Текст книги "Хозяйка розария"

Автор книги: Шарлотта Линк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 39 страниц)

10

24 декабря 1999 года

Дорогая Франка,

сегодня Рождество, и я отправляю Вам целую кипу писем. Наверняка Вы уже подумали, что я больше ничего не хочу о вас знать, так как долго не подавала Вам никаких вестей. Но, как видите, я прилежно написала Вам целых десять писем – я их аккуратно пересчитала – просто какое-то чувство мешало мне вовремя их отправить. Не спрашивайте меня, что это за чувство. Возможно, мне мешает то, что пока Вы для меня чужой человек, что, с одной стороны, располагает меня к тому, чтобы делиться с Вами вещами, которые я, до сих пор, держала при себе; но это же обстоятельство и останавливает меня и заставляет о многом задумываться. Я все время спрашиваю себя: зачем я Вам пишу, и каждый раз не могу дать на этот вопрос удовлетворительного ответа. Эти размышления делают меня сдержанной и неразговорчивой, или, лучше сказать, мало расположенной к письмам. Еще точнее было бы сказать, что я готова писать, но не готова отсылать Вам написанное. Каждый раз мне думается: я делаю это для себя. Я пишу о плохих и хороших воспоминаниях, а потом складываю написанное в ящик стола, где оно медленно покрывается пылью.

Написание писем напоминает мне лавину. Сначала с горы скатывается немного снега, но потом его становится все больше и больше, и вот вместе с ним уже катятся валуны, земля и вырванные с корнем деревья. В конце концов, обвал с грохотом рушится в долину, и никакая сила на свете не может его остановить. Я уже не могу и не хочу прекращать писать. Так как мне, естественно, не чуждо тщеславие, а Ваш интерес мне очень льстит, я сегодня соберусь с духом и отправлю Вам всю пачку накопившихся у меня писем.

Сейчас раннее утро, но я уже в полной темноте погуляла с моими собаками. Снега у нас нет; на островах он выпадает крайне редко, но мне помнится, что на Рождество 1940 года, первое Рождество под немецкой оккупацией, тонкий слой снежной пудры лежал на лугах, деревьях и каменных заборах. Немцы страшно любят снег на Рождество, и они были тронуты так, словно это мы приготовили им на Гернси этот приятный сюрприз. За много, много лет, прошедших с тех пор, снег, разумеется, иногда выпадал, но я не помню точно, когда. Но Рождество 1940 года я не забуду никогда.

Двадцать четвертого декабря у Эриха был день рождения. Думаю, что, с одной стороны, он был горд тем, что появился на свет в такой знаменательный день, но, с другой стороны, его страшно раздражало, что Христос испортил весь праздник. В отличие от нас, англичан, главный праздник у немцев приходится именно на двадцать четвертое, и как Эрих ни старался, чтобы его достойно чествовали, он не мог добиться, чтобы даже самые покорные из его соотечественников не думали в этот день об ином празднике. В течение всех пяти лет, что я имела удовольствие прожить под одной крышей с Эрихом Фельдманом, каждое Рождество – вплоть до самого последнего – заканчивалось настоящей катастрофой, ибо Эриху казалось, что ему уделили слишком мало внимания.

Наше настоящее английское Рождество мы будем праздновать завтра. Надеюсь, что этот день пройдет в полной гармонии. Для Хелин я приготовила подарки – пару полезных вещей, книги, компакт-диски и марципаны. Она просто сходит по ним с ума, хотя, как обычно, утверждает, что не может их есть.

Она подарит мне духи, те же духи, которые она дарит мне на Пасху, на день рождения и на Рождество. Кроме того, она склеила для меня фотокалендарь. Она делает это каждый год. Мотив календаря – розы. Для каждого месяца своя роза. Иногда целый букет, иногда один закрытый цветок, иногда раскрытый, на лепестках которого, как жемчужины, поблескивают капли росы, иногда стеклянная ваза, в которой плавают разноцветные розы. Хелин не жалеет усилий на этот календарь, она подбирает для него афоризмы и стихи, которые подписывает под каждой фотографией. Эти подписи соответствуют месяцам. Эти календари она делает уже около пятидесяти лет. Хелин, как одержимая, все время фотографирует розы в саду, должно быть, у нее скопилось уже тысячи снимков. Больше всего ей нравятся розы, которые растут между белой стеной и поилкой для птиц, на том самом месте, где мы с ней познакомились. Здесь она снимает с таким тщанием, как будто ей за это платят. Я каждый раз испытываю странное злое чувство, когда вижу, как она осторожно двигается с камерой среди цветов, словно боится неосторожным движением убить розу или осквернить это место.

Вся глупость заключается в том, что я не пылаю особой любовью к розам, и весь календарь – напрасная трата любовных сил. Я не рассказывала Вам об этом? О моем отвращении к розам? Обычно от людей, занимающихся разведением роз, ждут любви к этим растениям, которым эти люди, собственно говоря, посвятили жизнь. Ведь профессия – это жизнь; или Вы думаете по-другому, Франка? Передо мной стоит проблема: проклятые розы определили мою жизнь. А ведь я собиралась устроить ее совсем по-иному.

После окончания школы в Саутгемптоне мне хотелось вырваться в мир, но сначала был Кембридж, и это было нормально. Кембридж – это небольшой городок, но его атмосфера очень мне нравилась. Но после Кембриджа я, вместо того чтобы окунуться в большой мир, вернулась на Гернси и с переменным успехом занялась разведением роз. Я умру в том же доме, в котором родилась и в котором прожила всю жизнь. В случае, если Хелин не умрет раньше меня – она на десять лет старше, но это ничего не значит – то в мой смертный час над моей кроватью будет висеть календарь с розами. Может быть, у меня найдутся силы перевернуть его или вообще сорвать со стены. Мне бы хотелось, чтобы, когда я буду умирать, собака лизала мне лицо – я люблю их горячее, немного гнилостное дыхание. Моя рука утонет в мягкой лохматой шерсти. Тогда у меня будет чувство, что я возьму с собой кусочек жизни. Но Хелин обязательно сунет мне под нос только что распустившуюся розу – чтобы «подсластить» мои последние минуты, а я не могу гарантировать, что меня не вырвет от этой пилюли.

Ох, Франка, веселенькое же у меня получается рождественское письмо! Я рисую свой смертный час, и Вы, наверное, думаете, что старуха совсем свихнулась. Сегодня же не тот день, когда надо предаваться мрачным раздумьям. Совсем наоборот! Вчера приехал Алан. Он спит в комнате для гостей, и, думаю, что я не увижу его до полудня, потому что когда мой сын в отпуске, он поднимается только к обеду. Особенно, если к вечеру приложится к стакану. Вчера он один выпил бутылку французского красного вина, несколько рюмок водки, а до этого опрокинул на аперитив пару виски. Не могу понять, как его печень справляется с такой нагрузкой. Наверное, когда-нибудь она все-таки сдаст.

Еду на сегодняшний вечер будет готовить Кевин. Это значит, что придет он днем, чтобы приступить к процессу. Он принесет с собой все свои кухонные принадлежности, ибо искренне считает, что на моей утвари невозможно приготовить что-нибудь по-настоящему вкусное. Вероятно, нам было бы проще пойти к нему, но у нас традиция – накрывать рождественский стол дома, а с традициями надо считаться. Это будет королевский ужин, и Хелин, как всегда будет брюзжать, что не может проглотить ни кусочка. Она будет брюзжать, потому что любит Кевина и знает, что он взаимно любит ее. Они, кстати, очень похожи друг на друга своей привередливостью. Они самые великие ипохондрики, каких я когда-либо встречала. Никогда они не радуются чужим недугам и с большим вниманием и сочувствием выслушивают один другого.

На праздник я пригласила Мэй и Майю. То есть, я, конечно, пригласила одну Мэй, но вчера она позвонила и спросила, не соглашусь ли я позвать Майю. Она снова поссорилась со своими родителями, и было бы неплохо, если бы Рождество она провела отдельно от них.

Я не смогла сказать «нет». Майя – нимфоманка, но меня это никогда не беспокоило, напротив, мне будет приятно видеть возмущение Хелин. Но я знаю, что Алан находится в полной зависимости от Майи, и поэтому я бы предпочла, чтобы сегодня он находился где-нибудь на другом краю земли. Надеюсь, что его пристрастие к спиртному не связано с Майей, но даже если это и так, я все равно ничего не могу изменить.

Мне бы, конечно, очень хотелось поставить на место его тупую голову, повлиять на его невыносимо дурной вкус в том, что касается женщин. Майя стерва, причем, холодная до мозга костей стерва, но Алан ни за что не пожелает меня слушать. Проклятье в том, что всегда остаешься матерью. Заботишься, как о цыпленке, о сорокалетнем адвокате с алкогольными проблемами.

Но, в любом случае, все будет очень мило. Пока Кевин будет готовить, мы отправимся на прогулку, а потом с радостью вернемся в теплый дом, где пахнет вкусной едой, сядем за стол и примемся за ужин, который продлится несколько часов. Потом Хелин начнет жаловаться на усталость (она не может просто сказать, что она устала, ей обязательно надо пожаловаться) и пойдет спать, Алан будет пить и во все глаза смотреть на Майю, а она не будет обращать на него внимание и получать от этого садистское удовольствие.

Что будете делать на Рождество Вы, Франка? Вы так мало пишете о себе. Наверное, не хотите выставлять напоказ свои проблемы. Общение наше становится односторонним, но это Ваш грех, а не мой, поэтому изменить положение должны Вы, а не я, не правда ли?

Merry Christmas, Франка. Желаю Вам счастья в новом тысячелетии. У меня такое чувство, что наступающий год будет для меня знаменательным, но, возможно, это всего лишь самовнушение. Никто не может знать будущее, и это делает жизнь тревожной и беспокойной. Как хорошо, что на свете все же существуют надежные и предсказуемые вещи. Я, например, точно знаю, что завтра получу духи и календарь с розами.

Возможно, Франка, у Вас найдется время для чтения. Почитайте о том, что дальше происходило в те давние времена со мной, Хелин и Эрихом.

Желаю Вам удачи.

Ciao, Ваша Беатрис.

ГЕРНСИ, АВГУСТ – СЕНТЯБРЬ 1940 ГОДА

Какое-то время Беатрис думала, что она избрана Эрихом на роль жертвы – на случай, если таковая ему потребуется – и всячески старалась подготовиться, но вскоре она поняла, что эта роль уготована не ей, а Хелин. Она не была жертвой на всякий случай – нет, она была жертвой всегда. Но, может быть, ему просто всегда была нужна жертва. Хелин же идеально подходила для такой роли.

Ей был двадцать один год, скоро должно было исполниться двадцать два. Однажды она обмолвилась, что родилась пятого сентября, и Беатрис сказала, что это и ее день рождения. Хелин пришла в восторг от этого совпадения.

– Это не случайно! – воскликнула она. – Это наверняка что-то значит.

– И что это может значить? – раздраженно спросил Эрих. – Ты вечно ищешь какое-то волшебство в самых банальных вещах.

Хелин от обиды закусила губу, по щекам ее пошли красные пятна. Но в этот день Эрих злился и на Беатрис.

– Послушай, барышня, эта твоя упрямая оппозиция со мной не пройдет, – сказал он. – Ты станешь послушным членом нашей семьи, это я тебе обещаю.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – огрызнулась Беатрис.

– Все ты прекрасно понимаешь. Сейчас конец августа. До твоего дня рождения остается неделя. Но ты молчишь. Если бы Хелин об этом не заговорила сама, то день твоего рождения так и прошел бы незамеченным. Мы все живем здесь под одной крышей, и должны знать, когда у кого день рождения. Ты не возражаешь?

– Меня никто об этом не спрашивал.

– Ты будешь говорить мне обо всем, даже если я тебя не спрашиваю. Ты будешь все говорить, просто потому, что ты воспитанная девочка, которая знает, как себя вести. Конечно, я могу с тобой манерничать, но подумай, не проще ли тебе заранее вспомнить о том, что ты и так уже знаешь?

– Сколько тебе исполнится? – писклявым голосом спросила Хелин. Она всегда так говорила, когда муж ставил ее на место.

– Двенадцать.

– В двенадцать ты становишься настоящей молодой дамой, – благосклонно вымолвил Эрих. – Наверное, нам стоит устроить для тебя маленький праздник, хотя ты его и не заслужила!

– Мы можем устроить праздник для нас обеих, – предложила Хелин, но этим лишь вызвала у Эриха новую вспышку недовольства.

– Ты можешь хотя бы один раз в жизни не думать, в первую очередь, о себе? Для тебя это решительно невозможно? Не можешь поступиться чувством собственной важности, даже когда речь идет о дне рождения двенадцатилетней девочки?

– Нет, я только подумала…

– Ты никогда не думаешь, Хелин, и это главная проблема. У тебя просто появилось чувство, что тебя могут обойти, и ты тут же хочешь занять главное место. Господи, когда ты только повзрослеешь?

Глаза Хелин наполнились слезами. Отодвинув назад стул, она вскочила и бросилась к двери, но Эрих рявкнул:

– Стой! Мы обсуждаем день рождения Беатрис!

Беатрис ни разу в жизни не слышала, чтобы Эндрю говорил с мамой в таком тоне, она не могла себе представить, что Дебора, в свою очередь, смогла бы примириться с таким тоном. Но Хелин остановилась, словно собака, хозяин которой внезапно натянул поводок. Лицо ее было бледным и напряженным.

– Итак, – сказал Эрих, снова повернувшись к Беатрис, – как ты представляешь себе свой праздник?

Беатрис ничего не представляла, и лишь выжидающе посмотрела на Эриха.

– Надо пригласить гостей. Кого ты хочешь здесь видеть?

У Беатрис не было ни малейшего желания что-то праздновать, но она угадывала бьющую через край агрессивность, прячущуюся за отеческим дружелюбием, и решила, что разумнее будет принять предложение.

– Я хочу пригласить Виля, – сказала она.

Эрих удивленно вскинул брови.

– Виля? Великая дружба. Да-да, понимаю. Ну, в конце концов, это твой день рождения, тебе виднее, – было видно, что выбор Беатрис ему не по душе. – Кого еще? – он раздраженно побарабанил пальцами по столу.

Беатрис решила во второй раз попытать счастья.

– Мэй, – сказала она.

– Мэй? – переспросил Эрих. – Это та самая подруга, к которой ты хотела переехать в первую ночь?

– Да.

– Но ты ведь даже не знаешь, находится ли она на острове.

– Нет, не знаю, но, может быть, она здесь, и я хотела бы, наконец, с ней увидеться.

– Хорошо, мы это выясним. Ну, хорошо, значит, придут Виль и эта Мэй. Хелин, ты все организуешь. Еду, выпивку и все такое. Ты не против, если я тоже побуду с вами? Добрый Виль нуждается в поддержке. Не могу же я оставить его наедине с двумя прекрасными дамами.

С этого момента Беатрис жила лихорадочным предчувствием, что Мэй все еще находится на острове, и что скоро она, может быть, увидит свою подругу. Эрих обещал об этом позаботиться, он записал фамилию Мэй и ее адрес. Беатрис надеялась, что Эрих все сделает сразу после завтрака, но он решил потянуть время, получая немалое удовольствие от нервозности Беатрис.

Придя на урок немецкого, Беатрис передала Вилю приглашение, но при этом не преминула заметить, что идея праздника принадлежит Эриху.

– Я не хотела никакого праздника, но боялась, что он разозлится и придет в бешенство.

Виль медленно кивнул.

– Он любит давить на людей, даже своими благодеяниями.

– Сколько ему лет?

– Майору Фельдману? Думаю, что около сорока.

– Хелин будет двадцать два. Она намного моложе его, и он очень плохо с ней обращается.

Виль снова кивнул.

– Да, я тоже это заметил. Он обращается с ней, как с маленькой девочкой. Но, может быть, он и правда думает о ней, как о маленькой девочке – ведь она вполовину моложе его.

После урока Беатрис задумалась о том, зачем вообще Хелин вышла замуж за Эриха. Они с Мэй часто хихикали по поводу любовных отношений, хотя и сами не знали толком, о чем говорили. Мэй в то время увлеклась одним мальчиком из Сент-Мартина, и говорила, что очень его любит и теперь понимает, что заставляет людей жениться и выходить замуж. Беатрис рассказала об этом Деборе, но мать сказала, что Мэй пока мала для любви.

– Всему свое время, – сказала Дебора, – настанет день, и чувства сами откроются вам и вскружат вам головы.

Во всяком случае, Беатрис поняла, что любовь может толкать человека к неверным поступкам. Эрих был красив, и поэтому Хелин соблазнилась и захотела выйти за него замуж. Но теперь она влипла и наверняка, жалеет о своей опрометчивости. Беатрис дала себе слово, что сама будет осмотрительнее.

Выйдя на дорожку, ведущую к дому, Беатрис издалека услышала голос Эриха. В его голосе было столько злобы и ненависти, что Беатрис стало холодно, несмотря на ласковое августовское солнце, которое по-летнему грело землю. Было пять часов, в это время Эрих обычно находился в хорошем настроении, но сейчас он был почему-то раздражен и зол.

У ворот стоял вездеход, возле него – четверо вооруженных до зубов немецких солдат. Один из них держал карабин на изготовку.

Перед солдатами стояли два человека, чей жалкий вид являл собой разительный контраст в сравнении со здоровой упитанностью оккупантов. Оба были высокие и рослые, но стояли, ссутулив плечи и опустив головы. На худых телах болталась рваная грязная одежда. Щеки у обоих мужчин ввалились, лица были худыми и серыми. Свои шапки они нервно мяли в руках. Они явно испытывали сильный страх, а во всем их облике сквозила жуткая безнадежность. Эрих с надменным видом расхаживал взад и вперед и по-английски говорил этим людям:

– Вы будете содержать в порядке сад, и если я говорю «в порядке», то именно это я и имею в виду. На лужайке не должно валяться ни одного опавшего листа, а розы должны цвести, и не дай бог, если хоть одна из них поникнет. Вы лично отвечаете за это, вы поняли? Вы понимаете, что вам крупно повезло? Другие строят Атлантический вал и подземные бункеры. Они на самом деле надрываются, а перевозка камней – это очень тяжелая работа, уверяю вас. Но если вы сильно радуетесь и думаете, что у вас будет здесь вольготная жизнь, то вы очень ошибаетесь, – Эрих остановился и посмотрел на более высокого из двоих. – Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю. Как тебя зовут?

Человек поднял голову. В темных глазах застыла неизбывная печаль. Он ответил по-английски с сильным французским акцентом:

– Меня зовут Жюльен.

– Ага. Жюльен. А тебя?

Теперь он обратился ко второму человеку, такому же подавленному, как и его товарищ.

– Меня зовут Пьер.

– Отлично. Жюльен и Пьер. Вы будете здесь работать, не правда ли? Действительно работать. Вы будете беспрекословно исполнять приказы – мои и миссис Фельдман, и вы будете очень прилежны. Очень прилежны. Знаете ли вы, как меня зовут? Я – майор Фельдман. Для вас я – герр майор. Вы будете приветствовать меня каждый раз, когда увидите. Не забывайте, – он повысил голос, перейдя почти на злобный крик, – не забывайте, что вы – ничто! Вы – два куска дерьма. Вас тысячи. Если вы мне не подойдете, я тотчас вас заменю. Если в мире станет на два куска дерьма меньше, он не изменится, он просто этого не заметит. Миру все равно, есть дерьмо или оно исчезло. Вы со мной согласны?

Ответа не последовало. Эрих зло прищурился.

– Я спросил, согласны ли вы со мной. Жюльен? Пьер?

– Да, – сказал Жюльен.

– Да, – сказал Пьер.

Лицо Эриха осталось неподвижным.

– Теперь принимайтесь за работу. Сад сильно запущен. Дел у вас будет много.

В этот момент он увидел Беатрис, медленно подошедшую к воротам. Эрих улыбнулся.

– Привет, Беатрис. У меня для тебя хорошая новость. Твой любимая Мэй действительно вместе с родителями осталась на острове. Она непременно придет на твой день рождения.

Беатрис вздрогнула от неожиданности. Сейчас на несколько мгновений она забыла о Мэй. Сердце ее сильно забилось, она почувствовала, что лицо ее вспыхнуло ярким румянцем. Эрих заметил это, и было видно, что он очень рад тому, что смог сделать Беатрис счастливой.

– Вот видишь, все не так плохо, – сказал он.

Оба пленника, сопровождаемые вооруженным солдатом, исчезли в саду. Беатрис посмотрела им вслед.

– Кто это?

– Военнопленные. Из Франции.

– Военнопленные?

– Да, Германия, как наверное тебе известно, победила Францию. Держись от них подальше. В большинстве своем французы недостойные люди. Ненадежные и лживые. Среди них много преступников.

На взгляд Беатрис, эти люди едва ли были опасны, но она решила на всякий случай быть начеку. Правда, сейчас ее беспокоили куда более важные вещи.

– Может быть, вы позволите мне сейчас навестить Мэй? – с надеждой в голосе спросила она.

Эрих в ответ, естественно, снова нахохлился.

– Послушай, надо все-таки уметь ждать. Ты, безусловно, хотела отпраздновать свой день рождения, и я тебе это разрешил. Теперь наберись терпения и жди!

У Беатрис не было никакого желания напоминать ему, что она не просила ни о каком празднике. Она уже достаточно хорошо его знала и понимала, что Эрих не станет вступать в дискуссии, а если надо, то и извратит факты. Она ничего не ответила, убежала в свою комнату и плотно прикрыла за собой дверь. Она встала у окна и принялась смотреть на деревья, листва которых уже начала понемногу желтеть. Дебора когда-то сказала ей, что силой мысли можно поддерживать связь с далеко уехавшим человеком. «Если ты будешь сильно о нем думать, пошлешь ему все свои мысли и чувства, то он обязательно это почувствует, и между вами установится невидимая, но очень крепкая связь».

Она попыталась изо всех сил сосредоточиться на Эндрю и Деборе.

– Я думаю о вас, – шептала она, – я очень, очень сильно думаю о вас. Я хочу почувствовать, что и вы тоже думаете обо мне. Я уверена, что вы думаете. Я знаю, что ты боишься за меня, мамочка. Но не тревожься. Со мной не случится ничего плохого, и я уверена, что когда-нибудь мы снова будем вместе.

Она очень долго простояла у окна, отдавшись чувству близости с родными. Она и в самом деле чувствовала эту близость, и от души надеялась, что это не мираж. На сад постепенно упала вечерняя тень, солнце, подернутое туманной дымкой, клонилось к горизонту.

Беатрис ощутила голод. Странно, никто пока не звал ее к ужину. Она вышла из комнаты, чтобы спуститься вниз, но в этот момент до ее слуха донесся какой-то шум. Беатрис остановилась.

Звуки доносились из спальни родителей, которую теперь занимали Эрих и Хелин. Звуки были устрашающими. Девочке показалось, что в спальне кого-то сильно терзают и мучают. Еще более удивительным было то, что жалобные звуки издавал Эрих.

Беатрис медленно подошла ближе. Дверь спальни была приоткрыта, и было видно, что происходит внутри. Она увидела родительскую кровать, на ней – Эриха и Хелин. Оба были голые, тяжело дышали и потели. Эрих лежал на спине, запрокинув голову и жалобно стонал. Хелин сидела на нем и торопливо двигалась вверх и вниз. Светлые волосы, которые она обычно заплетала в косу и высоко закалывала, были распущены и золотистым шелком ниспадали на спину до бедер. В тусклом вечернем свете ее кожа светилась белизной слоновой кости. Хелин была невероятно стройна, все ее члены отличались совершенством форм, бедра были длинными и крепкими. Маленькие упругие груди заканчивались острыми набухшими сосками, на лице лежало торжествующее, удовлетворенное выражение, какого Беатрис никогда раньше у Хелин не видела. Она выглядела почти счастливой, во всяком случае, не было и следа страха и робости. Она была сильна. Она была сильнее стонавшего под ней Эриха. Чудесным образом мир встал с ног на голову. Эти двое, так сжившиеся со своими жизненными позициями, внезапно поменялись ролями. В течение каких-то нескольких часов с этими людьми произошла разительная перемена, которая могла бы лишить Беатрис дара речи, если бы она и без того не онемела от страха.

То, что они делали, показалось Беатрис отвратительным, хотя она и не вполне понимала, чем они занимаются. Конечно, она кое-что знала об «этом деле», но когда она спрашивала о нем Эндрю, он неизменно отсылал ее к Деборе, а та говорила дочери, что она еще слишком мала, и что ей все объяснят позже. В лучшем случае, она могла кое-что узнать от Мэй, у которой был старший брат, который снабжал сестру обильными сведениями на эту тему – о половых отношениях между мужчинами и женщинами. Все эти рассказы были настолько фантастическими, что Беатрис считала их вымыслом. То, что она сейчас видела, подтверждало то отвращение, какое Беатрис всегда испытывала к рассказам Мэй. Голые тела, покрытые блестящей пленкой пота, агрессивные движения, стоны, искаженные лица – все это создавало впечатление борьбы не на жизнь, а на смерть, которую двое людей ведут непонятно по какой причине.

Дыхание Эриха становилось все более частым, а Хелин двигалась с такой силой, что ее волосы развевались, как флаг на ветру. Потом Эрих задышал, как издыхающий зверь, все мышцы его тела напряглись, а потом он, внезапно обмякнув, застыл лежа на спине и растекаясь в облегчающей истоме.

Хелин перестала двигаться. Несколько секунд она неподвижно сидела на Эрихе, а потом соскользнула с него и легла рядом с мужем. Она тесно прильнула к нему, обвила его рукой и спрятала лицо в его плече. Беатрис не смогла бы словами выразить, откуда к ней пришло это понимание, но она отчетливо осознала, что в течение считанных минут соотношение сил снова вернулось в исходное положение. Хелин снова стала слабой, а Эрих – сильным. Наверное, это было видно по тому, как Хелин изо всех сил домогалась нежности, а Эрих грубо ей в этом отказывал. Он просто терпеливо сносил ее ласки, не отвечая на них ни единым жестом. Потом он внезапно сбросил с кровати обе ноги и встал. Руку Хелин он при этом сбросил с себя, как докучливое насекомое.

– Эрих, – позвала Хелин. Голос ее звучал грустно и обиженно.

Он ответил жене по-немецки, и Беатрис ничего не поняла. Но тон был отсутствующим и холодным. Беатрис видела темные контуры его обнаженного тела на фоне светлого прямоугольника окна. У Эриха были длинные ноги и очень широкие плечи. Он был красивый мужчина, как Хелин была красивой женщиной. Они были замечательной парой, излучавшей внешнюю гармонию. Кто бы мог подумать, что их отношения больны, как прогнившее дерево?

Хелин натянула одеяло до подбородка. Торжествующее выражение, до неузнаваемости изменившее ее лицо всего несколько минут назад, исчезло без следа. Теперь она выглядела, как затравленная раненая косуля, из глаз ее, казалось, вот-вот польются слезы.

Эрих надел форму и причесался перед зеркалом. Теперь он полностью владел собой, он снова стал Эрихом, внушавшим страх всем окружающим, снова стал человеком, о котором никто не мог сказать, что он скажет или сделает в следующий момент.

– Время ужинать, – сказал он. На этот раз Беатрис поняла его слова. Теперь она все чаще и чаще понимала отдельные предложения или, по крайней мере, их части.

Хелин не шевелилась. Глаза ее просили ласки, но она с равным успехом могла молить о ней камень.

– Время ужинать, – повторил Эрих, и на этот раз в его тоне прозвучали угрожающие нотки.

Хелин еще глубже забралась под одеяло. Она ни за что не хотела вставать с постели; вид у нее был бледный и униженный. Эрих натянул высокие черные сапоги, и был теперь готов к выходу. Он схватил со стула груду одежды и бросил ее на живот Хелин.

– Одевайся и выходи, – приказал он и направился к двери.

В последнюю секунду Беатрис успела шмыгнуть в ванную, прежде чем Эрих загремел сапогами, спускаясь по лестнице.

Вечером пятого сентября пришла Мэй и ее родители. Когда Беатрис увидела подругу, у нее, впервые за все время этого ужаса, выступили на глазах слезы, но она тотчас их удержала – она поклялась, что Эрих никогда не увидит ее плачущей.

Беатрис и Мэй обнялись, как двое утопающих. Мэй попеременно то всхлипывала, то смеялась, и, не дожидаясь ответов, засыпала Беатрис сотней вопросов.

– Мы думали, что ты в Англии! – кричала Мэй. – Я чуть не сошла с ума, когда узнала, что ты здесь!

Миссис Уайетт, мать Мэй, была огорчена и озабочена.

– Девочка моя, если бы мы только знали, что ты здесь, то мы бы непременно о тебе позаботились. Но твои родители сказали, что покидают остров, и нам даже в дурном сне не могло присниться, что ты осталась здесь!

– Беатрис теперь принадлежит мне и моей жене, – сказал Эрих. – Можете за нее не тревожиться.

Родители Мэй враждебно покосились на оккупанта, но ничего не сказали в ответ. Как и все оставшиеся на острове англичане, они терпели многочисленные немецкие притеснения – запрет собраний и ассоциаций, комендантский час, нормирование всех мыслимых предметов потребления. У родителей Мэй конфисковали автомобиль, и немцы вернули его только после энергичных протестов доктора Уайетта; собственно, немцы и сами должны были понять, что как врач он просто не мог обойтись без машины. Миссис Уайетт не могла больше ходить в клуб бриджа, а многие ее знакомые были интернированы. Она видела подневольных рабов, которых привозили на остров с материка, чтобы они строили укрепления, бункеры и валы. Эдит Уайетт вообще казалось, что немцы помешаны на укреплениях, бункерах и валах. За те несколько недель, что немцы здесь пробыли, они до неузнаваемости изуродовали остров. Колонны заключенных, армейские вездеходы, вооруженные солдаты, флаги со свастикой, мощные автомобили, доставленные из Франции для перевозки гранитных глыб и обломков скал, – все это выглядело, как гигантская военная машина, великолепно функционирующая и абсолютно несокрушимая. Нацисты в совершенстве владели беспощадным искусством подчинять все, с чем они сталкивались. Они все организовывали быстро и основательно, и с тем совершенством, которое можно было назвать сверхчеловеческим или нечеловеческим. Миссис Уайетт, которая до сих пор вела размеренную и приятную жизнь супруги сельского врача, вдруг увидела, что привычный ей мир перевернулся и стал угрожать ей безликой и безымянной опасностью. Она страшно жалела сейчас, что не эвакуировалась. Она не решилась оставить свой уютный домик, а ее муж считал врачебным долгом остаться со своими больными. Теперь же она каждый день тряслась от страха, ожидая, что оккупанты отнимут у них с мужем дом. Это произошло уже со многими; захватчики конфисковали дома, которые им нравились, и только в редких случаях позволяли хозяевам остаться в родном доме, сгрудившись в одной комнате.

Доктор Уайетт обратился к Эриху:

– Мы бы охотно взяли Беатрис к себе. Мы были дружны с ее родителями. Думаю, что Дебора и Эндрю Стюарты не стали бы возражать против того, чтобы мы позаботились об их дочери.

Эрих улыбнулся, но глаза его оставались холодными.

– Думаю, что речь скорее идет о моих возражениях. Беатрис останется здесь, с нами. Мэй может время от времени ее навещать, но я не желаю, чтобы Беатрис ходила к вам.

Доктор Уайетт ничего на это не ответил, но погладил Беатрис по волосам, желая этим ободряющим и успокаивающим жестом сказать, что, несмотря ни на что, будет заботиться о ней и следить, как она живет.

Хелин накрыла стол в саду. Вечерами было уже прохладно, но днем ласковое сентябрьское солнце заливало землю теплыми золотистыми лучами. Пахло спелыми фруктами, а розы, как летом, источали свой чудесный аромат.