Текст книги "Нанкин-род"

Автор книги: Сергей Алымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

– Глупая трата времени!

– Самая умная, мой дорогой! Глупо подменять жизнь книгами, но красиво жить совсем не глупо. Если у меня есть деньги, которые я могу тратить на удовольствия, зачем я стану жить, как нищая?

– Ты – грубая эгоистка.

– А ты – грубый дурак! Ну, подожди, я попрошу Агату заняться тобой…

Лю почувствовал, как пол качнулся под его ногами. К нему вернулось странное состояние, испытанное им на пароходе.

XIV

Временами Никлас Спарк любил развлекаться по рецепту Роберта Сервиса: «We like strong drink and fun…»^[17]

И сейчас, прислонившись к стойке бара отеля «Piazza», Спарк с наслаждением тянул прохладную смесь виски с содовой, ласково оглядывая темную бутылку с архаической этикеткой, украшенной старинным дилижансом с белыми лошадьми.

Спарк пил не один. Его комната оказалась рядом с комнатой Веспы, который не мог пропустить знакомства с человеком, таскавшим с собой чучело бескрылого дракона и коллекцию странных палок, называвшихся бумерангами.

Спарк удовлетворил любопытство Веспы, сообщив ему краткую биографию игуаны, исполинской австралийской ящерицы, чучело которой Веспа принял за мумию дракона. Затем наступила очередь бумерангов, и Веспа узнал удивительные вещи про эти забавные метательные снаряды, похожие на вешалки для костюмов, лишенные проволоки.

Спарк говорил о вещах, о которых Веспа не имел ни малейшего представления. Говорил легко и свободно: видимо, эти вещи были простыми предметами его обихода, тогда как в ушах Веспа они звучали незнакомой музыкой.

Названия островов, городов, штатов падали ливнем. Это было бешеное наводнение новизны, стихийность которого захватила Веспу.

– Моя старая, милая «Белая лошадь», – поглаживая бутылку, говорил Спарк. – Вот мы с тобой и в Китае… Месяц назад мы распрощались в Калифорнии… Через час после разлуки я обнаружил тебя в пароходном салоне, и вот ты снова стоишь передо мной, готовая разделить мои приключения.

– Вам, повидимому, приходится много ездить? – спросил Веспа.

– Много ездить? – рассмеялся Спарк. – Да разве у меня есть что-нибудь в жизни, кроме езды?! Вы, конечно, знаете Сервиса?

Веспа честно признался в своем невежестве.

– Не знать Сервиса! Этого удивительного поэта бродяг? Вы лишили себя большого наслаждения… Советую наверстать потерянное. Вот небольшой кусочек из «Людей, ни на что не годных».

Спарк поднял стакан и внятно прочел:

Есть племя людей, ни на что не годных.

Не знающих, что такое покой;

Эти люди, всегда оставаясь свободными,

Жадно ловят мгновенья голодной рукой.

Эти люди в лесах, в городах, в пустыне

Никогда не подумают выстроить дом.

Потому что их кровь никогда не стынет

И душа не делается седой.

– За людей, ни на что не годных, к которым имею честь принадлежать! – воскликнул Спарк, сближая свой стакан со стаканом Веспа.

– Вы несправедливы к себе, – салютуя стаканом, возразил Веспа. – Много людей позавидовали бы вашей жизни… Она интересна и содержательна.

– Вы хотите сказать, что интересна жизнь, на фоне которой я мелькаю?! Если вы имели в виду это – не возражаю.

– Разве это не одно и то же?

– Далеко нет! Делать интересную жизнь – одно; наблюдать интересную жизнь – другое. Я только наблюдатель, отмечающий биение чужих пульсов; протоколист чужих волнений. Короче говоря: я – журналист. Моя профессия – ездить, видеть, запечатлевать. Все это делается для того, чтобы читатели моей газеты могли, не покидая своего стула, носиться по свету вместе со мной. Мои корреспонденции дают им ощущение мира, кусочки которого некоторые из них когда-то видели. Я честно стараюсь выполнять возложенные на меня поручения. Но разве можно передать словами мировой рост? Мировой рост наших дней, когда один час приносит больше событий, чем их могут вместить все томы Британской энциклопедии!..

Спарк внимательно посмотрел на золотые пузырьки, поднимавшиеся со дна стакана.

– Китай… Одной этой страны может хватить на целую библиотеку.

Веспа презрительно двинул губами.

– Не думаю… Китай – унылая дыра, в которую судьба засунула своих пасынков. Прожить здесь год – значит почувствовать бремя самого тяжелого проклятья. Эта страна похожа на помойную яму, в которой кое-где блестят тщательно запаянные банки ананасных консервов – европейские сеттльменты. Но общая грязь и вонь портят вкус даже этой герметически закупоренной жизни. Китай – выгребная яма Европы и постоялый двор Америки. Здесь хорошо живется солдатам, священникам, проституткам и разбойникам. Первые три категории оплачиваются последней, у которой после всех расходов на королевскую жизнь остаются еще порядочные излишки для отправки в правительственные банки своих столиц.

– Но ведь у Китая – любопытнейшая история!..

– Я не вижу ничего любопытного в китайской истории, – возразил Веспа. – Вызолоченные деревянные болваны, упирающиеся головой в потолки храмов, привлекают внимание только китайских нищих да европейских туристов. Нищие ждут подачки, а туристы приходят в восторг от живописных лохмотьев, лишаев и немытых волос, дающих эффектные комбинации на фотографической пленке. Мне здесь порядком надоело, и я не прочь посмотреть другие страны…

– А мне так много говорили о Шанхае! – прищуривая левый глаз, сказал Спарк. – Меня уверяли, что Шанхай – восточный Париж, что нигде в мире нет такой веселой и беззаботной жизни!

Веспа пожал плечами.

– Что называть весельем! Деньги здесь легкие, но и то не для всех. До войны здесь каждый европеец был крезом. Теперь китайцы переменились, и европейцы не те. Русские эмигранты – худший сорт нищих – засорили город. Вы их увидите на всех перекрестках, у всех кабаков, в парках, на набережной. Они переносятся с места на место, как обрывки газет…

– Невесело, – согласился Спарк.

– Если переезжать из кабака в кабак на автомобиле, – продолжал Веспа, – можно жить сносно. Но, в конце концов, и это надоедает.

Веспа поставил стакан на стойку.

– Кончено… ваши разговоры подхлестнули меня! Я уезжаю…

– Куда же? – поинтересовался Спарк. – В Европу, конечно?

– Что мне там делать? Любоваться с бульварной скамейки на проносящиеся автомобили – благодарю покорно! Карьеры я там не сделаю. Увеличивать число неудачников – не желаю.

– Позвольте, – заинтересовался Спарк, – но ведь в Китае вы, по-видимому, сумели прекрасно устроиться? Веспа тихо свистнул.

– Китай не Европа! Здесь я в привилегированной тысяче. Меня здесь знают, и это дает мне деньги. Правда, деньги приходят, как вода, и уходят, как ветер, но они всегда к моим услугам. В Европе же я могу о них только мечтать. Нет! Европа не даст мне денег. Мой путь лежит в другую страну… Что вы скажете о Новой Зеландии?

– Новая Зеландия?! – удивился Спарк. – Да за каким чертом вы туда поедете? Может быть, вас интересуют озера или птица-колокол, пение которой напоминает похоронный звон?! Или вы надумали солить рыбу и заниматься экспортом овечьей шерсти?

– Я ищу место для жилья! – заявил Веспа. – Мне сказали, что там есть спокойные острова, над которыми пылает небо.

– Вам не солгали. Там много островов, совершенно безлюдных. Там цветут редкие цветы и поют неслыханные птицы. Вы сведете знакомство с коричневыми попугаями. По ночам вас будет развлекать птица-призрак, которая стонет и охает, как смертельно раненый. Вас оглушат шумящие водопады, проваливающиеся в живописные дыры, носящие веселенькие названия: «Грот убийцы», «Пещера испуга», «Ущелье полночных призраков». Вы увидите чудесное дерево «пухаритайко» с плотными, почти кожаными листьями, наполненными белой массой, на которой можно писать, как на мраморе. Но имейте в виду – вам придется отказаться от ваших шанхайских привычек. В раю, куда вы собираетесь, живут только труженики…

Веспа вытянул левую руку и медленно согнул ее. Под рукавом пиджака выросли высокие бугры мускулов.

– Не беспокойтесь! Это здесь колониальный этикет не позволяет мне шевельнуть рукой. Но я не калека. Я умею стрелять, ловить рыбу, рубить деревья, седлать лошадь.

– Тогда – в путь! – щелкнул пальцами Спарк. – Крепкие мускулы – достаточный капитал для Новой Зеландии.

XV

– Ничего нового, – придвигая стеклянную банку с табаком, сказал брюнет с усиками, похожими на зубную щетку.

Стол истекал безукоризненной полировкой, и стеклянная банка плавала в нем, как в вечернем озере.

Темно-красная трубка с длинным черным мундштуком целилась в Ворда дулом дуэльного пистолета.

Ворд сделал нетерпеливое движение. Кресло под ним скрипнуло.

– Ваши молодцы, Кенли, попросту говоря, спят… Они слишком разжирели.

– Вы не должны говорить так, Лип. Не забывайте, что вы в служебном кабинете начальника секретной полиции Его Величества, и ваши слова могут набросить тень на деятельность правительственного органа.

– Бросьте вы соблюдать церемонии, – досадливо поморщился Ворд. – Надо тушить пожар, а вы кокетничаете перед зеркалом. Вы должны сознаться: ваши детективы гораздо лучше чувствуют запах опиума, чем коммунизма.

Брюнет с обкусанными усиками спокойно поднес к трубке зажженную спичку и с аппетитом набил рот дымом.

– Неудивительно. Опиум более сильно пахнет.

– Опиум пахнет долларами, – сказал Ворд, – тогда как охота за коммунистами – ничем, кроме беспокойства, не пахнет.

Кенли бережно послал к потолку молочно-голубой фонтан дыма.

– Охота за коммунистами не старее джаз-банда, а поимка контрабанды обладает преклонным возрастом. Вообще, – вздохнул Кенли, – со времени проклятой войны жизнь стала похожа на сорвавшегося с цепи пса. Всюду сплошные судороги. Жизнь сошла с рельс. Мы – участники катастрофы…

– Хорошенькие мысли в голове у охранителя закона! – воскликнул Ворд.

– Вы не дали мне докончить. Жизнь сошла с рельс, и это – предостережение… Нужно проверить шпалы и подтянуть болты. Это нелегкая работа. Неудивительно, что кое-где происходит заминка.

– Вот вы куда гнете! Это не оправдание. Ваши парни должны пошевеливаться живее. Большевистские агенты куда проворнее. С каждым днем они усиливают свой нажим. Я не узнаю Шанхая… Земля начинает плясать под ногами.

Кенли положил трубку в нефритовую пепельницу.

– Нельзя считать красных единственными виновниками. Дело не только в них. Они подносят спичку к готовой соломе. Эта солома собиралась годами. Она валялась на каждом шагу, мы только ее не замечали. Теперь солома загорается.

– Но ведь поджигают солому они! Кенли задумчиво посмотрел на свои ногти.

– Поджигают они, но сушили солому мы. Впрочем, это – деталь. Заливать огонь будем мы.

– Умные слова, – оживился Ворд. – Я готов поработать вместе с вами. Можно установить награду для ваших людей. Я не верю в неуловимость большевиков. Они люди, а не призраки. Нужно только не ослаблять внимания и держать под наблюдением каждого русского, появляющегося в Шанхае.

Кенли махнул рукой.

– Это давно сделано. И все-таки есть какие-то таинственные пути, недоступные нашему наблюдению. Я далек от мистики, но я не буду возражать, если кто-нибудь станет уверять, что большевистские идеи просачиваются в город вместе с лунным светом. Наши люди толкаются в поездах, шныряют на пароходах и, несмотря на то, что их руки забираются почти во все подозрительные чемоданы, им редко удается обнаружить что-нибудь ценное.

– Надо бы закрыть доступ в Шанхай всем русским.

– К сожалению – невозможно! Номинальные хозяева все-таки китайцы. Кроме того, сюда приезжает много русских эмигрантов. Большинство – сор, но зато некоторые очень полезны. У меня работает больше десяти белых офицеров. Они – неоценимы.

– Тогда увеличьте число русских агентов. Если нужны средства, мы их дадим. Нужно выдернуть все корни красного чертополоха. Забастовки делают нас нищими. Надо громить!..

– Легко сказать – громить! – выбивая пепел из трубки, буркнул Кенли. – Сегодня бастует десять фабрик, завтра станут остальные. Надо сознаться, этим желтым собакам живется более чем скверно.

– Они живут так, как должны жить! Всякие улучшения их жизни – ухудшение нашей. Кули любят чувствовать над собой кулак – иначе все наше благополучие полетит к черту! Вы представляете, что было бы, если бы дать этим дьяволам полную свободу?!

Кенли дернул плечами.

– Но ведь об этом никто не говорит. Речь идет о добавочной порции риса и еще о каких-то пустяках.

– Большие неприятности начинаются с пустяков. Я хорошо знаю китайцев. Стоит дать им копейку, как они захотят получить гривенник, а после гривенника потянутся к рублю. Лучшее средство сохранить с ними дружбу – не жалеть их спины. Я решительно против всяких поблажек. У себя на фабрике я вместо школ открыл две новых опиекурильни. Это дало прекрасные результаты.

– Крепкий вы человек, Лип.

– Скажите лучше – осторожный. Колонии, где бы они ни были, – рай на пороховом погребе. Нужно не забывать, что лежит под полом.

– Я же вам сказал, что жизнь сошла с рельс, – мечтательно протянул Кенли. – Война испортила всех людей. Временами я очень завидую лорду Китченеру. Он утонул, как герой, сохранив полностью уважение к самому себе, тогда как нас захлестывают мелочи, оскорбляющие человеческое достоинство.

– Вы сильно тронуты меланхолией, Кенли.

– Я всегда разочарован в жизни перед обедом.

– Тогда вам нужно начинать день с обеда.

– Представьте: я очень дорожу своей предобеденной грустью: благодаря ей я чувствую себя человеком.

В кабинет вошел молодой человек в темно-синем костюме.

– Есть новости? – спросил вошедшего официальным тоном Кенли.

– Да, сэр, – почтительно ответил агент. – В третьем районе…

– Прошу прощения, – поклонился Кенли Ворду. – Дела мешают нам продолжить нашу беседу. Все ваши замечания приняты мною к сведению.

Ворд с интересом посмотрел на Кенли. Перед ним сидел новый человек, неподвижное лицо которого словно стянуло клеем.

XVI

Коттедж на Сучжоу-крик жил необычной жизнью. Темная дверь с золотым ананасом не открывалась больше на стук посетителей.

Телефонные звонки оставались без ответа. Можно было подумать, что дом покинут; но голубая машина, увозившая по вечерам молчаливую хозяйку, рассеивала эти предположения.

Несчастный Дальтон тщетно опустошал цветочные магазины.

Он оставлял букеты у неподвижных дверей, и цветы лежали нетронутые и печальные, как положенные на могилу.

Китти была в смятении.

Смерть молодого матроса в драке, вызванной по ее вине, неожиданно лишила ее покоя.

Сердце Китти, всегда беззаботное и пустое, наполнилось горечью до краев и дало трещину. Эта горечь медленно просачивалась, причиняя неутихающую боль.

Китти возненавидела себя и свою нелепую жизнь пьяных дебошей и равнодушных страстей, не оставлявших никаких следов, кроме смятой постели.

Ее дом был баром любви, в который являлись с улицы и спокойно уходили, уступая место другим.

Ворд, игравший в жизни Китти несколько большую роль, был таким же посетителем: он только принадлежал к категории завсегдатаев.

Китти была включена в общественный инвентарь, как ипподром, особняки на Бабблинг-вэлл или «аллея любви», по которой совершали приятные автомобильные прогулки джентльмены с Нанкин-род.

Она была неотделима от общей суммы «благ цивилизации», предоставленных в пользование привилегированным жителям международного сеттльмента.

Черные, увлажненные нежностью глаза Сильвио не давали покоя. Они преследовали ее неотступно; мертвые, несуществующие, они согревали душу единственным теплом.

Китти все еще переживала печальную картину похорон. В ушах рыдала медная тоска похоронного марша. Шуршащие шаги матросских колонн шептали уличному асфальту страшную истину: «Она его убила»… «Она его убила».

Этот шепот матросских ног сводил Китти с ума.

Временами он умолкал, но проходили часы, и снова раздавался бормочущий шум: это приближались неумолимые обличители.

У Китти было такое ощущение, словно она потеряла жениха. Ее душа превратилась в склеп, в котором мерцали свечи воспоминаний…

Веселый коттедж на берегу канала охватило безмолвие.

Днем Китти лежала в спальне и курила опиум. Коричневые шарики шипели на длинной игле, которую повертывал над лампочкой молчаливый саизец. Он стоял на коленях перед маленьким перламутровым столиком, внимательно следя за трубкой Китти. Как только горошина, вставленная в отверстие фарфорового тюльпана, сгорала с клокочущим свистом, Ру подносил новый шарик.

Плотный голубой дым поднимался к потолку этажами пагоды-призрака.

Забытая хозяйкой обезьянка шевелилась в подушках, как сонная крыса.

Первые дни звонил телефон.

Китти приказала Ру перерезать провод. Этим она как бы порывала связь с прошлым.

Приходили гости, стучали, уходили.

Беспрерывно подкатывал сумасшедший Дальтон, последние дни не вылезавший из автомобиля.

Бары обогатились драгоценным материалом для болтовни.

* * *

Ворд много раз звонил по телефону. Телефон молчал.

Захваченный неожиданными делами, Ворд вначале обрадовался было уединению своей любовницы. Но каприз принимал чересчур затяжной характер, и, попрощавшись с Кенли, Ворд решил навестить слишком увлекшуюся подругу.

У дверей Китти валялись цветы. Многие из них успели уже увянуть.

«Могила знаменитой актрисы» – подумал Ворд, поднимая над дверью бронзовый ананас.

Дверь глухо охнула, но не открылась.

Ворд подождал и стукнул еще раз. Дверь не отворялась.

Ворд пустил в ход кулаки.

Эффект был тот же.

«Подожди же, – стиснул зубы Ворд. – Я найду способ к тебе добраться».

Пройдя под окнами, он подошел к воротам. Ворота были заперты. Ворд ухватился за каменный карниз. Железный прут помог ему взять последнее препятствие. Через минуту он был во дворе.

Большой серый дог соскочил со ступенек, но, узнав Ворда, сразу успокоился.

Сторож-китаец растерянно смотрел на непрошеного гостя.

Ворд вошел в дом.

Комнаты были полны молчания.

Ворд задержался в гостиной. Тихо журчала вода фонтана… Тишина усиливала цветочное благоухание.

Ворд прикоснулся к портьере и вздрогнул. Пальцы его легли на чьи-то холодные пальцы.

Портьера отдернулась… Ворд увидел мутные, дымные глаза Китти.

– Ты зачем пришел? – голос ее был мертв.

– Брось чудить, Китти, – сказал Ворд, пытаясь взять ее за руку. – Кому нужна вся эта комедия?

– Мне, – отстраняя руку, ответила Китти. – Я слишком долго играла для других. Теперь я вспомнила о самой себе.

– Ты окончательно сошла с ума! – воскликнул Ворд. – Что за фантазия отравлять себе жизнь из-за какого-то пустяка?!

– Не смей говорить об этом! – сверкнула глазами Китти. – Ты все равно ничего не поймешь.

Ворд сделал презрительную гримасу.

– Подумаешь, какая загадочная история: молодой дурак неудачно подставил голову под табурет!

– Замолчи! – истерически крикнула Китти. – Уходи отсюда… сейчас же!

Она повернулась к нему спиной. Ворд сделал последнюю ставку.

– Тебе необходимо покинуть Шанхай. Давай съездим на месяц в Японию. Сейчас там зацветает сакура. Я знаю чудесные места в Киото.

– Уходи!.. – прошептала Китти. – Я уеду, но только подальше и не с тобой…

– Это твое последнее решение?

– Окончательное…

– Ты пожалеешь…

– Не думаю…

– Вспомни Сингапур.

– Я проклинаю его, проклинаю Восток! Здесь я нашла свою гибель.

– Хороша гибель в собственном доме с автомобилем, стоящим двадцать тысяч долларов!

– Этот дом и автомобиль – собственность Шанхая. Вы – мои покупатели – подсунули мне всю эту дрянь в обмен на мое тело. Я кружилась, как белка, неизбежно возвращаясь в свою клетку…

Китти печально роняла слова, и ее поникшая голова казалась большим золотым одуванчиком, надломленным ветром.

– Я уеду подальше от вашей мутной жизни, – продолжала она. – Шанхай отравил мою душу лихорадкой. Недаром летом здесь умирают от жары. Гнилое болото, которое вы покрыли камнем, мстит вам. Чтобы не чувствовать беды, вы пьете виски и коктейли, иначе вы не выдержали бы этой духоты, лезущей из каждой щели. Вы сошли бы с ума или сбежали бы отсюда, как бегу я!

Удивление Ворда поднималось, как ртуть на солнце. Шанхай повертывался к нему неожиданной стороной. А он-то считал этот город лишенным тайн!

– Все, что ты говоришь, удивительно, – сказал Ворд. – Удивительно потому, что это говоришь ты. С каждым днем я убеждаюсь, что хваленый восточный сон пошел к черту! Одалиски превратились в пророков… Скоро камни станут читать мораль.

Китти повернула голову.

– Хочешь, в память нашей прошлой дружбы я дам тебе хороший совет? Но ведь ты, в своей гордости, не воспользуешься им!

– Интересно послушать.

– Уезжай отсюда куда-нибудь. Здешняя земля начинает приходить в ярость… Уж слишком грубо вы ее топчете… Она пересохла от обиды.

Ворд громко расхохотался.

– Если бы я не знал тебя так хорошо, я бы подумал, что тебя купили большевики. Нет, дорогая моя. Шанхайская жизнь мне нравится. Я не страдаю галлюцинациями. А ты поезжай, полечи нервы.

Ворд достал бумажник.

– Тебе, вероятно, нужны деньги?

– Мой счет еще не исчерпан. Кроме того, у меня есть драгоценности.

– Когда же ты собираешься нас покинуть?

– Меня задерживает памятник.

– Памятник?

– Я заказала памятник на могилу Сильвио. Когда его поставят, я уеду.

– Трогательно. Надеюсь, перед отъездом ты все-таки устроишь прощальный ужин для твоих друзей.

– Вряд ли. Я разучилась забавляться и забавлять. Прощай.

Она протянула руку.

Ворд поднес ее к губам.

– Этот поцелуй звучит, как эпилог. Китти не ответила.

Молчаливый саизец открыл дверь. Увядший букет зацепился за ногу Ворда. Ворд сделал нетерпеливое движение. Букет, шурша, пополз по асфальту.

XVII

Веспа вышел из отеля с твердым решением немедленно приступить к делу.

Рю Консулэйт лениво изгибала свое черное тело, расширявшееся в плечах и бедрах перекрестков.

Остроконечные шляпы полицейских-аннамитов торчали, как чашки, прикрывающие грудь восточной танцовщицы.

Сегодня рикш не было. Веспа не удивился. Он знал, что праздник Нового года – праздник всеобщего отдыха, когда даже рикши позволяют себе роскошь выйти из оглобель.

Веспа пошел по улице.

Трудно было рассчитывать найти резвого рысака, но какая-нибудь изношенная двуногая кляча могла попасться.

Веспа не ошибся. Из-за угла выполз унылый скелет, тащивший за собой поставленный на колеса лакированный гробик. Это был старый бегун, старавшийся использовать отсутствие молодых конкурентов.

Старик охотно пожертвовал праздником: для него это была единственная возможность пополнить заработок. В обычное время пассажиры избегали садиться в его коляску, предпочитая более быстрых, юных рикш, которых всегда было достаточно.

Старик окрасил пергаментное лицо нищенской улыбкой, подобно старой блуднице, зазывающей в свое логово случайного искателя наслаждений.

Веспа влез в колясочку.

Старик дернул оглобли и побежал маленькими шажками, покачивая бессильно вихляющейся головой.

Дома отъезжали назад. Деревья уплывали вместе с домами.

– Нантао! – крикнул Веспа, удобно устроившись на сиденьи.

– Олай, – охнул старик, выкатывая колясочку на главное авеню французской концессии.

Веспа равнодушно смотрел на окруженные пальмами виллы. Его воображение рисовало заманчивые пейзажи, которые ему предстояло скоро увидеть.

Старик задыхался. В груди его шумело и клокотало. Ноги все чаще цеплялись одна за другую. Стал накрапывать дождь.

Раскрывшийся кожаный верх прекрасно защищал Веспу от мелкого, похожего на мокрый дым, шанхайского дождя.

Спина старика намокла и начала блестеть. Черные штаны морщились, уменьшаясь в объеме, словно дождь постепенно вымывал из них дряблое, иссохшее тело.

Начались китайские улицы, темные, липкие, безлюдные. Они были все, как одна. Глина и камень. Ни цветов, ни травы, ни признака деревьев. Дождь и Новый год загнали людей под крышу.

Окна и двери, закрытые деревянными щитами, гноились красными язвами праздничных бумажек.

Всклокоченные псы встречали сиплым лаем катившуюся колясочку.

Внутри домов и лавок гремела медь гонгов, пронзительно вопили скрипки, перекликаясь с соседями.

Веспа выругался. Его ухо, чтившее сладость итальянских мелодий, не могло привыкнуть к этой какофонии.

Музыканты не жалели сил. Можно было подумать, что они выколачивали душу из живых существ, имевших несчастье принять форму музыкальных инструментов. Словно демоны подняли этот пронзительный визг, захотев напакостить в новогодних домах.

Рикша медленно передвигал ноги.

Мокрые лохмотья плотно прилипли к его усталым костям. Распухшие от глины войлочные подошвы с трудом отрывались от клейкой почвы.

Старик выбился из сил. Он с удовольствием опустил бы оглобли или только постоял на месте. Но улица была пуста; ничто не препятствовало движению.

Старое сердце сжималось и замирало, продолжая тихо стучать впереди катящейся колясочки.

Веспе нужно было попасть в отдаленную часть Нантао, на улицу «Сыновнего почтения», выходящую на самый берег реки. Там, по соседству с пакгаузами и береговыми конторами, помещались владения Тун-Фа, старого чиновника и плута, оказывавшего неоценимые услуги в самых рискованных авантюрных делах.

У ворот двухэтажного грязного дома, спрятанного за глиняной оградой, задохнувшийся рикша опустил оглобли.

Жалко дергающийся рот ловил ускользающий воздух. Ноги дрожали.

Сойдя с коляски, Веспа вошел во двор.

Сейчас же за воротами возвышалась гора пестрых китайских гробов.

Тяжелые колоды сияли красным и желтым лаком, поросшим золотыми цветами и усеянным серебряными бабочками. Гробы были светлой половиной жизни Тун-Фа, председателя «Общества даровых гробов», снабжавшего бесплатными гробами всех нищих и безродных бродяг, окончивших земной путь без средств на покупку достойного посмертного убежища.

За сложенными гробами начиналось облупившееся здание гостиницы «Ста тысяч благоуханий».

Трудно было исчислить количество запахов, струившихся из открытых дверей этого оригинального вертепа, – но, во всяком случае, неиспорченного воздуха оставалось вокруг очень мало.

Дальше под навесом помещались харчевни.

Щедрое чесночное благовоние, смешиваясь с чадом бобового масла, образовывало нестерпимый букет.

Огромные цилиндрические чайники из посеребренной меди оглушали свистками. Выстроившиеся у входа корчаги с рисовой и гаоляновой водкой гордо выпячивали коричневые животы, украшенные лентами новогодних изречений.

Фантастические фонари раскачивались на бамбуковых шестах, как отрубленные головы.

Веспа окликнул возившегося у чайника китайца.

– Чжангуйда ю?^[18] – спросил он по-китайски.

– Чжангуйда чифан!^[19] – радостно осклабился китаец и повел гостя внутрь дома.

Веспа нашел Тун-Фа в полутемной зале за обширным столом, вокруг которого кипело новогоднее пиршество.

Два десятка ртов наполняли комнату дружным и громким чавканьем. Некоторые гости оглушительно рыгали, давая знать гостеприимному хозяину, что они не в состоянии предаваться дальнейшему обжорству. Чайники с горячим пивом и подогретым ханшином, опустошаясь на лету, стремительно уносились обратно, чтобы появиться с новой порцией дымящегося пойла.

Неожиданное появление иностранца не нарушило ритуала торжественной церемонии. Собравшиеся у Тун-Фа гости принадлежали к благовоспитанному классу, умевшему скрывать любопытство под маской невозмутимейшего спокойствия. Кроме того, общественное положение хозяина позволяло ему иметь самые рискованные знакомства, не вызывая удивления окружающих.

Тун-Фа занимал почетную должность «ди-бао», попечителя района, предоставляющую значительные права на подчиненной ему территории. В его распоряжении находились несколько «макуй»^[20], на обязанности которых лежал надзор за неблагонадежным элементом околотка.

Как всякий воспитанный в старых традициях китаец, Тун-Фа умело пользовался привилегированным положением, ловко совмещая служение обществу с обслуживанием собственного кармана.

Он не успокоился на лаврах простого чиновника. Первым делом он расширил принадлежавшую ему захудалую ночлежку для игроков, воров и курильщиков опиума до пышных размеров первоклассной гостиницы. Затем, добившись почетного звания председателя, он открыл фабрику гробов, назначив директором своего двоюродного брата.

За короткое время Тун-Фа ухитрился стать пайщиком большинства доходных предприятий района.

Он участвовал в прибылях двух публичных домов и получал негласную ренту со всех игорных притонов и опиекурилен.

Он не брезговал никаким темным делом, если оно сулило приличную прибыль.

Оппозиционно настроенная часть населения дала ему кличку «Резиновая совесть». В глазах зажиточного класса Тун-Фа являлся человеком, заслуживающим всяческого уважения и подражания.

Встретив Веспу церемонным поклоном, Тун-Фа пригласил его сесть за стол.

Веспа опустился на деревянный табурет, подставленный ловким слугой, и начал вылавливать палочками плавающих в сое морских червей, запивая их нежно хрустящее мясо горячим, густым, как патока, пивом.

Тун-Фа отлично понимал, что иностранец явился к нему по экстренному делу, обещавшему, вероятно, немалые барыши. Но присутствие гостей обязывало его к равнодушной вежливости, являющейся со времен Конфуция основной добродетелью китайца.

Большинство гостей перешло на десерт, с восхищением обсасывая крылья засахаренных стрекоз, посыпанные имбирной пудрой.

Веспа ел утиные яйца, сгнившие в земле до зеленовато-желтой, янтарной прозрачности. Эти яйца, отдававшие болотной тиной, словно сделанные из студня, образовавшегося в результате полугодового гниения, являлись бесспорным шедевром китайской гастрономии.

Некоторые из гостей развлекались чесанием спин, просовывая сзади за воротник длинные костяные вилки, снабженные на конце птичьими когтями.

Наконец, обед был кончен. Все встали из-за стола. На маленьких столиках застучали костяшки «мажонга». Появились карты.

Засучив рукава праздничных халатов, гости приступили к игре. Веспа подошел к Тун-Фа.

– Есть дело, – тихо шепнул он.

Тун-Фа понимающе улыбнулся.

– Если мои драгоценные гости, – сказал он громко, – разрешат мне покинуть на время сладкий воздух, которым они дышат, я покажу вам мои новые постройки.

Гости вежливыми поклонами дали разрешение.

Тун-Фа и Веспа вышли в коридор и уединились в маленькой темной комнате.

Тун-Фа зажег стеклянную лампочку.

– Я дам тебе хорошо заработать, – сказал Веспа.

– Сейчас грех работать, – ответил Тун-Фа. – Праздник. А какое дело?

Веспа выразительно поднял вверх большой палец.

– Первый сорт. Ты получишь пять тысяч долларов.

Глаза Тун-Фа заблестели.

– Хорошо, я согласен.

– Мне нужно тысячу кули.

Тун-Фа подозрительно взглянул на собеседника.

– В Шанхае можно найти сто тысяч кули. За это никто не платит… Зачем шутить?

Лицо Веспы было серьезно.

– Слушай, Тун. Через неделю я хочу погрузить на пароход тысячу здоровых парней. Я повезу их на острова.

– А-а… – протянул Тун-Фа.

– Мне нужно иметь контракты, заверенные китайскими властями. Эти контракты должен заверить ты. Понимаешь?

Тун-Фа начал соображать.

– Мы должны посадить людей ночью, чтобы никто не знал. Для китайской таможни ты составишь другие бумаги.