Текст книги "Нанкин-род"

Автор книги: Сергей Алымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Китти отдала приказание шофферу, и машина, быстро стряхнув с себя рубище переулков, выехала на Бродвей.

Бродвей жужжал, как лист танглфута, полный приклеившихся мух.

Китайцы в халатах и пиджаках толкались у входа в бары, подкарауливая иностранцев, желавших изведать ласки плоскогрудых китайских кукол с ногами коз. Вереницы рикш двигались по улице, сгружая веселых матросов, отпущенных на берег с военных кораблей.

Одинокие бродячие проститутки подходили к колясочкам, соблазнительно покачивая бедрами; матросы гладили обтянутые шелковыми чулками икры и, сторговавшись, сажали дам к себе на колени, заставляя недовольных лампацо тащить двуспальную кровать.

Голубая машина остановилась у бара «Новая Мекка».

Когда Китти вошла в зал, танцы были в полном разгаре. Осатаневший саксофон стонал и выл, вызывая сочувствие хрипло бормочущего банджо. Барабан глухо охал, как пьяница, которому отбили бока в уличной схватке. Кастаньеты трещали исступленными сплетницами…

Трубки, набитые вирджинским табаком, обволакивали комнату медовым дымом. Присутствующие танцевали в облаках.

Китти, укутанная в ярко расшитые шали, казалась поставленным на пол букетом цветов.

Хозяин бара, филиппинец с щедро изуродованным оспой лицом, низко кланяясь, подбежал к Китти. Он знал, что сегодня торговля будет чудесной. Кутежи Китти походили на удачный грабеж.

– Бренди на все столы! – крикнула Китти. – И пусть оркестр играет «Циклон».

Танец кончился. Зал осветился полным светом, но большинство присутствующих не садились за столики, аплодируя Китти.

– Китти Сингапур! Китти Сингапур! – гудело по комнате.

– Вот это – девушка! – кричал коренастый американский матрос, сбрасывая на колени сидевшей с ним дамы пивные бутылки.

Ловкие бои разносили бренди.

– Кто любит Китти, тот выпьет вместе с ней! – задорно воскликнула Китти, поднимая стакан.

Десятки рук последовали ее примеру.

Черный барабанщик выстрелил белками в своих товарищей, и оркестр разразился бурей. Смычок скрипача метался, как подбрасываемый ветром бамбуковый стебель, и скрипка, взлетев на воздух, повисла на нем, завертевшись ветряной мельницей. Пианино звенело, как посуда на тонущем корабле. Барабанщик дергал плечами, словно его кусали москиты, пускал в ход пронзительную сирену и стучал палками по привязанным к барабану деревяшкам, охваченным смертельным ознобом.

Комната наполнилась смятением.

Сгустившееся электричество прорвалось молнией. Китти вскочила на стол и закружилась, как гибнущая шкуна.

Концы шалей реяли парусами. Взлохмаченные волосы взлетали сигнальной ракетой. Затрещала обшивка пианино. В последний раз взмыл голубой парус – Китти соскочила со стола. Гром аплодисментов заглушил оркестр.

Матросы ревели от восторга, свистели, топали ногами. Многие подходили к Китти, преподнося ей неуклюжие комплименты.

Китти подсела к американцам, вызывая ревность остальных столов.

Счастливые американцы были на седьмом небе. Они кидали победоносные взгляды, красноречиво говорившие об их готовности отстоять против всех доставшуюся им лакомую добычу.

Оркестр заиграл шимми.

Коренастый матрос, тот самый, который облил пивом платье своей дамы, неожиданно, обняв Китти, потащил ее танцевать. Она не протестовала, гордая своей властью над этой звериной толпой. Ей захотелось скандала.

У стойки стоял молодой итальянский матрос, давно не сводивший с нее влюбленных глаз. Китти улыбнулась ему. Черноглазый матрос побледнел от счастья.

Китти выскользнула из объятий американца и протянула руки молодому матросу. Сияющий юноша привлек ее к себе, и они унеслись в другой конец зала.

Сидевшие за столом итальянцы шумными криками приветствовали удачу товарища.

Коренастый американец сжал кулаки.

– Я боюсь, как бы не вышло чего-нибудь между вами, – задорно шепнула Китти, прижимаясь к юноше.

– Ради вас я готов драться со всей Америкой, – сверкнул глазами итальянец.

Они поравнялись с американцем.

– Эй, ты, щенок! – хватая итальянца за плечо, зашипел коренастый матрос. – Отчаливай скорее от чужого берега.

– Я сама его пригласила, – крикнула Китти. – Он мне нравится…

– А мне – нет! – заревел обиженный и, схватив со стола бутылку, швырнул ее в удачливого соперника.

Последний ловко откинулся в сторону, и бутылка, пролетев мимо его уха, шлепнула по спине сидевшего за столом другого американца. Компания американцев вскочила, изрыгая проклятия.

– Пошли, ребята! – закричал ушибленный бутылкой, и лес кулаков двинулся к стойке, где уже началась драка.

Китти, вскочив на стойку, с раздувающимися ноздрями следила за побоищем.

Столы и стулья с грохотом валились на пол.

Женщины визжали и метались по комнате. Барабанщик спешил унести барабан, чьи бока ему были дороже своих собственных.

Из хаоса переплетенных тел на Китти глянули сверкающие черные глаза.

– Бегите в соседнюю комнату… Вас могут ударить! – крикнул взволнованный голос.

– Берегите голову! – крикнула Китти, увидев стул над головой итальянца.

В это мгновение потух свет, выключенный догадливым хозяином. Чьи-то сильные руки сняли Китти со стойки и унесли в темноту.

– Не волнуйтесь, – раздался над ухом горячий шепот. – Сейчас вы будете в безопасности.

Где-то позади раздавались дружные проклятия. Блеснул свет. Китти была в маленьком коридоре.

– Я выведу вас во двор, – шепнул молодой итальянец, – и усажу на рикшу.

– Меня ждет машина, – прижалась к матросу Китти, – мы поедем ко мне.

– Не сейчас, синьора! Я не могу оставить товарищей. Ведь они дерутся за меня!..

– Я хочу, чтобы ты ехал со мной, – упрямо шептала Китти. – Ты мне нравишься, здесь нам больше нечего делать…

Долг и страсть вели безмолвный поединок в сердце матроса.

– О! – с отчаянием простонал он, впиваясь в трепещущий рот Китти.

– Сильвио! Сильвио! – донеслось из бара.

– Иду! – крикнул итальянец и, вырвавшись из объятий Китти, бросился туда, где не умолкали грохот и шум.

VI

В тот самый момент, когда разгоряченная машина подвезла ищущую приключений Китти к бару «Новая Мекка», у ворот текстильной фабрики японской фирмы «Найгай Уата Кайша» два молодых китайца показывали пропуска остановившему их привратнику.

– Проходите, – сказал привратник, взглянув на покрытые иероглифами дощечки.

Молодые люди вошли во двор и, пройдя несколько шагов по дорожке, ведущей к фабричным корпусам, тихо засмеялись.

– Итак, Юн, первый шаг сделан, – сказал тот, который был ниже ростом.

– Пословица говорит, Чен, что и самое длинное путешествие начинается с одного шага, – весело ответил Юн.

У первого корпуса кричала и волновалась большая толпа. Тут были женщины, дети и даже младенцы, проснувшиеся от шума и помогавшие взрослым своими криками.

Похожий на скелет китаец кричал, размахивая руками:

– Они считают нас хуже собак! На прошлой неделе они сбавили нам две копейки, а теперь совсем выкидывают вон!

– А зачем им мы, когда они могут поставить на наше место женщин и детей?

– До тех пор, пока мы будем молчать, нам не вылезти из грязи.

– Нужно бросить работу… пусть стоят машины… послушаем, что они скажут тогда!..

– Хорошие слова! – толкнул Юн в бок Чена. – Наш народ начинает разговаривать по-настоящему.

– Тише, тише, – заволновалась толпа, – надсмотрщики!

Кучка людей в желтых куртках с черными круглыми палками в руках подходила к рабочим.

– Чего остановились? Цула!..^[6] – закричали надсмотрщики. Толпа не трогалась с места.

– Не пойдем, дайте нам управляющего.

– Зачем вам управляющий?

– Мы желаем знать, кого сегодня уволили.

– Много уволили, – оскалил зубы старший надсмотрщик-японец. – Пятьсот человек… всех мужчин долой.

Тихий ропот пополз по толпе. Несколько человек отделились, пробираясь к дверям фабрики.

– Расходись! – кричали надсмотрщики, размахивая палками. Часть толпы прорвалась к двери, и от станка к станку, от машины к машине молнией пронеслось боевое:

– Кончай работу!

Люди, бросив машины, продолжавшие бессмысленно стучать и суетиться, не пугаясь палок, выходили во двор.

– Товарищи! – зазвенел молодой голос.

Толпа подняла голову. На пожарной лестнице, вившейся по стене, стоял Чен.

– Чен… Чен… – радостно ахнула толпа, – наш Чен!..

– Вы все меня знаете, товарищи, – начал Чен, – и я вас знаю всех! У нас одинаковые глаза, одинаковые руки, одинаковые спины. Наши хозяева думают, что в Китае много голодных кули и, когда их прогонят с фабрик, то они будут отсылать на съедение машинам своих жен и детей. Хозяева ошибаются. Да, в Китае много голодных кули, но эти кули взялись за ум. Эти кули за свой труд желают получить человеческую жизнь. Мы желаем иметь отдых… Мы требуем, чтобы к нам относились, как к людям. Сегодня администрация уволила пятьсот старых рабочих; мы требуем, чтобы их приняли обратно. До тех пор, пока это не будет сделано, мы сами не станем на работу и не пустим на завод других! Нам нечего бояться наказаний, нам нечего пугаться голода. Голод – наш старый знакомый. Подтянем потуже животы, но не сдадимся. Кроме того, у нас есть друзья… Революционное студенчество вместе с нами… Сейчас представитель студенческого союза сам скажет вам то, что поручили ему передать его товарищи…

Надсмотрщики давно хотели пробраться к лестнице, но рабочие не пускали их.

На лестнице появился Юн.

– Я не буду много говорить. Хозяйские собаки кидаются, как бешеные, желая схватить нас зубами. Напрасно! Народ проснулся, и его не усыпить палками!.. Одна китайская революция скинула богдыханов, другая – скинет капиталистов. Мы, студенты, с вами до конца! Мы будем делить с вами каждый кусок хлеба и каждый коппер. Мои товарищи просили меня передать, что мы сделаем все, чтобы ваша забастовка окончилась победой. Не бойтесь, и вы выиграете сражение!

Юн кончил вовремя. Отряд полиции бежал от ворот к корпусу.

– Товарищи, забастовка объявлена! – крикнул Чен. – Завтра представители союза предъявят требования хозяевам. А теперь расходись!

Толпа двинулась с места навстречу полицейским.

– Где большевики? – кричали полицейские, размахивая револьверами.

Лестница была пуста. Воспользовавшись движением толпы, Юн с Ченом бросились через машинное отделение к примыкающему к докам забору. Эта часть двора была пуста. Поднявшись на руках, беглецы перемахнули через забор.

Пробежав несколько шагов, они свернули в переулок, ведущий к Бродвею.

Когда они вышли на Бродвей, было уже совсем светло.

Отряды морской полиции вытаскивали из баров перепившихся матросов, грузя наиболее беспомощных в колясочки радующихся заработку лампацо. Матросы лежали трупами. Их головы беспомощно мотались из стороны в сторону. Некоторых тошнило.

За спиной беглецов послышался угрожающий, протяжный вой. Они обернулись.

Мимо них промчался длинный голубой автомобиль, над которым флагом развевались золотые волосы.

VII

Контора Ворда помещалась на Банде рядом с Гонконг-Шанхайским банком, чьи великолепные колонны поддерживали не только массивное здание банка, но и финансовое благополучие многих контор.

Банк возвышался гордым патриархом над всеми другими банками и конторами, переполнявшими набережную. Ва^, Ваnque, ВашМ^, Ваnсо – растекались золотые вывески по обеим сторонам финансового собора… Но это был только аккомпанемент, – первую скрипку играл банк, украшенный великолепными колоннами – многоногий, молчаливый хозяин Шанхая.

Едва Ворд вошел в контору, как дела облепили его жужжащим роем. Письма, телеграммы, телефоны начали обстреливать перекидным огнем.

– Мешки купить, – сделав сложное вычисление на бланке каблограммы, сказал Ворд вихрастому, веснущатому клерку.

Откинувшаяся дверь пропустила запыхавшегося толстяка с сигарой в зубах и снова автоматически стала на место.

– Сделаем что-нибудь, босс? – глотая слова вместе с дымом, прохрипел толстяк. – Эво – семьдесят восемь… New Engineering – сто двенадцать… Сан-Синг-сто три…

– Почему Эво пошли вниз? – не отрываясь от письма, спросил Ворд.

– Забастовка, мой дорогой! Сегодня ночью стала седьмая фабрика «Найгай». Ожидают дальнейших сюрпризов… Сделаем что-нибудь?

– Сегодня – ничего, – сказал Ворд, берясь за телефонную трубку. Попыхивающий сигарой толстяк выкатился из кабинета.

Ворд, который, кроме всего прочего, был компаньоном хлопчатобумажной фабрики Лоу-Кун, бросился к телефону.

– Фабрика? Говорит Ворд. Есть новости? Ничего? Смотрите за рабочими и усильте охрану.

– В чем дело, Вен? – спросил Ворд вошедшего степенного китайца в коричневом шелковом халате.

– Генерал У прислал деньги и людей принимать товар.

– Ничего не выйдет, Вен… Я раздумал. Верните задаток обратно.

– Это невозможно, мистер Ворд. Генерал У будет сердиться… Генерал У – большой человек.

– Делайте так, как я сказал, Вен.

– Наша фирма потеряет лицо.

– Лишь бы не деньги… Вот чек.

Вен взял синенький клочок бумаги и молча вышел.

– Удивительный народ! – воскликнул Ворд, подавая клерку прочитанные письма и телеграммы, – заботятся о сохранении лица, а сами все время подставляют физиономию.

– Ну, что еще? – поднял брови Ворд, увидев вернувшегося Вена.

– Генерал не взял чека. Он сказал… – Вен замялся.

– Что он сказал?! – крикнул Ворд.

– Генерал сказал, что он не желает брать свои деньги, побывавшие в ваших руках, и дарит их вам.

– Что-о?! – открыл глаза Ворд. – Новые китайские церемонии? А, впрочем, черт с ним! Побольше бы таких сумасшедших покупателей. Еще что у вас?

– Из Пекина прислали халаты.

– А-а… мандаринские остатки, которые Лондон хочет переделать на пижамы! Много?

– Тысяча двести штук. Это все, что можно было достать.

– Немного же осталось от мандаринов! Посмотрим, на что годится это тряпье. – Ворд прошел в соседнюю комнату, переполненную сказочными птицами упраздненной китайской иерархии.

Розовые вороны терпеливо переносили соседство надменных журавлей. Великолепные павлины мирно уживались с пламенно-рыжими фазанами.

Птицы, вышитые шелками на квадратных нагрудниках, имели, как объяснил Вен, каждая свое значение.

Грудь мандарина первого класса украшал изысканный маньчжурский журавль. Мандарины второго класса носили на нагруднике золотого фазана. Павлин прикрывал переливающимся хвостом грудь мандарина третьего класса. Четвертому классу была присвоена пестрая дикая утка. Пятому – серебристый фазан. Шестой класс щеголял oiseau-aigrette – кокетливой птичкой с причудливым хохолком. Эмблемой мандаринов седьмого класса служила голубая пекинская утка. Мандарины восьмого класса носили обыкновенную утку. И, наконец, мандарины последнего, девятого класса отдавали свою грудь розовой длиннохвостой вороне.

Ворд равнодушно смотрел на эти шедевры прикладного искусства, бывшие когда-то источником глубокой зависти и волнений.

– Почему они так хорошо сохранились? – поинтересовался он.

– Они были приготовлены для вновь пожалованных чиновников и не вышли из дворцовых складов, – почтительно ответил Вен.

Ворд прошел обратно в кабинет, где без умолку трещал телефон.

– Алло! Здравствуйте, Биль! Я пробуду в конторе еще час – заезжайте…

В кабинет вошел низенький большеголовый блондин в светло-сером спортивном костюме. Это был Веспа – экс-капитан итальянской артиллерии, главный директор контрабандного отдела конторы Липтон Ворд.

– Где же ваш покупатель?! – набросился на него Ворд.

– Через две минуты он будет здесь, – опускаясь в кресло, ответил Веспа.

– Он не большевистский агент? – справился Ворд.

– Кто? Пин-Ву? Да это самый надежный головорез в Фу-Цзяне. У него будущее Чжан Цзо-лина.

– Великолепно, значит, наши револьверы не будут обращены против нас.

– Пока нет, – пожал плечами Веспа, – а в будущем… черт знает, что ждет в будущем эту страну!

– А как у него с деньгами?

– Куча! Он ухитрился собрать налоги за пять лет вперед да еще прихватил фонд для исправления дорог.

– И что же население?

– С нашими револьверами он рассчитывает жить с ним в мире. Что же касается дорог, то, по его мнению, чем хуже дороги, тем лучше спасаться от врагов.

– Интересно взглянуть на этого оригинала, – сказал Ворд.

– Мистер Пин-Ву, – доложил бой.

– Пусть войдет.

Бой пропустил молодого, одетого по-европейски китайца в больших роговых очках.

Ворд вопросительно посмотрел на Веспу.

– Разрешите представить вам моего старого друга Пин-Ву, – сказал Веспа.

– Очень рад встретиться с вами, – с сильным американским акцентом сказал Пин-Ву.

Ворд предложил стул, с любопытством разглядывая вылощенного бандита. Веспа улыбнулся.

– Вам известны условия? – спросил Ворд.

– Да, мы договорились с Веспой, – ответил Пин-Ву.

– Вы платите половину сейчас, остальное после сдачи.

– Я вношу все деньги сейчас, – поклонился Пин-Ву. – Мне так удобнее.

– Вы – плохой коммерсант, – улыбнулся Ворд.

– Потому-то я и избрал более подходящее для себя ремесло, – невозмутимо ответил Пин-Ву. – Я давно знаю господина Веспу и верю, что два честных разбойника никогда не надуют друг друга.

Веспа церемонно поклонился.

– А теперь разрешите мне заплатить вам деньги, – продолжал Пин-Ву. – Тысяча штук по пятьсот долларов и сто тысяч патронов по шестьдесят центов за штуку – всего пятьсот шестьдесят тысяч мексиканских долларов. Вы ничего не имеете против американской валюты?

– Пожалуйста. Сегодня курс – два восемьдесят, – сказал Ворд.

– Я вам должен дать двести тысяч долларов, – быстро сосчитал Пин-Ву. – Можно попросить принести мой чемодан? Я оставил его в вашей передней.

Бой принес плоский кожаный чемодан.

Пин-Ву раскрыл его и вынул двадцать пачек, перевязанных розовой шелковистой бумагой. Это были стодолларовые бумажки, украшенные портретами благообразных американских президентов.

– Я полагаю, эти почтенные джентльмены не слишком рассердятся на меня за то, что я привлек их к участию в таком антихристианском деле, – передавая пачки Ворду, сказал Пин-Ву. – Но в наш испорченный век выгоднее иметь дело с револьверами, чем с Библией. Надеюсь, все в порядке?

– Правильно, – сказал Ворд, пересчитав последнюю пачку. – Сегодня ночью мистер Веспа сдаст вам товар. Я надеюсь, вы останетесь довольны покупкой и с прибылью вернете затраченный капитал.

Пин-Ву молча подал узкую руку и не спеша вышел из кабинета.

– Первый раз вижу такого чудака! – воскликнул Ворд. – Он больше похож на миссионера, чем на разбойника.

– Он и готовился проповедовать Библию, – буркнул Веспа. – Ведь он четыре года провел в миссионерском колледже в Нанкине.

– Что же заставило его переменить профессию?

– Пустяк. Преподаватель богословия оказался поставщиком опиума во все нанкинские притоны. Это так потрясло впечатлительного Пина, что он решил, из патриотических побуждений, заняться грабежом своих соотечественников.

– Каковы бы ни были его фантазии, он – первоклассный покупатель, – заметил Ворд. – Пусть себе обдирает китайских провинциалов. Нам – он не конкурент.

Веспа посмотрел на часы.

– Что у нас осталось неликвидированным? – справился Ворд. – Морфий? Почему он не продан?

– Предлагают тысячу шестьсот за кило, рынок почти пуст. Думаю, если продержим еще неделю, возьмем две.

– Отлично! Я полагаюсь на ваш нюх. С этим разочарованным миссионером мы сделали удачное дело. Выше прежней цены на сорок процентов. Вы честно заработали ваши десять тысяч.

Ворд протянул пачку долларов своему сообщнику.

– Мне кажется, я заработал на одну пачку больше, – спокойно сказал Веспа.

– Вы думаете? – прищурил левый глаз Ворд.

– Уверен в этом, – процедил сквозь зубы Веспа.

– Ваши, – протягивая еще одну пачку, сказал Ворд. – Теперь уходите. Я не хочу, чтобы консул застал вас здесь.

Веспа сунул деньги в карман и поднялся с кресла. Ворд позвонил Китти.

– Кто там еще? – раздался недовольный голос.

– Говорит Лип. Я хочу сделать тебе сегодня хороший подарок.

– Убирайся к дьяволу вместе с подарком.

– Что с тобой?

– Ничего, кроме желания, чтобы меня оставили в покое.

– Ты с ума сошла?

– Наоборот, я только теперь на него наткнулась.

– Не дури. Я приеду, и все будет хорошо.

– Напрасно, я уезжаю…

– Куда?

Вместо ответа телефон крякнул: Китти повесила трубку. «Какая досада! – подумал Ворд. – Свободный день, свободные деньги, и никакого удовольствия!..» Вошел клерк.

– Какие распоряжения на сегодня?

– Отнесите эти деньги в банк, – сказал Ворд, – больше ничего.

– Простите, Лип, – врываясь в комнату затараторил консул Бертон. – Тьма неожиданных дел! Телеграмма из министерства… Срочный разговор с начальником нашей – пардон! – муниципальной милиции… Извещение о приезде какой-то мисс Агаты Гаррисон, снабженной полномочиями Лиги Наций. Воображаю – рожа!.. Сюда, как правило, не приезжают деловые женщины моложе сорока пяти лет. И, в довершение всего, в городе – новая забастовка.

Ворд слушал консула без всякого интереса.

– Что с вами, Лип? – забеспокоился Бертон. – Вы захворали?

– Обычная неприятность, – поморщился Ворд, – есть деньги и нет женщины.

– Вы правы, – согласился консул, – нельзя же считать за женщин заезженных лошадей с Кьянси-род или девушек из Дель-Монта. Кое-кто из общества пробует ввести моду на китаянок. Безнадежно. Гораздо больше будущего за мальчиками. Кстати, вы слышали?.. Фон Гойер привез с собой из Харбина восхитительного эфеба. Настоящий Антиной. Если бы Уайльд был жив, он вдохновился бы еще на один портрет Дориана Грея.

– Это кушанье не для меня.

– А многие этим увлекаются, – простодушно заметил Бертон. – Например, новый американский консул.

– Каждый забавляется, как может, – равнодушно бросил Ворд. – Куда мы с вами направимся?

– А куда можно себя деть в этот час в Шанхае? – развел руками представитель Великобританской империи. – «Астор-Хаус»? «Плаза»? «Мажестик»? Я не знаю других мест. В клубах – скука, и, потом, там всегда пристают с умными разговорами, а я не люблю лишний раз чувствовать себя дураком.

– Заглянем в «Астор-Хаус», – предложил Ворд, беря шляпу. В коридоре их догнал веснущатый клерк.

– Звонили из виллы «Белый Нефрит», – сказал он патрону. – Приехал мистер Кун; он желает вас видеть, как только у вас найдется свободное время.

– Очень хорошо, – воскликнул Ворд, – это старое чучело приехало вовремя. Непременно втяну в нашу Лигу последнего из рода Конфуция! На китайских лавочников это произведет потрясающее впечатление.

– Контора… Лига… Как вас не утомляют все эти дела!

– Меня утомляет безделье, – вздохнул Ворд, думая о Китти.

VIII

Старый Кун Ю-Вей не питал симпатии к Шанхаю. Город, история которого укладывалась в размеры одного короткого столетия; город, не могущий похвастаться ни одной императорской гробницей; город без предков и без памятников старины – на какое место мог претендовать он в душе того, чей род протекал сверкающим потоком по долине двух с половиной тысячелетий?!

Широкая, лоснящаяся асфальтовым жиром набережная с полицейскими в красных тюрбанах и пробковых шлемах – разве это Китай?

Юркие автомобили, похожие на больших металлических крыс – разве могут соперничать они с неторопливым покачиванием вибрирующего паланкина?! А эти вертлявые европейские куклы в коротких юбках с выпуклыми, словно распухшими икрами, перебегающие улицы с быстротой рикш?! Они не заслуживают даже упоминания рядом с совершенной грацией китайских красавиц!

Душа старого Вея презрительно морщилась при виде современных новшеств, переполнявших Шанхай, но лицо его сохраняло невозмутимое спокойствие, ибо Вей был слишком вежлив, чтобы открыто выражать свое неудовольствие.

Крепкожилый лампацо лихо вез поставленную на два серебряных солнца коляску, в которой сидел скованный этикетом старик с опущенными вниз белыми усами.

Раскосые щели глаз ловили улицу, вывески, европейскую манеру приветствий.

«Все теряет установленный вид, – думал Вей, – одежда, люди, дома… Города изменили свое лицо… Из жизни исчезли мудрые правила… Никто не хочет исполнять свой долг».

Старый Вей, закрыв глаза, отгородился от современности.

Колясочка плавно катилась по авеню Жоффр, пропуская одержимые скоростью автомобили. Каменные мундиры породистых особняков щеголяли разнообразием окраски. Виллы, белые, как парадные кители морских лейтенантов; голубые, как френчи французских летчиков; пепельные, как тужурки бронекоманд; черные, как куртки шотландской пехоты – мелькали за прикрытием оград и деревьев.

В самом конце улицы, сверкая нежной позолотой капризно изогнутой кровли, стоял уединенный дом.

Резная арка из белого мрамора, покрытая пышными пионами, вела во двор.

Белые львы сторожили дорогу к высокому, с ажурными ступеньками, крыльцу. Коляска, миновав арку, покатилась по белой, словно посыпанной солью аллее.

У скрюченных карликовых деревьев возился старый китаец в синем халате. Он тщательно окапывал деревья, поливая их темной густой жидкостью.

Старый Вей сошел у крыльца. Он был худ и прям, и его пепельно-серый халат с серыми тисненными цветами при ходьбе раздувался и опадал, словно наполненный воздухом.

Поднявшись на крыльцо, Вей остановился, устремив взор на полоску красной бумаги, наклеенную над дверью. Нарядные, похожие на маленьких золотых крабов, буквы ползли по бумаге, образуя знакомое изречение «пинь-ань-ши-фу»: «Спокойствие – есть счастье».

Это новогоднее пожелание еще раз напомнило Вею, что сегодня последний день Мыши, освобождающей место наступающему году Коровы.

Ощущение торжественной значительности этого праздника – сохранившего полностью пышные традиции старины – сгладило неприятное впечатление недавней прогулки.

Вей вспомнил, что на многих дверях он видел такие же надписи. Народ, которому республика навязала новый западный стиль, сохранил верность лунному календарю.

Пройдя в комнату, увешенную портретами предков, Вей опустился в кресло. Постепенно его сознание утонуло в туманах древности. Тысячелетья протянулись уходящей в вечность аллеей, по которой торжественно проплывали тени великих Поднебесной империи.

Необозримой стеной вставало несравненное величие ханской династии; сверкающее великолепие Трех Царств; пышная роскошь Нань-Бэй-Чао; блистательная мощь Сунов, воинственный пыл Юаней, изысканная мудрость Минов, мрачное цветение последних Цинов.

Кун видел безумца, горделивого Хуан-Ди, пожелавшего уничтожить все книги, написанные до него, не исключая книг великого Конфуция. Со свитком жертвенных гимнов двигались сиятельные покровители искусств Вен-Ди и У-Ди. Верхом на осле, с лицом, обращенным к хвосту, ехал бессмертный пьяница Ли-Тай-Бо^[7].

Несметный караван великих тянулся по пути тысячелетий, упираясь в сегодняшний день.

И над пышным величием трона, меча, кисти и песни возвышалось скромное величие мудрости Конфуция – основателя рода Кунов, к которому принадлежал старый Вей.

Две с половиной тысячи лет отделяли Вея от тех дней, когда в маленьком княжестве Лу Шандуньской провинции жил его задумчивый предок, определивший путь целого народа и подаривший потомству тайну несокрушимости.

«Семьдесят два поколения стояли за спиной Вея… Семьдесят две могилы главных представителей рода давали опору его ногам…

Сегодня кончается мой семьдесят третий год, – думал Вей. – Мой великий предок прожил семьдесят три года… Драгоценное эхо его мудрости и поныне звучит в сердце народа… Что достойного сделал я, его семьдесят третий потомок?»

Память старого Вея начала тщательно преребирать пережитое.

Детство в священном городе Цю-Фоу… Каменные верблюды, грузно осевшие на желтую землю… Кипарисы у храмов и кипарисы на кладбище… Странные жалобы голубиных флейт, замирающие над рисовыми полями… Медленные черепахи, дремлющие под горбатыми мостами монастырских прудов… – Этими подробностями были отмечены первые годы существования Вея.

Он был единственным сыном старейшего представителя Кунов и прямым наследником и хранителем родовых традиций.

Детская рубашка, украшенная изречением Конфуция: «Я верю в древние времена и люблю их» – определила навеки его судьбу.

Его детской комнатой был «Зал великого совершенства» в храме с мраморными колоннами. Чтение священных книг заменяло ему сказки. Товарищами его игр были храмовые служки и мальчики-танцоры, носившие старинные одежды с длинными рукавами, мешавшими им заниматься бросаньем камней.

Маленький Вей был вырван из жизни с самого начала. Жрецы, бывшие его няньками, ходили за ним по пятам, тщательно оберегая маленького «продолжателя рода святого» от занятий, являющихся привилегией простых смертных. Вею не разрешалось тревожить сон священных черепах, разбивать носы дразнившим его мальчишкам, стрелять из лука, лазать по деревьям.

День его начинался с посещения храма. У средней северной стены перед таблицей с надписью «Высокоправедный первоучитель и наставник Кун» – он преклонял колени в трех торжественных «котоу». Затем он свидетельствовал свое почтение четырем товарищам предка.

Двенадцать мудрецов, чьи таблицы украшали боковые стены «Зала великого совершенства», являлись дальнейшими свидетелями почтительной вежливости маленького Вея.

Из главного зала Вей проходил во двор. Там в длинных, низких галереях ожидали его посещения остальные семьдесят два ученика Конфуция.

Светило жаркое солнце… На деревьях скрежетали цикады. Мальчишки кормили листьями зеленых сверчков.

Маленький Вей, не останавливаясь, проходил мимо увлеченных забавами сверстников на кладбище, чтобы у могилы «совершенного примера для всех веков» выслушать скучное рассуждение наставника о благодатных преимуществах вечности.

Остальная часть дня засорялась изучением древних текстов и только ночью, когда засыпали люди и выходила на прогулку луна, маленький узник украдкой выбегал в жизнь, собирая запрещенные днем радости.

Набегавшиеся за день дети спали и видели сны. Бодрствовали только рыбаки, волшебным способом приманивая рыбу. Они приближали к воде лакированные дощечки, в которых, как в зеркале, отражалась луна. Очарованная рыба прыгала в сети, и рыбаки радовались удаче, не обращая внимания на тихого мальчика, завороженного, подобно рыбе, таинственной магией лака и луны.

Мерное стрекотанье сверчков уводило Вея в сады, наполненные цветами, тоскующими по человеческому вниманию. Голова кружилась от запахов, а сердце начинало стучать громче колотушки ночного сторожа.

Небо, истекающее голубой кровью, бледнело… Луна, шатаясь, уходила за облака. Рыбаки складывали сети. Вей возвращался домой и долго не мог уснуть, ворочаясь на цыновках.

Два раза в месяц в дни новолунья и полнолунья пышные церемонии привлекали в Цю-Фоу толпы верующих. Верующие приносили дары. Дары попадали в руки наследников Конфуция, привыкших существовать за счет доходной славы великого предка.

Не все многочисленное потомство шандуньского мудреца пользовалось щедрыми дарами. Княжеский титул и княжеская казна являлись привилегией единственной семьи. Остальные тридцать тысяч близких и дальних родственников должны были довольствоваться великой честью родства, устраивая свою жизнь на общих основаниях. Они разводили цветы, копались в земле, занимались рыбачеством и торговлей. Некоторые кочевали из одной провинции в другую. Эмигрировали, странствуя в поисках хлеба и счастья.