Текст книги "Нанкин-род"

Автор книги: Сергей Алымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

До тридцати лет существование Вея не выходило за пределы окружавшей священный город стены.

Он тщательно изучил классиков и постиг тайну изящной кисти. Он знал наизусть лучшие поэмы Ли Тай-Бо и почти все элегии Ду-Фу. И он совсем не знал жизни.

В двадцать пять лет его женили на тихой благонравной девушке, которая покорно томилась на своей половине пять лет и умерла, так и не изведав вкуса любовной ласки.

Смерть жены не произвела на Вея ни малейшего впечатления. Гораздо больше Вея интересовали карликовые рыбы, которых ему доставляли из Гонконга в больших сосудах из голубого фаянса, и тропические цветы редких пород.

Сведения о текущих событиях он черпал из «Альманаха богдыхана» и «Столичных новостей», переполненных инструкциями о перемене шляп, предписаниями о ремонте императорских гробниц, указами о причислении к лику святых какого-нибудь богатого филантропа или замечательного мандарина.

Заботливые родители подыскали ему вторую жену, но Вей не проявил к ней большего интереса, чем к первой. Он продолжал возиться с рыбами и цветами, с увлеченьем играя на лютне, полируя свой ум дружбой с классиками.

Тогда Вея отправили в столицу.

Поездка произвела в нем огромный переворот. Он словно проснулся. Узник, тридцать лет проведший в заточении, неожиданно получил свободу.

Сам путь в столицу в общем потоке паланкинов и пешеходов с остановками в гостиницах и монастырях, с неожиданными встречами и знакомствами, затопил Вея бурной, незнакомой радостью.

Он был счастлив, если дождь прерывал путешествие и в темных кельях горного монастыря собиралась за ужином случайная компания, затевавшая дружескую беседу, в которой незаметно проходили часы.

Утром вставало солнце. Носильщики подавали паланкины и путешественники, обменявшись вежливыми поклонами, отправлялись в дальнейший путь, сопровождаемые напутствиями гостеприимных монахов.

Вей прибыл в столицу новым человеком. Его глаза горели, его руки двигались, его рот научился смеяться.

У него было несколько писем к важным сановникам, принявшим его ласково и оказавшим ему большой почет.

Через неделю ему была дана аудиенция в большой яшмовой зале, а еще через неделю, после блестящего экзамена, состоялось посвящение в великие умы изящного царства династии Цин и назначение членом «Академии перьев красного феникса».

Богдыхан благоволил к появившемуся при дворе потомку Конфуция, даря в знак монаршей милости драгоценный нефрит и посылая цветы из придворных оранжерей.

В столице Вей узнал народ, управлять которым, по уверению сановников, не составляло большого труда. Народ этот нищенствовал и распевал песни, почтительно уступая дорогу появлявшимся на улице мандаринам.

Жизнь Вея шуршала шелком, и народ занимал в ней место безмолвного статиста.

Вей совершил несколько путешествий по Срединному царству, восхищаясь крепостью обычаев и верностью старине. В каждом городе был храм Конфуция; каждая деревня устраивала потомку святого торжественную встречу.

Путешествие по Ян-Цзы наполнило сердце Вея национальной гордостью.

Целыми днями сидел он на высокой корме разукрашенной джонки, любуясь берегами, уставленными гробами. Жирная вода, обильно заправленная водорослями, плескалась похлебкой для миллионов. Лодочники, сидящие в ярко-желтых сампанах, жадно черпали ее ложками весел.

Золотой остров с храмом на скале, неожиданным цветком расцветший посредине реки, пленил воображение Вея.

Вернувшись в Пекин, он рассказал о своих восторгах богдыхану, и тот немедленно подарил ему понравившийся остров.

Вскоре в жизни Вея свершилось важное событие. Он встретил девушку, заставившую затрепетать его равнодушное сердце. Это была придворная танцовщица Мин-Лу, прозванная за пристрастие к черному цвету «Черным Пионом».

Вей женился на странной девушке с каменным лицом и бурным телом и увез ее на Золотой остров.

Там он жил год.

В отсутствие Вея столица пережила чудовищные испытания.

Молодой император, поддавшись злому влиянию опасных мечтателей, начал осуществлять пагубные реформы, направленные против старины. Императрица-мать, не пожелав видеть гибель государства, вырвала власть из рук недостойного сына и начала править сама.

Но внезапная страшная болезнь цепко завладела ослабевшим организмом великой империи.

Народ выпустил железные когти… Зараза проникла в войска… Каждый новый год приносил новые волнения. Безумцы, которых раньше никто не слушал, превратились в пророков. Сыновья восстали против отцов… В несколько лет Китай утратил тысячелетнюю строгую внешность. Наконец, разразилась революция, и империя развалилась, как лопнувший горшок.

Вей считал республиканский образ правления очевидным злом. Республика разрубила великое тело Китая на множество ничтожных кусков. Она испортила мирных крестьян и возмутила покорных кули… Она уничтожила преданность старине и объявила войну привилегиям.

Вместе с другими поборниками национального единства Вей образовал общество «Восстановления и расцвета», поставившее целью исследовать причины государственного развала и отыскать пути национального возрождения. Члены общества расселились по разным провинциям; сделались советниками маршалов и дудзюнов^[8]; образовали промышленные предприятия, действуя по строго намеченному плану, выработанному тайным советом общества.

Золотой остров, на котором поселился Вей, стал главным штабом «Восстановления и расцвета». Здесь происходили собрания тайного совета. Сюда присылались материалы, собранные в различных провинциях.

Вей весь ушел в кропотливую упорную работу.

«Черный Пион» умерла после третьих родов, оставив на попеченье отца сына и дочь.

Вей отправил детей в Шанхай, в отстроенную для них виллу на авеню Жоффр, поручив их вниманию старых ученых наставников.

Когда дети достаточно ознакомились с основами классической мудрости, Вей поместил их в иностранные школы: дочь во французский колледж при монастыре св. Терезы; сына в американский университет Сент-Джонс.

Дети росли вдали от отца, лишь иногда наезжавшего в Шанхай.

В Шанхае у Вея была хлопчатобумажная фабрика, которой он владел вместе со старым своим другом Лоу и недавно вступившим в компанию Вордом.

Уже много лет Вей работал над книгой под названием «Зеркало мудрых указаний», являвшейся сопоставлением прошлых исторических событий с фактами современности.

Тысячелетия благоденствовавший Китай опирался на три истины: силу Традиции, силу Терпения, силу Численности.

Эти три силы, временно утратившие влияние, должны были, по мнению Вея, снова начать свое гармоническое действие, результатом чего будут три радостных последствия:

Единство,

Восстановление,

Расцвет.

Открытие спасительной формулы до того захватило Вея, что он целый год провел в лихорадочной работе, забыв о существовании детей.

Теперь, когда его труд был почти закончен, Вей вспомнил о детях и приехал в Шанхай провести с ними Новый год.

Однако вилла на авеню Жоффр была пуста.

Сын Лю гостил в Пекине, а дочь Фей уже девять месяцев жила в Париже, куда она поехала вместе с женой директора Индо-Китайского банка.

Вей был раздосадован отсутствием детей, особенно затянувшимся путешествием дочери, проявившей слишком много самостоятельности.

Дверь в комнату сына была открыта. Вей заглянул в нее.

У стены стоял большой кожаный чемодан: очевидно, Лю вернулся из Пекина…

На столе лежала радиограмма: «Встречайте завтра „Президента Монро“. Фей».

Довольный Вей вышел в столовую.

Со стены золотом букв радостно кричало новогоднее изречение: «Из четырех времен года весна считается лучшим».

IX

Зеленые стены задумчивого оттенка, свойственного дорогим изумрудам, служили прекрасным фоном для двух цветных окон и причудливого буфета в великолепном баре гостиницы «Астор Хаус».

Каждые два года заботливая администрация отеля меняла внутреннюю отделку помещения, прибегая к услугам малоизобретательных, но дорогостоящих декораторов.

В 1925 году в баре «Астор-Хаус» царил персидский стиль. Оба окна были разрисованы светящимися цветами и фруктами, обрамлявшими сцены из знаменитой поэмы Омара Хайяма.

На первом окне, на стекле был изображен персидский алкоголик, старательно осушающий огромную чашу под сенью склонившихся над ним розовых кустов, корни которых переплетались с четырьмя затейливыми строчками:

Then to this earthen Bowl did I adjourn

My Lip the Secret Well of Life to learn:

And Lip to Lip it murmured: – «While you live

Drink! – for once dead you never shall return!»^[9]

На втором окне во все горло заливались пестрые, как попугаи, соловьи. Одетая в фантастическую пижаму стриженая девушка, более похожая на «герл» из американского ревю, чем на персиянку XI века, наливала вино в объемистую чашу привыкшего к пьянству и стихам бородатого перса.

Между двух окон возвышался буфет, уставленный напитками всех стран и народов – от ядовитого, как разведенный купорос, абсента до ласково-золотого ямайского рома.

Мутноглазый бармен с багровым лицом, похожим на лицо тряпичной куклы, облитое вишневым бренди, ловко жонглировал бутылками. Высокая стойка, покрытая толстым стеклом, напоминала ширмы. Когда бармен наклонялся над стойкой, сидевшим за столиками пьяницам казалось, что перед ними кривляется петрушка.

Было два часа дня. Как всегда в это время, бар был переполнен.

Таможенные чиновники с золотыми львами на фуражках принимали угощенье от благодарных контрабандистов.

Безукоризненно выбритые детективы муниципальной полиции дружески обменивались коктейлями с торговцами опиумом. Англичане, португальцы, французы, шведы, датчане беспрестанно стучали пустыми стаканами; китайцы-бои приносили все новые и новые бутылки.

Здесь передавались последние сплетни, заключались всевозможные сделки. Сюда приходили промочить глотку, потолкаться в толпе, повидать приятеля, посмеяться и позлословить.

Это был клуб на ногах, ибо большинство посетителей никогда не присаживалось, переходя от стены к стене или облокачиваясь на бронзовую палку, подвешенную на кронштейнах впереди стойки.

Консулы великих держав стояли рядом с жуликами; директора банков обменивались любезностями с подделывателями чеков; сутенеры и карточные шулера дружески беседовали с миссионерами. Все были одинаково чисто выбриты, говорили на одинаковом языке, были одеты в одинакового покроя костюмы и одинаково небрежно подписывали «читы».

Редко кто из посетителей расплачивался наличными. Только приезжие туристы бросали на стойку серебряные или бумажные доллары; коренные шанхайцы ограничивались подписью на бумажке.

Полупьяный бармен вел точный учет выпитого алкоголя, безошибочно заполняя цифрами разноцветные клочки бумаги, тут же украшавшиеся автографами. Подписанные читы исчезали, чтобы появляться на свет каждого первого числа.

Разные люди вели в разных углах разные разговоры.

Недавно вернувшийся из Лондона Ральф Берри делал доклад обступившим его шанхайским щеголям.

– Желающие быть одетыми по моде, – ораторствовал белокурый Ральф, – должны смотреть в сторону Лондона. Широкие плечи и широкие лацканы, – необходимое условие модного пиджака. В этом сезоне предпочтение отдается двубортным. Брюки остаются широкими. Многие по примеру принца Уэльского уничтожили отвороты. Это считается очень шикарным.

Большая компания, в которой находился Веспа, играла в кости.

– Три тройки… кто следующий?

– Четыре пятерки… ваша очередь…

Кожаный стаканчик переходил из рук в руки. Усыпанные черными родинками кубики падали на стекло с сухим стуком.

– Вы опять проиграли, Веспа… сегодня счастье показывает вам спину.

Мутноглазый бармен узнавал желанья…

– «Аляска»…

– Драй-мартини.

– «Белый конь»…

– Вермут.

Руки бармена творили чудеса. Бутылки порхали в воздухе, наклонялись к стаканам, снова возвращаясь в насиженные гнезда. Разноцветная жидкость лилась в алюминиевый «shaker»^[10], окрашивая прозрачный многокаратный лед. Затем следовала минутная встряска, и круглые рюмки на высоких ножках наполнялись коктейлями.

Белая «Аляска», присыпанная золотистым снегом лимонной цедры, обжигала палящим джином; нежно щекотал нёбо оранжевый Мартини; приятно скоблил горло терпкий виски.

Веспа пил чистый вермут. Его старомодный неаполитанский желудок не переносил сумасшедших смесей.

– Какие новости? – лениво обсасывая калифорнийские черешни, интересовались джентльмены.

– Забастовка на японских фабриках.

– «Карлтон» выписал новых «герлс».

– Фон Гойер переменил японку на мальчика…

– Главной новости никто не знает, – торжествующе заявил Биль Свои, обглоданные виски которого придавали необычайный эффект длинным ушам. – Вчера из-за Китти Сингапур матросы разнесли «Новую Мекку»… В драке убит итальянский матрос, которого Китти на глазах у всех хотела сделать своим любовником.

– Вот это новость! – заволновались присутствующие.

Дальтон, вошедший в бар с белой канадской лайкой, возмущенно крикнул с порога:

– Ложь! Этого не могло быть. Вчера Китти легла спать в десять часов!

Громкий хохот прокатился по бару.

– Китти легла в десять часов?! Этот цыпленок только что вылупился из яйца…

– Последняя новость! – крикнул захлебывающийся от восторга Свои вошедшим в бар Бертону и Ворду. – У Китти Сингапур сонная болезнь! Она вчера легла спать в десять вечера.

– Мистер Ворд, – бросился к Ворду Дальтон. – Свои рассказывает про мисс Китти чудовищные вещи..

– Не будьте глупцом, Дальтон, – сказал Ворд. – Я знаю Китти и знаю, что она вытворяла в «Мекке».

– Я… я… не понимаю, – растерянно пробормотал Дальтон.

– Поймете, – хлопнул его по плечу консул Бертон. – Шанхай научит… А сейчас в наказанье мы совершим над вами обряд посвященья. Вы выпьете столько коктейлей, сколько в этой комнате англичан.

– Приготовьте коктейли покрепче, – скомандовал консул.

В баре было девять англичан. Девять рюмок выстроились в ряд.

Бармен достал «тяжелую артиллерию»: ром, сухой джин, абсент, датскую водку. Когда он наполнял рюмки приготовленной смесью, она шипела, как кислота.

– Ну, Дальтон, начинайте, – сказал консул.

Дальтон взял первую рюмку и залпом выпил ее. За первой последовала вторая…

«Джипси», «кактус», – отмечали наблюдатели.

Уже со второй рюмки Дальтон почувствовал себя на тонущем корабле. С каждой новой рюмкой гибель все приближалась… Шестая рюмка срезала мачту. После седьмой загорелся трюм… Горячий дым полез в рот и замутил желудок. Восьмая рюмка обволокла Дальтона густым туманом, в котором потонуло все окружающее. Откуда-то доносился неясный смех… Где-то далеко замирали приглушенные голоса… Потом ударила волна, и Дальтон повалился за борт.

– Держите, держите его, – раздались восхищенные голоса. – Эти рюмки сбили его с ног!..

Дальтона посадили в кресло. Оба окна бара горели ярким пламенем, в котором метались испуганные птицы. В одном окне загорался застрявший в нем старик, едва успевший накинуть на себя халат. Из другого протягивала руки испуганная девушка. Дальтону показалось, что это – Китти.

– Спасите ее! – рванулся он вперед, но ноги его были крепко приклеены к полу, и он снова упал в кресло, опустив на плечо тяжелую голову.

Встревоженная лайка обошла вокруг кресла, остановилась, тронула лапой онемевшее колено хозяина и вдруг завыла.

– Какая прелесть!

– Собака думает, что он умер…

Два китайца-боя боязливо подошли к лайке, протягивая руки к ошейнику, но собака сердито зарычала, и китайцы остановились в нерешительности.

Лайка опустилась на пол у ног Дальтона и, положив морду на лапы, тихо поскуливала.

Очнувшийся Дальтон мотнул головой.

– Воды, – простонал он.

Веспа, с неудовольствием наблюдавший за всей сценой, налил в стакан содовой и поднес к губам Дальтона.

Дальтон с жадностью осушил стакан и открыл глаза. Стойка, бутылка, люди плыли перед глазами…

– Поднимайтесь, Дальтон… Я отвезу вас домой, – сказал Веспа, дергая за рукав снова опустившего голову Дальтона.

– Оставьте его, Веспа, – бросил Ворд, проходя мимо. – Через полчаса он будет в порядке.

Бар быстро пустел.

Клеркам нужно было возвращаться в конторы. Бездельники, не связанные службой, спешили в другие бары. К Веспе подошел смуглый мужчина с мохнатыми бровями, одиноко сидевший за дальним столиком.

– Давайте отвезем мальчика вместе, – предложил он. – Кстати, у меня к вам дело…

– Я отдыхаю, – равнодушно сказал Веспа.

– Можно не торопиться. Но дело интересное, и вам понравится, – шевеля бровями, продолжал незнакомец. – Меня зовут Гонзальво Вальдос. Я третьего дня прибыл из Вальпарайзо на «Долорес», у которой чертовски вместительный трюм. Я предложил бы вам отправиться на судно выпить настоящего вина, о котором здесь не имеют никакого понятия.

Веспа любил настоящее вино. Кроме того, слова Вальдоса были пропитаны крепким запахом авантюр, по которым скучала душа Веспы.

– Я готов посмотреть вашу красавицу, – сказал Веспа и, поддерживая под руки шатающегося Дальтона, они вышли из бара.

X

Вей любил беседовать со старым садовником Яо, который, несмотря на преклонный возраст, продолжал изучение мудрецов и, будучи человеком подчиненным, умел сохранять свое достоинство.

Яо служил у Вея не один десяток лет. При нем выросли окружавшие виллу персиковые деревья. На его глазах развивались и крепли дети Вея, которых садовник знал лучше отца, слишком увлеченного книгами.

Жизнь Яо была светла и спокойна. Он заботился о цветах и деревьях. Поливал, окапывал их, придавая необыкновенные формы стволам и веткам.

Спокойствие Яо проистекало от сознания, что у него есть сын, который в нужный час достойно похоронит его, выбрав хорошее место для отцовской могилы.

То обстоятельство, что Юн учился в университете, наполняло сердце старика справедливой гордостью; как настоящий китаец, Яо прекрасно понимал, что ученость – лучший залог богатства и успеха.

Высокий, похожий на шелковое привидение, Вей медленно двигался по белой дорожке, направляясь к Яо.

Садовник встретил хозяина глубоким поклоном.

– Хорошо ли чувствует себя на моей навозной куче почтенный старец? – вежливо осведомился Вей у садовника.

– Волшебные земли тысячелетнего предка слишком великолепны для грязных лап моего ничтожества, – почтительно ответил Яо.

Два старика стояли друг против друга, обмениваясь цветистыми фразами.

Один из них, взволнованный близостью детей, хотел поделиться с другим своей радостью и не мог сделать этого душевно и просто. Сердечная теплота, попадая в затейливые сосуды этикета, остывала в них, теряя все свое обаяние.

А позади обширного дома в одной из двух комнат скромной фанзы, служившей обиталищем садовнику и его сыну, другое поколение вело другую беседу.

– Я не могу согласиться с тобой, Юн, – говорил юноша с тонко очерченными бровями, обращаясь к товарищу.

– Еще бы, – воскликнул Юн, откидывая назад назойливо лезшие в глаза волосы. – Китайская старина так поэтична! Кроме того, в твоих жилах – кровь Конфуция, а его я считаю самым плохим китайцем.

– Почему плохим? – поднял брови узколицый юноша.

– Потому что Конфуций проповедывал послушание и смирение, отвлекая людей от борьбы и насаждая вздорное учение о мудром человеке, примиряющемся со всеми жизненными несправедливостями. Учение о Середине на много веков задержало развитие китайской мысли. Взять хотя бы этот отрывок: «Мудрый человек сообразуется с обстоятельствами своей жизни, не желая того, чего нет в его положении. Если он окажется в положении богатого человека, он живет, как богатый человек. Если он окажется в стесненных условиях, то он должен жить, как бедняк». Я не знаю более отвратительной, рабской философии! Неудивительно, что благодарные богдыханы сделали конфуцианство государственным культом.

– Я не собираюсь защищать Конфуция, – возразил Лю, – но в его учении не все плохо.

– Все плохо! все! – горячился Юн. – Если мы желаем спасти Китай, мы должны решительно отказаться от прошлого.

– Нельзя же начинать жизнь страны со дня собственного рождения.

– Можно! Слишком долго нами повелевали мертвые! Пора объявить бойкот кладбищам и выйти на широкую дорогу жизни! Какую пользу может извлечь из многочисленных энциклопедий невежества наше поколение?

– Ты начинен ненавистью… – задумчиво сказал Лю. – У тебя совсем не китайская душа.

– Неправда! – запротестовал Юн. – У меня самая настоящая китайская душа. Только моя душа не скована традициями. Она любит сегодняшний день, и ее глаза устремлены в будущее. Тысячи лет наши деды жгли жертвенную бумагу, устрашая хлопушками дракона, и тысячи лет жизнь стояла на месте. Теперь жизнь понеслась вперед, и люди поумнели: вместо того, чтобы тешиться хлопушками, они организовывают забастовки…

– Ты – неисправимый практик, Юн.

– А ты, Лю – неисправимый мечтатель! Ты думаешь, если у тебя доброе сердце, так ты можешь сидеть сложа руки, и жизнь сама переделается на новый лад?! Заблуждение! Каждый кусок жизни нужно завоевывать силой! Каждый ее волосок надо брать с бою. Только отчаянная борьба может возродить Китай!

– Хватит ли у нас сил?

– Хватит. Если бы ты побывал на фабриках, ты бы не задал этого вопроса. Время сгущается… Наш день по своему напряжению равен целому прошлому веку!

– Ты – энтузиаст.

– Я верю в организованную силу борьбы!

– Ты страдаешь излишней торопливостью.

– Кто не спешит, тот отстает от жизни.

– Хватит, сдаюсь. Давай, лучше я почитаю тебе «Стихи китайца». Я хочу перевести некоторые из них для нашего журнала.

– Нашел время! Город охвачен забастовками. Нам нужны воззвания, а не стихи!

– Ты сначала послушай, а потом говори, – обиделся Лю.

– Читай.

Две головы, лохматая и тщательно причесанная, склонились над книгой американского поэта.

– Друг мой, китаец Ван-Ли, –

начал с увлечением Лю, –

Был очень счастлив с американской девушкой.

Ли подарил ей две пары китайских чулок из чистого шелка

И с огорчением узнал, что она обменяла их

На три пары дешевых французских,

Чтобы, оставив себе две пары,

Отослать одну сестре-миссионерке в Китае.

Конфуций так не учил – не учтиво!

– Нужно быть американцем, чтобы тешиться подобной «китайской» фантазией, – насмешливо воскликнул Юн. – И эту чепуху ты хочешь напечатать в нашем журнале?

– Ты лишен всякого лирического чувства, Юн.

– Хорошая лирика для революционного журнала! Ты бы лучше составил комментарии к книге «Яшмовых правил». Это куда интереснее!

Юн прошел в соседнюю комнату и вернулся, неся потрепанную желтую книжку.

– Полюбуйся, – бросил он книгу на стол, – на этого неподдельного китайского дракона, охраняющего корни старого быта.

Лю взял книгу в руки и прочел название, стоявшее на золотой обложке:

– «Драгоценная копия яшмовых правил неба для увещевания всех людей».

– Читай дальше, – сказал Юн.

– «Всякий, кто поверит этой книге, впоследствии получит награду. Книгу по прочтении бросать нельзя, ее следует передать другому. Кто почтительно обращается с письменами, тот будет долговечен. Желающий иметь хорошего сына должен давать эту книгу для чтения верующему человеку». Какая ерунда! – не удержался Лю.

– Эта ерунда гораздо любопытнее пленивших тебя стихов. Эта книга написана человеком, понимавшим, как надо писать. Ей две тысячи лет, а она и сейчас действует неотразимо на воображение стариков. Эта книга прекрасно выполнила свое назначение: помогать мандаринам держать народ в рабстве. Она посвящена описанию загробной жизни, но на самом деле является перечнем грехов, вредных для казны и того строя, в защиту которого эти правила были написаны.

Юн взял книгу из рук Лю и раскрыл ее.

– Слушай внимательно! «Люди должны соблюдать четыре принципа: чжун – преданность государю, сяо – сыновнее почтение; цзе – верность жены мужу и преданность друзьям. Грех, не дожидаясь своей естественной смерти, покончить с собой. Но не грех, если кто убит на войне, умер от трудов на пользу государства, убит, когда хотел оказать помощь родителям. Не грешит жена, кончающая самоубийством из-за преданности мужу. Грех, если человек думает, что император не заботится о подданных. Грех давать неправильные указания о похоронах покойника».

– Какие нелепости!..

– На этих нелепостях держался старый Китай. «Яшмовые правила» охватывают все стороны китайской жизни… Ад ждет тех, кто не вносил налогов; продавал шелковые ткани, натерев левую сторону салом и рисовым крахмалом, чтобы шелк казался толще; кто, отправляя естественные надобности, поворачивался лицом к северу; кто гладил живот беременной женщины для получения жизненной силы от младенца…

– Довольно, я не в силах слушать дальше весь этот вздор…

– Ага, а кто защищал старину?

– Я имел в виду некоторые полезные традиции, а не перечни суеверий.

– Выдумки стариков мало отвечают нашему времени.

– Ты отказываешься от родины.

– Я не желаю жить на кладбище.

Спор разгорелся с новой силой.

* * *

Серый «пирс-арроу» Ворда шуршаньем шин прервал разговор двух стариков, вернув садовника деревьям, хозяина – к действительности.

Для большой торжественности Ворд захватил с собой адвоката Рейнеля.

– Очень рад видеть вас в Шанхае, дорогой Вей, – приветствовал Ворд встретившего их хозяина. – Надеюсь, вы нашли ваш дом в полном порядке?

– Порядок в моем доме не нарушается с тех пор, как я его построил, – ведя гостей к террасе, сказал Вей.

– Чего, к сожалению, нельзя сказать о Китае! – воскликнул Ворд.

– В Китае тоже порядок, – невозмутимо заметил Вей.

– Хороший порядок! – вмешался адвокат. – Забастовки не переводятся, как сырость.

– Забастовка живет неделю. А Китай держится пять тысяч лет, – возразил Вей. – Забастовка скоро пройдет, а Китай будет существовать. Если чума не приносит вреда нашей стране, то стоит ли беспокоиться о забастовке?

Адвокат с любопытством разглядывал китайского философа. Высокий старик в светло-сером халате казался призраком, вышедшим из могилы, так он был странен рядом с двумя англичанами в широких регланах.

Вей ввел гостей в дом, покрытый красными заплатами новогодних изречений.

Адвокат Рейнель с нескрываемым сожалением смотрел на испорченные наклейками стены.

В черных резных креслах сидеть было менее приятно, чем в европейских кожаных. Адвокат Рейнель страдал, утешаясь мыслью, что он страдает за идею.

Слуга принес на подносе три чашки бледного зеленоватого чая. Чашки сиротливо дымились. Никто к ним не прикасался, хотя приличие требовало поднести их к губам.

Вей сложил руки, покрытые шелком широких рукавов, помолчал немного и затем спросил Ворда:

– Какие цветы больше всего радуют весной ваше сердце?

– Я об этом никогда не думал, – ответил Ворд. – Но полагаю, что всякие…

И, решив, что он достаточно уделил внимания этикету, Ворд перешел к делу.

– Мы явились к вам, дорогой Вей, по поручению недавно возникшей «Лиги защиты конституции» с просьбой войти в число членов комитета. Эта организация берет на себя охрану завоеваний цивилизации и борется против разрушительной деятельности большевиков. Англичане, французы, американцы – все согласны работать на общую пользу. Надеюсь, и вы не откажетесь присоединиться к нам.

Лицо Вея хранило невозмутимое спокойствие. Слуга принес новый чай взамен остывшего.

Вей был осторожен и медлителен в словах. Он знал, что если трудно бывает решить, как надо правильно поступить, то как же трудно бывает решить, как правильно сказать. Он избегал ошибок, допускаемых глупцами: желания говорить, не наблюдая за слушателем, и желания говорить прежде, чем это нужно.

Вей не был уверен в полезной деятельности приглашавшей его организации. Цель ее была почтенна, но… Вей прекрасно помнил, что есть такие ростки пшеницы, которые никогда не станут колосьями, и есть такие колосья, которые никогда не дадут зерна…

– Мы ждем, – сказал начинающий терять терпение Ворд.

– Я боюсь, что мое ничтожное участие не принесет пользы в затеваемом вами великом деле, – разжал, наконец, губы Вей.

– О пользе не беспокойтесь, – вступил в разговор соскучившийся адвокат. – Польза будет. Наша Лига имеет сестер по всему свету. Большевики не подозревают, какой удар мы им готовим…

– Речи – потом, – остановил Ворд словоохотливого адвоката. – Сейчас нам нужен ответ достопочтенного Вея.

– Я вспомнил, – сказал Вей, – слова моего великого предка: «Совершение великих дел состоит в том, чтобы хорошо делать малое»… Я согласен.

– Вот и чудесно, – повеселел адвокат. – Вы будете иметь прекрасную возможность напоминать о вашем предке на собраниях Лиги…

– О наших делах мы поговорим после праздника, – поднялся Ворд. – Я понимаю, что сейчас ваши мысли заняты другим…

Вей проводил гостей до террасы.

– Другой мир! – воскликнул, идя по белой аллее, Рейнель. – Ничего похожего на Европу!.. Надо обладать нашими колонизаторскими талантами, чтобы уметь договориться с этими людьми.

…Вернувшийся в кабинет Вей погрузился в чтение новогодних предсказаний.

Наступающий год Коровы не сулил ничего хорошего. Согласно указаниям, помещенным в календаре, ожидались народные волнения, государство должно было беднеть и даже отдельные семьи обрекались на беспокойство.

Комбинации иероглифов были так же неутешительны.

«Девять драконов управляют водой». Чем меньше драконов – тем лучше. А их всего бывает двенадцать… – Плохо! – подумал Вей.

«Два быка пашут поле…» – Нечего надеяться на урожай, если из двенадцати священных быков только два в работе…

Шаги за дверью вывели Вея из раздумья.

Вей повернул голову и в раскрытую дверь увидел коричневый европейский костюм человека, лицо которого было скрыто портьерами.

«Неужели вернулся иностранец?» – с неудовольствием подумал Вей.

Но вот лицо неизвестного показалось из-за портьеры, и сердце старого Вея дрогнуло – в комнату вошел его сын.

Вею было неприятно, что в канун Нового года он видит сына в европейском костюме, но три почтительных поклона, сделанных Лю, поправили настроение старика. Под чуждой европейской оболочкой скрывался настоящий китаец.

Лю не испытывал никакого волнения. Этот сидящий за столом старик, редко даривший его вниманием, по существу был для него чужим человеком. Он не был связан с ним даже воспоминаниями, которые, при отсутствии близости в настоящем, все же роднят людей.

Вей задал сыну несколько вопросов, касавшихся занятий. Лю учтиво ответил; так отвечал когда-то молодой Вей своим учителям в тени кипарисов священного города.

Где-то трещали новогодние хлопушки.

– Я очень недоволен своевольным поступком Фей, – сказал Вей. – Я удивляюсь, как ты позволил ей уехать…

– Дорогой отец, – ответил Лю. – Мы послали вам три письма, на которые вы ответили, что персики на Золотом острове в полном цвету и что умные дети не должны утруждать родителей пустыми заботами.

Вей не помнил писем детей и своего ответа, но, вероятно, все было так, как говорил сын.

– Если я предоставил вам решение ваших собственных дел, – это не значит, что вы должны были решать их необдуманно…

Лю вежливо молчал.

Вей с гордостью думал, какой у него воспитанный сын, а Лю хотелось скорей уйти в свою комнату к мыслям и книгам, бесконечно более близким и радостным, чем эта встреча с незнакомым и чуждым человеком, называвшимся его отцом.