. Она переступила через лужу, и только теперь поняла, что весь пол ванной был скользким от крови. Первым делом Беатрис закрыла кран, опустилась возле Хелин на колени, увидела рядом с ней лезвие бритвы и глубокую, уродливую рану на запястье.

– О, боже мой, – прошептала Беатрис.

Хелин не шевелилась, и была так бледна, что на бесконечно долгое мгновение Беатрис показалось, что она уже мертва. Но потом девочка заметила, что грудь Хелин едва заметно то поднимается, то опадает. Значит, она просто потеряла сознание, но пока жива.

– О, боже, – снова пробормотала Беатрис. Она вскочила на ноги и громко позвала Виля, но потом сообразила, что как раз сейчас он везет Мэй домой. Мэй! Надо немедленно позвонить ее папе!

Она опрометью бросилась вниз, в гостиную, дрожащей рукой набрала номер телефонной станции и попросила соединить ее с доктором Уайеттом. Она молила Бога, чтобы он оказался дома. Она ничего не понимала, но чувствовала, что это не может продолжаться долго, и что Хелин вот-вот умрет.

К телефону подошла мама Мэй и сразу занервничала, услышав срывающийся голос Беатрис.

– Что случилось? Что с Мэй?

– Ничего, она с минуты на минуту будет дома. Миссис Уайетт, у нас произошло нечто ужасное! Миссис Фельдман перерезала себе вены. Она лежит в ванной, там все в крови, и я думаю, что она скоро умрет!

В трубке послышался щелчок и вздох телефонистки. В голове Беатрис промелькнула мысль о том, что новость о попытке самоубийства жены майора Фельдмана облетит остров с быстротой молнии, и Эрих будет очень раздосадован, что вся эта история не осталась тайной.

– Я сейчас пришлю к вам мужа, – сказала Эдит Уайетт и положила трубку.

Беатрис снова побежала в ванную, где лужа крови достигла уже устрашающих размеров. Девочка сорвала с полки стопку полотенец и плотно обернула запястье Хелин в надежде остановить кровотечение, но тщетно. Материя тотчас насквозь пропиталась кровью. Ничто не могло остановить жизнь, струей вытекавшую из тела Хелин.

Беатрис изо всех сил старалась не поддаваться нараставшей панике. Не было никакого смысла терять самообладание. Она сбежала по лестнице вниз, выскочила на улицу в надежде увидеть выезжающий из-за угла автомобиль доктора Уайетта, но на дороге было пусто. Из сада веяло прохладой, трава подернулась росой. На улице стемнело.

В голове Беатрис билась одна-единственная мысль: она умрет, она сейчас умрет! Боль была неожиданно сильной, но Беатрис и сама не знала ее причину – было ли ей жаль Хелин, или она боялась снова остаться в доме наедине с Эрихом. В отчаянии она принялась искать Жюльена или Пьера или кого-нибудь из солдат, но никто из них не попался ей на глаза. Но в этот момент во двор въехал автомобиль доктора Уайетта и, взвизгнув тормозами, остановился у крыльца.

– Где она? – без предисловий спросил врач.

Беатрис, не говоря ни слова, повернулась и бросилась вверх по лестнице в ванную, ставшую похожей на бойню.

– Проклятье, как бы нам не опоздать! – воскликнул доктор Уайетт, отодвинул в сторону Беатрис и бросился к истекавшей кровью Хелин.

– Она выживет? – спросила Беатрис, чувствуя, как стучат ее зубы.

– Молись за нее, – ответил врач, и в голосе его Беатрис не услышала надежды.

Виль вскипятил для Беатрис молоко с медом и жестом предложил ей переодеться, так как ее одежда была сверху донизу залита кровью. Беатрис надела халатик и примостилась в гостиной возле камина, в котором Виль развел огонь. Дрожа всем телом, она мелкими глотками пила горячее молоко. Виль ушел наверх, чтобы убраться в ванной, и это заняло у него довольно много времени. После того как доктор Уайетт оказал Хелин первую помощь, приехала машина скорой помощи и увезла больную в клинику, в Сент-Мартин. Виль, который как раз в этот момент вернулся домой, уже знал от миссис Уайетт, что случилось, и, бросив взгляд на Хелин, пришел в ужас. Он тоже решил, что она уже умерла. Доктор Уайетт сказал ему, что Хелин еще жива, но он опасается, что она не выживет.

– Я поеду с ней в клинику, – добавил он, – а вы присмотрите за Беатрис. Бедняжка, кажется, совсем лишилась сил. Ее ни в коем случае нельзя оставлять одну.

– Конечно, конечно. Я присмотрю за ней, – пообещал Виль. Таким потрясенным Беатрис его еще ни разу не видела.

– Есть ли возможность немедленно связаться с майором Фельдманом? – спросил доктор Уайетт. – Его надо поставить в известность о состоянии его жены.

– Я не знаю, где он находится, – с отчаянием в голосе ответил Виль. – Я весь вечер пытаюсь связаться с ним по рации, но безуспешно. Его аппарат выключен. Однако он должен скоро вернуться, – Виль нервно пригладил ладонью волосы. Вид у него был несчастный и подавленный. – Мне не надо было уходить. Она была вне себя, и у меня было, было нехорошее чувство. Но она ругала меня, кричала, что хочет остаться одна и ушла в спальню. Не мог же я вломиться туда против ее воли. Я побыл в своей комнате, а потом повез домой Мэй, и…

– Не переживайте так, – попытался успокоить солдата доктор Уайетт. – Не могли же вы знать, что она схватится за лезвие. Да и кто мог бы ей помешать, если она так решительно хотела это сделать? – он ободряюще похлопал Виля по плечу и сел в машину, чтобы ехать вслед карете скорой помощи, которая уже выезжала со двора.

В промежутках между кипячением молока, разведением огня в камине и уборкой в ванной Виль еще несколько раз безуспешно пытался связаться с Эрихом по рации.

Когда он, наконец, сел рядом с Беатрис в гостиной, вид у него был совершенно измученный.

– В ванной все убрано, – сказал он. – Боже, она потеряла не меньше литра крови. Мне надо было подумать… – он не договорил фразу, и, вместо этого, добавил: – Тебе пора идти спать, Беатрис. Ты, должно быть, смертельно устала. Сегодня был какой-то кошмарный день.

– Я сейчас все равно не смогу заснуть, – ответила Беатрис. – Лучше я посижу здесь.

– Ну, хорошо. Если бы я только знал, чем обернется вся эта история! Господи, хоть бы майор Фельдман скорее вернулся!

– Как вы думаете, нам позвонят из больницы, если… – Беатрис не знала, как сформулировать немыслимое.

– Нам позвонят, если что-нибудь случится, – сказал Виль, уставившись на телефонный аппарат. – То, что они не звонят – это хороший знак.

В половине одиннадцатого Виль не выдержал и сам позвонил в больницу. Состояние миссис Фельдман остается прежним, сказали ему. В сознание она не пришла. С ней неотлучно находится доктор Уайетт.

– Во всяком случае, она жива, – произнес Виль. Он был очень бледен, и Беатрис вдруг подумала, что он боится не столько за Хелин, сколько за себя. Как отреагирует Эрих, когда узнает, что случилось? Он примется искать виноватых, но ни за что не признает виновным самого себя. Первым будет отвечать Виль. Он оставил Хелин одну в критическом состоянии, а потом вообще уехал из дома. Беатрис была уверена, что Эрих разозлится, в первую очередь, на Виля.

Вскоре после полуночи за окнами раздался шум мотора, потом хлопнула дверь автомобиля. Эрих вошел в комнату почти сразу. Он был в хорошем настроении, выглядел немного утомленным, но был спокоен. Удивленным взглядом он окинул гостиную.

– Так-так. Что вы здесь делаете, почему не спите?

Виль встал. Беатрис показалось, что у него дрожат колени.

– Господин майор, – начал он. Виль говорил по-немецки, но Беатрис схватывала суть того, что он говорил. Заикаясь, он доложил о том, что случилось. Эрих все понял, потом заорал Вилю, чтобы тот соединил его с больницей в Сент-Мартине.

– Почему, черт возьми, вы не нашли немецкого врача? – проревел он.

– Беатрис знала только… – начал было Виль, но Эрих тотчас перебил его.

– Где вы были? Как вы могли оставить мою жену одну в таком истерическом состоянии, наедине с двенадцатилетним ребенком?

Виль протянул Фельдману телефонную трубку.

– Больница, господин майор.

Эрих прорычал в трубку свое имя и потребовал к телефону лечащего врача Хелин. Какое-то время он внимательно слушал, потом сказал:

– Да, да, спасибо. Да, это очень мило с вашей стороны, спасибо.

Он положил трубку и обернулся к Вилю.

– Она пришла в сознание. Состояние ее стабилизировалось. Врач говорит, что она выкарабкается, – лицо Эриха блестело от пота. – Мне надо выпить виски.

Виль налил требуемое и протянул майору стакан. Эрих опрокинул содержимое в рот.

– Еще.

Второй стакан он выпил так же быстро, как первый. Беатрис показалось, что Эрих и по возвращении был не вполне трезв, и если он и дальше продолжит в том же духе, то скоро будет сильно пьян. Она изо всех сил сжала рукой кружку с горячим молоком, чувствуя, как ей в душу вползает леденящий страх.

Эрих уставился на Виля злобным взглядом.

– Виль, вы можете идти к себе и лечь спать. Эта история будет иметь для вас последствия, но вы и сами прекрасно это знаете. Я подумаю, что делать с вами дальше.

– Если бы я мог что-нибудь сделать… – пробормотал Виль, но ответом ему была лишь циничная ухмылка. Опустив голову, Виль вышел. Со двора послышалось шуршание гравия под его сапогами.

Эрих налил себе еще виски. Движения его стали неуверенными.

– Как хорошо, что ты была здесь, Беатрис, – сказал он заплетающимся языком. – Как хорошо, что ты есть. Ты – храбрая, осмотрительная девочка. Наверное, моя Хелин была бы уже мертва, если бы ты не повела себя так умно, так рассудительно.

Беатрис немного успокоилась. На нее он, во всяком случае, не злится. Она решила воспользоваться этим, чтобы защитить Виля.

– Сэр, Виль повез Мэй домой, потому что вы сами днем приказали ему это сделать. Он хотел сделать то, что от него ждали.

Эрих налил себе четвертый стакан виски и елейным голосом произнес:

– Наверное, ты еще слишком мала, чтобы это понять, Беатрис. Как мой личный адъютант, Виль пользуется некоторыми привилегиями. Поэтому к нему надо предъявлять и повышенные требования. Он должен делать то, что от него ждут, да, это так, но чего от него, собственно, ждут? Да, выполнения моих приказов. Но, помимо этого, он должен уметь и самостоятельно разобраться в положении, когда оно того требует. Я должен быть уверен, что могу на него положиться. Мне не нужен раб. Рабы у меня есть – это два француза, которые ухаживают в саду за розами, это рабочие, строящие дороги, бункеры и укрепления. Мне нужен человек, умеющий самостоятельно мыслить.

По голосу Эриха было заметно, что он много выпил, но был холоден и бесстрастен, но Беатрис знала, что в таком состоянии он очень опасен. Когда он откровенно бушевал, как сегодня днем, повергая в животный страх Хелин и всех окружающих, было, по крайней мере, ясно, что он не держит камня за пазухой. Но следовало быть начеку, когда Эрих становился мягким, когда говорил тихо, внятно излагая свои мысли и доводы. Потом следовал холодно и расчетливо спланированный удар, и это делало Эриха опасным.

Но тем не менее Беатрис рискнула:

– Виль не мог знать, что это случится. Никто не мог это предугадать.

Эрих улыбнулся холодной, как железо, улыбкой.

– Хелин – законченная истеричка. Ты этого не знаешь, потому что слишком мало с ней знакома. Виль тоже знает ее недавно. Но он – взрослый человек, а взрослый человек должен уметь оценивать такие ситуации. Уверен, что ему давно стало ясно, что он имеет дело с невротической личностью. С личностью, склонной к самоубийству.

Беатрис широко раскрыла глаза.

– Она уже пыталась?..

– …лишить себя жизни? Нет. Но можешь мне поверить: с ней я пережил массу неприятных моментов. Рыдания, обмороки, приступы лихорадки. Просто удивительно, сколько болезней может придумать Хелин, чтобы заставить окружающих плясать под ее дудку или отчетливо показать мне, что я плохо с ней обращаюсь. Она изобретательна. Ее ни в коем случае нельзя оставлять одну, когда на нее накатывает истерика. В этом состоянии она способна на все – что она сегодня и доказала.

– Она очень расстроилась из-за того, что вы накричали на нее, сэр.

– В самом деле? – Эрих достал из кармана кителя сигарету и закурил. – Вот что я тебе скажу, Беатрис. Хелин расстроена всегда. Это заложено в ее натуре. С утра и до вечера Хелин занята только собой, своими мелкими заботами и капризами, своими надуманными бедами и проблемами. Она думает только и исключительно о себе, и это приводит к тому гротескному поведению, какое мы видим.

Беатрис не видела ничего гротескного в том, что Хелин сникла после вспышки мужа, хотя, конечно, перерезать себе из-за этого вены было, пожалуй, чересчур.

– И что мы будем делать? – сухо, по-деловому, спросила она.

Эрих удивленно воззрился на девочку.

– Как это понять: что мы будем делать?

– Ну, сэр, как я понимаю, миссис Фельдман скоро вернется домой, и я… мы должны что-то придумать, чтобы она больше не пыталась… что-то с собой сделать. Ее ни в коем случае нельзя больше оставлять одну.

Эрих нетерпеливым движением стряхнул пепел на столешницу.

– Послушай, Беатрис, мы ни в коем случае не должны дать ей почувствовать, что ее поступок глубоко нас потряс. Если она поймет, что своим идиотским поступком возбудила в нас заботу и участие, то в любой момент она будет готова сделать нечто подобное. Любой ценой она хочет оставаться в центре всеобщего внимания, пусть даже для этого ей придется каждую ночь резать себе вены.

– Может быть, она ищет тепла?

Глаза его сверкнули – как показалось Беатрис, угрожающе.

– Ты хочешь сказать, что она не находит его во мне? Этого тепла?

– Я не знаю, сэр.

– Но ведь ты что-то думаешь по этому поводу. Уверен, что в твоей голове много разных мыслей. Скажи, что ты об этом думаешь, Беатрис.

Она пожала плечами, но ничего не ответила. Эрих потушил сигарету о столешницу. «Как мама берегла этот полированный стол», – невольно подумалось Беатрис. Фельдман встал.

– Я еще раз позвоню в больницу, – сказал он.

Состояние Хелин было относительно удовлетворительным. Кровообращение стабилизировалось, она уснула.

– Нам можно идти спать, – сказал Эрих. – Теперь нам можно не переживать. Хелин в безопасности, и сегодня с ней уже ничего не случится.

Он снова потянулся к бутылке виски.

– Ты все хорошо сделала, Беатрис. На самом деле, хорошо. Ты разумная девочка. Я горжусь тобой.

«Почему он решил, что должен мной гордиться», – раздраженно подумала Беатрис, но ничего не сказала. Напряжение постепенно отпускало; ею овладела свинцовая усталость. Было уже три часа ночи, и Беатрис хотела только одного: скорее лечь в постель, уснуть и забыть ужасы последних нескольких часов – истекающую кровью Хелин, бледного Виля и пьяного Эриха.

«Обо всем этом она может подумать и завтра», – устало сказала она себе.

Она проснулась от ощущения, что в комнате кто-то есть. Каким-то образом чувство присутствия чужого человека смогло проникнуть сквозь глубокий сон и постучаться в сознание. Она спала без сновидений, как и хотела. Теперь же она, проснувшись, сквозь полудрему, видела серый тусклый утренний свет, пробивавшийся в окна. Должно быть, было еще очень рано, и едва пробуждавшийся рассвет был еще окутан ночной тенью. По серой окраске света Беатрис поняла, что на улице висит густой туман.

В нос ударил запах виски. Наклонившись к ней, на краю кровати сидел Эрих.

– Ты проснулась? – прошептал он.

В первый момент она решила притвориться спящей, но потом подумала, что он этим не удовольствуется. Он не успокоится до тех пор, пока ее не разбудит, поэтому стоит, пожалуй, открыть глаза.

Живот скрутило от непонятно откуда взявшегося страха. До сих пор Эрих уважал неприкосновенность ее комнаты. Весь дом принадлежал ему, но в комнату Беатрис он пока не входил, как будто между ними был заключен негласный договор о границах, которые они оба до сих пор не переступали.

Но теперь Эрих нарушил границу. Он не только вошел в ее комнату, но и сел на ее кровать.

«Слишком близко, – сказал внутренний голос, – слишком близко. Нельзя так близко его подпускать». Она, наконец, открыла глаза.

В комнате было достаточно светло, и Беатрис отчетливо различала черты лица Эриха. Он был бледен, но это могло быть и обманом зрения – утренний свет был лишен всяких красок и придавал всем предметам белесый оттенок. Глаза Эриха неестественно блестели, лоб был покрыт потом.

– Ах, ты проснулась, – с облегчением в голосе произнес он.

– Что случилось? – спросила Беатрис и села. – Который теперь час?

– Ровно восемь. Нет… – он заметил, что она хочет встать и положил ей руку на плечо. – Лежи, лежи. Это была очень длинная ночь. Тебе надо хорошенько отдохнуть.

– Я не устала, – она снова попыталась сесть, – я буду…

Он снова заставил ее лечь, мягко, почти нежно, но недвусмысленно.

– Нет, моя храбрая маленькая девочка. Ты будешь отдыхать. Никому не будет никакой пользы, если ты свалишься с ног от усталости.

Она не совсем поняла, что он хотел сказать – что за заботливость его обуяла и почему он относится к ней так, словно она сделана из хрупкого фарфора? Она понимала лишь, что нет никакого смысла ему сопротивляться.

«С ним это вообще никогда не имеет смысла», – устало подумала она.

Он тихонько сжал ладонями ее левую руку и нежно ее погладил.

– Если бы тебя не было, Беатрис, если бы тебя у меня не было…

Она не осмелилась отнять руку, но очень захотелось, чтобы он куда-нибудь исчез. Сердце ее сильно забилось. Она окончательно проснулась и была готова бежать – хотя и понимала, что убежать она не сможет.

– Во всем мире нет ни одного человека, который бы меня понимал, – сказал Эрих, – ни одного. Можешь ли ты себе это представить, маленькая Беатрис? Ты понимаешь, как чувствует себя человек, которого не понимает ни одна живая душа на свете?

– Вас понимает Хелин, сэр.

– Хелин? Ну, она-то, как раз понимает меня меньше всех. Хелин только делает вид, что она нежна, мила и добра. Хелин хочет подчинить всех своей воле и делает это самым коварным и подлым способом – закатыванием глаз, ангельским голоском и вечными жалобами, которые вызывают у меня чувство вины, и поэтому я делаю все, что она захочет, чтобы избавиться от вины, которой на самом деле не существует.

Эрих на мгновение умолк, мрачно глядя перед собой. Несмотря на то, что он, несомненно, был пьян, мысли свои он формулировал ясно и отчетливо, и Беатрис они казались логичными и взвешенными. Она вспомнила, как отец однажды сказал, что некоторые люди в пьяном виде начинают мыслить очень отчетливо. Видимо, это в полной мере относилось к Эриху.

– Ты, наверное, думаешь, что в моих отношениях с Хелин я сильнее, чем она, – снова заговорил Эрих. – Все так думают, потому что Хелин постоянно ноет и жалуется. Но на свой манер, Беатрис, она сильна, очень сильна. Ты наверное сама скоро в этом убедишься. Она наденет ярмо на любого человека. И на меня тоже.

«Зачем он мне все это рассказывает, – испытывая страшную неловкость, думала Беатрис. – Это же, в конце концов, его личное дело. Я вообще не хочу этого знать».

– Я так давно ищу человека, который бы меня понял, – плаксиво произнес Эрих. – Человека, с которым я мог бы делиться всеми своими чувствами. У меня в голове много мыслей, как ты, наверное, уже поняла. Часто это очень хорошие мысли. Глубокие мысли, понимаешь? Но иногда это очень, очень печальные мысли.

Он внимательно посмотрел на нее. Беатрис почувствовала, что он ждет ответа.

– Мне очень жаль, сэр, – пробормотала она.

– Меня гложет великая печаль, – торжественно произнес Эрих. – Я хочу, чтобы ты об этом знала, Беатрис. Это поможет тебе лучше меня понять. Я знаю, что временами кажусь тебе очень странным. Но это бывает, когда печаль крепко хватает меня своими когтями.

Беатрис показалось, что он перестал понимать, о чем говорит. Но она при этом вспомнила о его странных перепадах настроения, которые так неприятно ее удивляли. Его настроение часто и быстро колебалось между эйфорией и отвращением к миру, между агрессией и меланхолией. Когда он затихал, Беатрис думала, что в это время он вынашивает какие-то коварные планы, роившиеся в его голове, для маскировки напустив на лицо непроницаемую тень. Но, может быть, на самом деле в это время его мучили грустные мысли.

– У меня внутри сидит жестокий враг, – сказал Эрих. На лице его внезапно появились глубокие морщины, мгновенно состарившие его на много лет. – Он намного хуже и опаснее любого внешнего врага. Он сидит глубоко в моей душе. Это значит, что я не могу от него избавиться. Я не могу его и победить, ибо как я могу вести войну против моего «я»?

«Ждет ли он от меня ответа?» – подумала Беатрис. Отвечать ей не хотелось, и, после недолгого молчания, Эрих продолжил:

– Мы, немцы, победоносный народ. Мы намерены завоевать весь мир. Знаешь ли ты хоть одну страну, которая смогла оказать нам достойное сопротивление? Нет ничего и никого, кто мог бы нас остановить. Мы – раса, которой принадлежит мир – и я ее часть. Я часть победоносной и гордой нации. И тем более жалким я себя чувствую оттого, что я никогда… – он положил руку себе на грудь, – никогда не смогу справиться с этим беспощадным внутренним врагом. Он сильнее меня, чертовски сильнее. Иногда, правда, мне удается его усыпить. Тогда он на некоторое время засыпает и оставляет меня в покое, но, кажется, что за это время он только набирается сил. Когда он просыпается, он снова силен и здоров, как молодой пес. Он снова нападает на меня и вонзает клыки в мою плоть и повисает на мне.

– Может быть, он не так силен, как вы думаете, – неуверенно сказала Беатрис. Она бы с удовольствием села, так как лежа чувствовала себя в подчиненном и унизительным положении, но понимала, что он снова заставит ее лечь, если она приподнимется, и она решила не повторять обреченную на неудачу попытку. – Может быть, это просто игра.

Эрих удивленно посмотрел на девочку.

– Что ты хочешь сказать?

Беатрис задумалась, сама не понимая, что она имела в виду. Речь шла о вещах, которые было трудно понять и трудно сформулировать. Эндрю часто говорил с ней о страхах, и о том, как можно их обойти или преодолеть. Эндрю хотел убедить дочь в том, что она может овладеть любым своим страхом, чтобы не дать ему овладеть ею.

– Если вы кого-нибудь боитесь, – сказала она, повторяя отцовские слова, – то, обычно, начинаете отступать. Ваш противник, соответственно, делает шаг вперед. У него становится больше места, а у вас меньше. Поэтому он становится сильнее, потому что вы освободили ему место.

– И что ты предлагаешь?

Она задумалась.

– Наверное, надо просто остаться на месте. И внимательно следить за противником. Может быть, он не так силен, как кажется.

Он вымученно улыбнулся.

– Как просто все это звучит в твоих устах, маленькая Беатрис. Как это… – он испытующе взглянул на нее. – Ты меня боишься?

– Нет, – ответила Беатрис.

– Это правда?

– Думаю, да.

В его глазах проступило изумление.

– Я тебе верю. Ты сильная. Сильнее, чем Хелин и я. Иди ко мне! – он приподнял Беатрис и привлек ее к себе. – Обними меня. Сможешь ты это сделать? Всего на один миг.