Текст книги "Нанкин-род"

Автор книги: Сергей Алымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

В окне розовел закат.

Вей вспомнил, что сегодня он не записал ни одного изречения. Рука его потянулась к кисточке. Лю прошел в свою комнату.

Розовое тепло заката сияло и в его стеклах. На бледных переплетах книг появились неожиданные румянцы… Новый год подавал горячую, волнующую надежду…

XI

Стены небольшого салона с окнами, занавешенными пестрыми кретоновыми шторами, чуть-чуть вздрагивали. Далеко под полом слышался странный шум, похожий на жужжание мухи, попавшей в паутину.

Однако никто из людей, находившихся в комнате, не обнаруживал ни малейшей тревоги. Даже полная дама в белой пуховой кофте, занятая вязаньем, спокойно двигала костяным крючком, нанизывая все новые и новые петли.

Кожаные кресла поддерживали высокими спинками ленивые тела, не желавшие откликнуться на соблазнительные зовы гавайских гитар, щедро расточаемые электрическим граммофоном.

Только одна пара скользила по ковру. Две головы, одинаково коротко остриженные – черная и рыжеватая – как два маленьких столкнувшихся буя, покачивались на воздушных волнах. Два тела, одинаково мальчишески тонкие, делали пластические арабески. Пестрые пуловеры и мозаичные туфли без каблуков довершали сходство, и только короткая, узкая юбка на одних бедрах и широкие оксфордские панталоны на других позволяли угадывать в танцующих представителей разных полов.

– Мы уже у берегов вашей родины, Фей, – сказал рыжеволосый юноша, выделывая ногами замысловатые «па». – Вы волнуетесь?

– Я скорее огорчена, – ответила черноволосая партнерша, и ее миндалевидные глаза стали еще уже.

– Боже мой, – воскликнул юноша, – неужели вы все еще не можете забыть Париж?!

– А разве Париж забывают? – удивилась китаянка. – В Париже можно забыть весь мир, но Париж забыть нигде невозможно… Я не представляю, как я буду теперь жить в Шанхае…

– Стыдно, Фей. Вы – плохая патриотка… Да знаете ли вы, что ваша культура вдвое старше нашей!

– Тем хуже для нас. Значит, мы вдвое старомоднее Европы. Гавайские гитары перестали плакать.

– Не надо больше танцевать, – сказала Фей, – пойдемте лучше гулять.

Палуба была полна народа. Близость Шанхая выгнала на воздух даже завзятых картежников.

– Какая мутная вода! – слышались разочарованные восклицания. – Эту реку правильнее было бы назвать грязной, а не голубой.

– Не ищите в Китае прозрачности, – раздался насмешливый голос. – Китай грязен и плохо пахнет. Ехать в Китай только за тем, чтобы убедиться, что Голубая река не оправдывает своего названия – бездарная трата денег и времени.

– Вы очень иронически настроены, мистер Спарк, – сказал подошедший вместе с Фей рыжеволосый юноша. – Китай полон мистицизма и вечных легенд…

– Кому, как не вам, Курц, быть певцом Китая! – поклонился Спарк.

– Но я должен вас огорчить. Некоторые поэты воспевают Китай лучше вас. Хотите послушать?

– С удовольствием, – ответил Курц. – Вы же знаете, что меня интересует каждая строка, посвященная Китаю.

Спарк вынул из кармана изящную книжечку и начал читать:

– «Когда вы устали от однообразной повседневности – вам нужна полная перемена: новые люди, небывалая обстановка, невиданные пейзажи… Не ищите исцеления на Западе… Запад давно утратил прелесть волнующей новизны. Отправляйтесь на Восток – в Индию, Японию или, еще лучше, в Китай. Там вы найдете подлинную романтику, древние, не умершие обычаи, великие народности, живущие совершенно иной жизнью, чем наша. Вы читали о великолепном Востоке?! О резных воротах, о золотых крышах, о маленьких лавочках, торгующих мистическими духами в узеньких улочках, наполненных музыкой гонгов, доносящейся из храмов, где, озаренные светом фонарей, дремлют сотни бронзовых идолов?.. Поезжайте на Восток… Наполните чемоданы черепаховыми изделиями и шелковыми веерами… Лаками, сверкающими, как солнце, пойманное зеркалами… фарфором, пышным, как хризантемы… кантонскими шалями, на вышиванье которых вам нужно было бы потратить всю свою жизнь. Поезжайте на Восток и, насладившись чудесами, возвращайтесь домой с головой, освеженной скитаниями, с глазами, полными новых видений. Вы скажете: „Я видел это в Сеуле, это в Гонконге… этот колокольчик из Пекина. А этот веер мне подарила маленькая гейша из чайного домика в Шанхае“. Вас будут слушать, но для слушателей ваши воспоминания будут только словами. Потому что они не летали на волшебном ковре через моря и океаны туда, где ожидают счастливцев улыбающиеся рикши с бронзовыми ногами на золотом песке…»

– Это Бодлер? – спросил Курц.

– Нет, это Роберт Доллар, – ответил Спарк, – Роберт Доллар, хозяин нашего парохода, называющий свои суда именами почтенных президентов и выпускающий рекламные поэмы вроде той, которую я сейчас вам прочитал.

– Вечно вы шутите… – смущенно пробормотал сконфуженный Курц.

– Какие там шутки! Роберт Доллар очень серьезный человек и прекрасный психолог. Он понимает: чем больше поэзии в его путеводителях, тем больше долларов попадет к нему в карман. Простой коммерческий расчет.

Пароход тихо поднимался по мутной илистой дельте Ян-Цзы. Шанхая еще не было видно. Вдали маячили болотистые и довольно пустынные берега. Но уже выплывали навстречу колонны фабричных труб, поддерживающие кудрявыми капителями дыма низко осевшее грузное небо.

Разочарованные туристы, ловившие биноклями баки «Стандарт-Ойл» и Азиатской компании, расходились по гостиным в поисках более приятных развлечений.

Никлас Спарк почти в одиночестве любовался рождением индустриального пейзажа.

Широкая дельта открыла глотку реки Вампу. Двумя беспрерывными вереницами двигались вверх и вниз разноцветные пароходы – зеленые гиганты «Canadian Pacific», стройные, похожие на яхты суда «Ниппон-Юсен-Кайша», массивные стальные туши «White Star».

Верфи, доки, текстильные фабрики, машиностроительные заводы железными джунглями покрывали берега. Свист, рев, лязг, грохот разрастались в оглушительную симфонию. Огромные джонки, груженные углем, бревнами и мешками, окружали пароходы, нестерпимо стучавшие барабанами лебедок. Подвижные столбы визжали блоками, поднимая и опуская охапки ящиков, проваливавшихся в проруби трюмов. И на всех джонках, на всех пароходах раздавались протяжные, многоголосые вопли.

– Э-хэ-йо! – слышалось справа.

– Э-хэ-йо! – перекатывалось налево.

– Э-хэ-йо! – замирало позади.

Это кули-грузчики, пробегавшие с тяжестями по трапу, подбодряли себя монотонным напевом.

– Как это ужасно! – вздохнул кто-то рядом со Спарком.

Спарк узнал голос мисс Гаррисон и, не отрывая глаз от реки, пробурчал:

– Это – Китай.

– Как это ужасно! – повторила мисс Гаррисон.

Повернувший голову Спарк окинул насмешливым взглядом впечатлительную соседку.

Красивое продолговатое лицо Агаты Гаррисон выражало печаль. Подернутая легким золотым пушком верхняя губа нервно вздрагивала.

– Да, это – Китай, – подчеркнул Спарк. – Живой, настоящий Китай, которого не хочет видеть Курц и который перестали видеть привыкшие к местным особенностям европейцы. А впрочем, у каждого свой глаз. Писал же один тонкий и чуткий поэт про Китай:

Там все – покой, лучи, цвета,

Блаженство, красота!..

У вас песня кули вызывает волнение; другим она кажется простым музыкальным сопровождением к видовой картине.

– Для вас нет ничего святого, Спарк, – укоризненно заметила Агата. – Вы злы, как черт.

– А у вас слишком много миссионерских задатков, – улыбнулся Спарк. – Ваша экономика пахнет Библией.

– Я не знаю ваших планов, – сказала Агата, – но что касается меня, то я приму все меры для улучшения жизни этих несчастных.

– Вы будете первым ангелом, везущим благую весть на пароходе миллионеров.

– Напрасная ирония, – возразила Агата. – Вы больны неизлечимой ненавистью к Европе и не желаете видеть тех благ цивилизации, которые она дает отсталым колониальным странам.

– Вот эти блага, – показал рукой Спарк.

Пароход проходил мимо щеголеватой английской канонерки, угрожающе вытянувшей пушки в сторону дымящихся заводов.

– Полюбуйтесь на этого стального бульдога, готового каждую минуту вцепиться в хлопочущий берег. А вон другой сторожевой пес!

В некотором отдалении от канонерки присел на задние лапы песочно-желтый четырехтрубный крейсер.

– Обратите внимание на его позу, – продолжал Спарк. – Его передние пушки подняты, как лапы мечтающего о сахаре сенбернара. Он знает, что за хорошую службу ему дадут щедрую подачку.

– Э-хэ-йо!.. Э-хэ-йо!.. – стонала река.

– У вас мрачная фантазия, – сказала Агата. – Такие суда стоят и у других берегов.

– Я не завидую берегам, у которых посажены на цепь эти чудовища. Впрочем, и наш «Президент Монро» несет в своем объемистом чреве не лучшие блага… Посмотрите на эти пышные триумфальные арки кранов, которые без особенного труда можно превратить в механизированные виселицы! На солидные этажи ослепляющих своей непорочностью палуб! На этот внушительный монумент трубы, украшенный знаком всепобеждающего доллара… Все здесь безукоризненно, комфортабельно, великолепно… Можно объехать на таком пароходе вокруг света, ни на одном необитаемом острове не испытав ни малейших неудобств. К вашим услугам дансинги и бары, курительные комнаты и прекрасные деки, на которых вы можете так же, как у себя дома, играть в теннис.

– Ведь это – обыкновенный комфорт! – пожала плечами Агата.

– О, конечно, но подумали ли вы когда-нибудь о трюмах? – продолжал, как бы не слушая ее, Спарк. – Об этих загадочных пирамидах, скрывающих сокровища современных фараонов?! Там, внизу, в ящиках и тюках, в рулонах и бочках таятся убийственные дары, которые шлет в колониальные страны танцующая наверху цивилизация.

– Голословное обвинение!

– Там, – показывая на трюм, отчеканил Спарк, – лежат ящики, в которых упакованы дешевые будильники с вынутыми механизмами, представляющие собой секретные шкатулки для кокаина. Рядом стоят рулоны линолеума, в которых искусно спрятаны пакеты с морфием. Еще дальше сложены части машин, среди которых находятся разобранные револьверы. Все это будет сгружено на берег, и все это войдет в кровь и тело миллионов людей… И никакие Библии, никакие благие пожелания не изменят содержания этих трюмов, потому что только на таком удобрении может давать хороший урожай правильно посеянный доллар.

Протяжный звон гонга прокатился по палубам.

– Пойдемте уничтожать последнюю овсянку, – предложил Спарк.

– После ваших рассказов у меня совершенно пропал аппетит, – ответила Агата.

– Мы спросим у вертлявого гамена, приходящегося родственником Конфуцию, рецепт подходящего коктейля, и ваш аппетит будет восстановлен.

В бело-голубой гостиной начиналась торжественная церемония. Белоснежные алтари столов сияли фарфором. Туго накрахмаленные салфетки распускались в бокалах саронскими лилиями.

Стол, за которым завтракали мисс Гаррисон и Никлас Спарк, уже вкушал молочное причастие овсяной каши.

– Мисс Гаррисон срочно нуждается в вашей помощи, – обратился Спарк к дочери Куна. – Ей необходим коктейль, восстанавливающий аппетит.

– Для этой цели существует «Джекки», – с серьезностью доктора ответила китаянка. – Рюмка джина, рюмка вермута, чайная ложка персикового ликера, пол-ложки абсента, приправленные лимонной цедрой, поправят дело в одну минуту.

– Ну вот, вы и спасены, – сказал Спарк, беря ложку.

Приближение к цели путешествия ничуть не ускорило обычного темпа завтрака. Кушанья менялись в образцовом порядке. Люди, сидевшие за столиками, благоговейно вонзали зубы в розовый, сочный ростбиф, нежно и деликатно гладили губами плачущий сыр, чопорно и строго раздевали бананы.

– Я волнуюсь, – обратился к соседке неугомонный Курц, – как никогда не волновался в жизни. Подумать только: через каких-нибудь двадцать минут я поставлю свои ноги на землю, по которой когда-то ходил Конфуций!

– Ложная тревога, – жуя банан, промычал Спарк. – Ноги Конфуция никогда не ступали по шанхайским тротуарам. Почтенный предок мисс Кун погрузился в бессмертие за две с половиной тысячи лет до возникновения Шанхая.

– Я сказал в фигуральном смысле! – воскликнул Курц.

– Ну, если в фигуральном, тогда волнуйтесь, – принимаясь за грушу, отрезал Спарк.

Щеголеватый «стюард» вошел в столовую.

– Мы на месте, – объявил он торжественно.

Вышедшие на палубу были поражены. Перед ними предстал великолепный город.

По широкой набережной бегали юркие автомобили. Река кишела лодками. Круглые сампаны плясали вокруг остановившегося «Президента». Худые, полуголые китайцы показывали чудеса ловкости, маневрируя среди беснующихся катеров.

На левом берегу дымился, отгороженный от города рекой, лес заводов, которому сигнализировали дымом раскинувшиеся по правой стороне фабрики.

Обильные доки вгоняли в улицы правого берега бетонные клинья своих бассейнов и скромно прятались за железными громадами складов, не решаясь подступить к выхоленной набережной.

По сходням поднималась пестрая толпа.

Консул Бертон стоял рядом с Агатой Гаррисон. Он был приятно разочарован и с особенным удовольствием отдавал распоряжения, касающиеся багажа.

Лю без труда нашел сестру. Она обращала всеобщее внимание своим пальто цвета петушиного гребня и синим замшевым шлемом, туго обтягивавшим голову.

Лю с удивлением смотрел на Фей. Она была неузнаваема. Париж переделал ее на свой лад, непонятным образом изменив всю ее внешность. Даже глаза, сохранившие прежнюю форму, блестели по-новому.

Торопливо поздоровавшись с братом, Фей сунула ему в руки граммофон и сумку с палками для гольфа.

– Чемодан и сундуки внизу, – сказала она. – Ай, я забыла свой несессер! Принесите его скорей, Курц!

Курц, не отходивший ни на шаг от очаровавшей его китаянки, бросился исполнять приказание.

Разговаривавший с сестрой Лю внезапно замолчал.

К ним подходила Агата, стройная, высокая и золотая, с мечтательными глазами и чуть подкрашенным улыбающимся ртом.

– Позвольте представить вам консула Бертона, – обратилась Агата к Фей. – Он сгорает от нетерпения узнать рецепты ваших коктейлей.

Агата внимательно посмотрела на Лю.

– Это мой брат, – сказала Фей.

Обтянутая серой лайкой ладонь прикоснулась к пальцам Лю.

– Do you speak English?^[11] – спросила Агата.

– Он говорит, как англичанин, – ответила за брата Фей. – Он даже пишет английские стихи.

– О, тогда мы будем друзьями! – воскликнула Агата. – Я всю дорогу мечтала познакомиться с образованным китайцем.

Вернулся Курц, принесший несессер. Все двинулись к трапу.

– Мой отец очень старомоден, – говорила консулу Бертону Фей, – но это не помешает нам хорошенько повеселиться…

Лю не спускал глаз с Агаты.

Эта европейская женщина заставила его вспомнить начало забракованного Юном стихотворения.

Друг мой, китаец Ван-Ли

Был очень счастлив с американской девушкой…

Ли не знал национальности новой знакомой, но душевное состояние описанного поэтом Ван-Ли стало ему понятно.

XII

– Здорово укачало, – пробормотал Гонзальво, помогая Веспе протащить через турникет сползавшего Дальтона.

Маленький торпедо поблескивал алюминиевыми дисками чуть в стороне от главного входа. Наставившая уши лайка внимательно глядела на покачивавшегося хозяина.

– В таком виде его можно везти только на кладбище, – сказал Веспа. – Я думаю, он поблагодарит нас, если мы немного проветрим его мозги.

– Захватим его с собой, – согласился чилиец. – Мальчишка будет в восторге от «Долорес».

Веспа открыл дверцу и сел за руль. Гонзальво посадил бормочущего Дальтона к себе на колени. Лайка ждала, поставив передние лапы на подножку.

– Come here!..^[12] – крикнул Веспа, хлопнув рукой по запасному колесу, лежавшему плашмя за спущенным фордеком. Лайка прыгнула, и через минуту седая волчья голова с торчащими ушами мчалась по Банду.

– Первый раз, – удивлялся Гонзальво, – вижу город, в котором так мало зелени!..

– Шанхайцы разводят доллары, а не деревья, – повышая скорость, буркнул Веспа.

Торпедо несся по набережной, пролетая мимо встречных машин, спешивших, как на пожар.

– Глупая горячка, – ворчал Гонзальво. – Можно подумать, что у этих людей умирают богатые родственники. А на самом деле они едут в контору или обедать.

Крупные черные буквы на волнистом железе пакгаузов возвестили приближение порта. В просветах переулков замаячили стройные стволы мачт. Веспа остановил машину у Вузунг-отеля.

– Я оставляю машину на ваше попечение, – сказал он подошедшему человеку с золотой лентой на черном кепи.

Очнувшийся Дальтон медленно приходил в себя.

– Если хотите, молодой человек, – сказал Гонзальво, – вы можете вместе с нами навестить «Долорес».

– Какую Долорес? – заплетающимся языком спросил Дальтон.

– Прекрасную «Долорес» из Вальпарайзо, – ответил чилиец.

– Я знаю только одну прекрасную женщину, – простонал Дальтон, – но ее зовут Китти…

– Клянусь дельфином! – воскликнул чилиец, – у вас все признаки любовной горячки!.. «Долорес» – мой корабль, на который я вас приглашаю.

Веспа опустил руку на плечо Дальтона.

– Вы можете ехать по своим делам. Я возьму машину из отеля.

– У меня нет дел, – ответил Дальтон, выходя из автомобиля, – и я с наслаждением прокачусь по реке…

Отчаянно вопившие лодочники обступили неожиданных пассажиров.

– Тот, кто назвал неаполитанцев самыми крикливыми людьми, никогда не был в Китае, – убежденно заявил Гонзальво, прыгая в первый попавшийся сампан.

Оскаливший зубы грязный китаец завилял привязанным к корме веслом, и красно-зеленый ящик запрыгал по волнам. Всюду стояли прикованные цепями суда.

– А вон и «Долорес», – с гордостью показал Гонзальво на видневшееся вдали белое судно.

Похожая на большого лебедя, «Долорес» действительно была прекрасна. Слегка откинутые назад мачты напоминали испанский гребень, воткнутый в гладко причесанные волосы. Высокие, крутые бока пленяли мощью.

– Пустует, бедняжка! – вздохнул Гонзальво, ловко хватаясь за канат спущенного трапа.

Наверху кричали и шумели. Чувствовалось, что на «Долорес» живут веселые люди.

Мерное позвякивание гитары заставило Веспу насторожиться. Приятный голос пел старинную неаполитанскую песню:

Arapete, fenesta,

Famme affacia а Магіа!..^[13]

Веспа напряг слух. Нет, это не галлюцинация! Гитара зазвенела еще громче, и тот же сладкий голос продолжал умолять настойчиво и страстно:

Oj Магі, oj Mari!

Quanta suonno ca perdo pe'te

Famme addurmi

Na' nuttata abbracciato cu te.^[14]

– Хорошо поет! – подмигнул Гонзальво.

– Откуда у вас этот певец? – спросил Веспа.

– Я познакомился с Паскуале в Маниле. Мне понравились его песни; ему – «Долорес». Так родилась наша дружба…

Они поднялись на палубу.

На палубе раскинулась матросская ярмарка. Команду «Долорес» составляли люди разной кожи. Светлоглазые шведы с волосами цвета спелой пшеницы, рыжеволосые, веснущатые шотландцы, терракотовые чилийцы разговаривали, спорили, смеялись, наполняя палубу разноголосым шумом.

Пестрые попугаи и обезьянки перескакивали с плеча на плечо. Маленькие, игрушечные австралийские медведи, вцепившись в матросские рубахи, мирно жевали бананы, с опаской поглядывая на скаливших зубы воинственных мартышек. Какие-то странные птицы сидели на свернутых канатах и еще выше – на реях.

Дальтон, пораженный неожиданным зверинцем, шумно выражал свой восторг.

Гонзальво повел Веспу в каюту.

Золотая испанская малага медленно зажигала жилы. Говорил Гонзальво.

– У «Долорес» – чудовищный трюм… в него может провалиться целый город… Мне предлагают груз, но мне он не по душе… Я хочу взять что-нибудь настоящее. Мои знакомые плантаторы заказали мне привезти им китайских кули…

Гонзальво наклонился к Веспе.

– Как вы думаете, удастся заманить на «Долорес» этих желтых собак? Мне сказали, что вы могли бы здорово помочь мне в этом деле…

Веспа молчал. Паскуале больше не пел, но мелодия старинного неаполитанского романса продолжала плескаться в душе Веспы. Это белое судно, похожее на большого лебедя, начинало действовать, как незаметно приставшая лихорадка.

Запах островов, затерянных в южных морях; просоленные шквалами канаты; обрывки тропических ночей, засмуглившие палубу – бродили в крови беспокойными видениями…

Может быть, этому способствовала золотистая малага… Веспа чувствовал непонятную тревогу, какую-то непреодолимую тягу за пределы этой тяжелой мутной реки и развалившегося на ее берегах распухшего города.

Только люди, у которых место души занимал бумажник, могли называть Шанхай приятным. Безродный город, возникший на болоте; каменный мираж, поднявшийся из зеленых рисовых топей; проходной двор всех наций – шумный и бестолковый Шанхай надоел Веспе.

Гонзальво продолжал:

– Если бы мне удалось наполнить трюм желтым мясом, благополучно рассовав его по островам, я бросил бы якорь у Новой Зеландии. Там по вечерам облака похожи на клумбы роз и небо обсыпано пухом канареек… Место, которое я облюбовал, маори называют «Остров горящих небес». На этом острове хорошо отдохнуть бродяге, которого дома ждет только тюрьма. Я поселюсь в долине Синбада или на берегу бухты Пегаса… Согласны ли вы мне помочь?

Веспа протянул руку.

– Если вы возьмете меня с собой, я набью ваш трюм китайцами – как бы велик он ни был. Мне хочется взглянуть на ваш остров… Кто знает: может быть, и я поселюсь в долине Синбада…

Гонзальво пожал протянутую руку.

– Это будет веселое соседство – вы увидите.

XIII

Окованные медью сундуки Фей плыли на спинах слуг, совершая последнее путешествие от ворот к террасе.

Старый Вей спокойно сидел на своей половине. Ему незачем было проявлять излишнюю торопливость, особенно в отношении дочери, которая не должна была забывать, что ее место – последнее в доме.

Кроме того, Вей наслаждался письмом, полученным от его друга Чан Шу, жившего в Нанкине.

Дружба может быть основана на разных фундаментах. Есть дружба, рождающаяся из доброты; дружба, вызванная взаимной симпатией; наконец, дружба, созданная общностью музыкальных вкусов. Из всех дружб последняя – самая тонкая, и узы именно этой дружбы связывали Вея и Чан-Шу в течение долгих лет.

Оба друга были знатоками и ценителями китайской музыки. Оба в совершенстве играли на лютне и, когда им случалось быть вместе, целыми днями вели возвышенные беседы, не прибегая к помощи слов, исключительно музыкой передавая все свои мысли и душевные состояния.

Великая тайна ритма была известна им обоим. Красота служила им надежным прибежищем во всех печалях, и они лучше многих своих соотечественников понимали значение пословицы: «Никакая скорбь не устоит перед красотою хорошего желтого шелка».

Лютня, издававшая приятные и ласкающие слух звуки, была их любимицей.

Они знали ее волшебную способность успокаивать человека, уставшего от забот. Этот инструмент, передающий волнения души и развивающий силу воображения, доставлял им высокое наслаждение.

Они импровизировали «прогулки по вечерним горам», «разлуку с другом на весеннем озере», с одинаковой легкостью рисуя пейзажи и настроения пятью тонами старинной китайской гаммы.

Алхимия звуков не имела от них секретов. Им был ведом закон соответствий, окраска звуков, их качества и характер.

До, ре, ми, соль, ля… Сколько чудесных тонкостей заключали они для посвященных!

До – земля. Его знак – князь; качество – честность… Вкус – сладкий; цвет – желтый… Звук – тупой и спокойный, похожий на звук мычащей в воду коровы.

Ре – минерал. Его знак – камень; вкус – едкий цвет – белый; звук – ясный и скорый, похожий на блеяние овцы, потерявшей своих товарок.

Ми – овощ. Его знак – подданный; вкус – кислый; цвет – зеленый; звук – испуганный и осторожный, похожий на крик фазана, наткнувшегося на сук.

Соль – огонь. Его знак – дела; его качество – поклонение; вкус – горький; цвет – красный; звук – заливающийся и быстрый, похожий на хрюканье молодого поросенка.

Ля – вода. Его знак – вещи; его качество – знание; вкус – соленый; цвет – черный; звук – рассыпающийся и глухой, похожий на ржанье лошадей в пустыне.

До – сообщает уверенность. Ре – пробуждает честность и справедливость. Ми – вызывает любовь и сострадание. Соль – влечение к добрым делам. Ля – наклонность к вежливости.

Классические музыкальные теории были тщательно изучены друзьями, и это давало им возможность понимать друг друга с полутона.

Чан-Шу писал:

«Почтительнейше поздравляя с Новым годом, осмеливаюсь высказать глубокое сожаление, что в этот значительный праздник мне не суждено услышать звуков вашей сладостной лютни… Как холодно становится, когда рядом нет друга! Даже весенний ветер, оживляющий природу, вместо радости приносит тоску… Вчера весь ведер я играл „Пин-Ша-Ло-Янь“^[15], последнюю пьесу, слетевшую с ваших струн в день нашей разлуки… Как печально слушать одному полет птиц, хлопанье крыльев в воздухе, шорох волны, умирающей на песке… Все это заставило меня вспомнить о ветках ив, надломленных нами при расставании, и послать вам стихотворение поэта, описавшего вместе со своими и мои чувства».

К письму были приложены стихи:

Один в моем доме у тихой реки.

Один, беспокойным мечтам вопреки…

Упала в холодные волны луна –

Она безутешна, как я, и одна.

Печально блуждаю в саду у реки.

Мигают на лодках вдали огоньки…

Напрасно блуждаю… Ведь я не найду

Блаженства, что знал здесь в прошедшем году…

Вей одновременно был тронут и уязвлен. Чан-Шу опередил его своим вниманием. В этом виноват был Шанхай, заставивший Вея забыть о дружбе. Вей растер на камне тушь, взял кисточку и принялся писать ответное письмо.

* * *

В комнатах, занимавших второй этаж, Фей с увлечением возилась с вещами.

Широкая лестница, покрытая белыми коврами, вела в уютный вестибюль. Слева помещались будуар, спальня и ванная; справа – большая гостиная и зимний сад.

Темнозеленые кубы дорожных сундуков и прямоугольники чемоданов сразу заняли непримиримую позицию по отношению к окружающей мягкости.

Фей открывала замки. Сундуки разламывались, и из них выпадали разнообразные вещи, костром зажигавшиеся на коврах.

Смешные суконные куклы, блестящие металлические цветы, неистово раскрашенные сумочки озадачивали глаз своей бесшабашной веселостью. Эти вещи кричали, как джаз. Своей неожиданностью они напоминали стаю попугаев, спустившихся на снег.

Шелк, кожа, парча, флаконы…

– А где же книги, которые я просил тебя привезти? – спросил Лю.

– Лю, милый, не сердись! Я никак не могла попасть в книжную лавку.

– Неужели за девять месяцев у тебя не нашлось ни одного часа?

– Были часы рано утром, когда магазины еще не открыты… Потом я спала… А вечером магазины оказывались закрытыми, это было ужасно!.. Я просила моих друзей заняться твоими поручениями, но они уверили меня, что приличные лавки не держат таких книг, и принесли мне вот это…

Фей протянула брату пачку книг.

Лю взглянул на обложки. Это были романы Морана и Декобра. По мере того, как опустошались сундуки, комната оживала.

– Зачем тебе все это? – удивлялся Лю, глядя на поднимавшиеся волны вещей.

– Ах, ты ничего не понимаешь! Здесь только самое необходимое… Я очень жалею, что у меня не было больше денег!

Фей достала синий эмалевый портсигар и, вынув миниатюрную сигаретку, вложила ее в длинный черный мундштук, отделанный золотом.

– Ах, парижские ночи, такая трагедия! Никогда не можешь решить, куда пойти!

– Ты была в Лувре?

– Еще бы! Там продаются чудесные вещи. Они стоят дешевле, чем где-либо.

– Разве из музея что-нибудь продают?

– Из какого музея?! Я говорю о магазине! А-а… Ты, вероятно, имеешь в виду большой дом напротив?! Полный потрескавшихся картин и голых каменных женщин? Я туда как-то заглянула, но сейчас же ушла. Там скучно, как на кладбище!

– И тебе не стыдно так говорить, Фей?! В Лувре собраны волнующие создания человеческого духа…

– Меня волнует только вот это! – Фей взмахнула вытащенными из сундука платьями. – Вот настоящие произведения искусства! Это синее с белым называется «Что вы об этом думаете?» Это розовое с золотом – «Следуйте за мной!» А это серое с зеленоватым оттенком разве не похоже на «Устрицу»?

Лю сокрушенно покачал головой.

– Твоя поездка принесла тебе мало пользы.

– Ты с ума сошел! Моя поездка переделала меня заново! Я только теперь узнала вкус жизни.

– Безделья – хочешь ты сказать!

– Ненавижу твою серьезность! Как глупо быть стариком в двадцать лет!

Фей радостно вскрикнула, вытащив большую куклу с вытаращенными глазами.

– Алло, Сузи! Я получила ее в «Jardin de ma Soeur»^[16], где танцует весь Париж. Какой там чудесный джаз! Какие там платья! Плохо одетым женщинам лучше не приходить. Они лопнут от зависти в первую же минуту!

– А что, кроме дансингов и портних, видела ты еще?

– Массу разных вещей… Я не лентяйничала ни минуты! Весь июнь съели лошади… Подумай только! Седьмого числа «Приз Дианы» в Шантильи. Четырнадцатого – «Приз Жокей-клуба». Потом два больших дня в Отейль. Наконец, двадцать восьмого – Grand Prix… Я чуть не заболела от усталости.

– Какая тяжелая работа!

– А ты думал! Попробуй побегать по портнихам… Ведь к каждому дню нужен новый туалет! А шляпы? А туфли? Ты думаешь, это так просто? Один Греко может замучить…

– Какой Греко?

– Художник, делающий обувь. У него шикарная студия на рю де Капуцин, куда не всегда может попасть элегантная женщина.

– Что за чепуха!

– Совсем не чепуха, мой милый… У Греко время расписано за месяц вперед. Он часами смотрит на ногу, прежде чем его фантазия подскажет ему нужную линию. Ведь его мастерская не выпускает двух одинаковых пар. Посмотри…

Фей достала несколько пар туфель.

– Вот эти черные, вечерние с кружевной сеткой – «Венеция». Эти узкие прогулочные, гофрированные, как бока автомобильного радиатора – «Кадиллак». Эти шоколадные с бежевыми струнами – «Банджо». Разве в них есть что-нибудь повторяющееся?!

Лю с отчаянием посмотрел на сестру. Фей бросила туфли в чемодан и закурила новую сигарету.

– Потом я училась играть в поло. Это очень шикарная игра. Приятно скакать на лошади за мячом по зеленой лужайке, а потом пить коктейли и танцевать.

– Неужели и спорт перемешан с танцами?

– Поло-клуб – чудесный уголок. Публика и смотрит и танцует. После поло я увлекалась коктейлями. Зеза Мур из бара «Бык на крыше» был моим учителем! Его последняя смесь «Тифлис» – создание гения. Затем я читала романы, дополняя фантазию авторов собственными приключениями…

– Ужасная жизнь!

– Чудесная жизнь, мой милый! Ты – маньяк, боящийся дотронуться до жизни, как наш отец – что знаешь ты о магии парижской ночи?!

– Настоящее имя этой магии – разврат!

– Может быть, это и разврат, но разврат магический. Я очень хотела бы, чтобы ты познакомился с этим развратом в нежный июньский вечер, когда аллеи Булонского леса шуршат автомобильными шинами. Я хотела бы, чтобы рядом с тобой сидела красивая девушка с шелковыми ногами… Чтобы вы сошли в «Шато де Мадрид», где дергаются на эстраде хохочущие негры, а над головами качаются пестрые японские зонтики… Чтобы эта девушка, прижавшись к тебе, смотрела тебе в глаза и вы плыли бы под музыку в какой-то неведомый край, ощущая во рту меняющийся вкус только что проглоченного коктейля.