Текст книги "Нанкин-род"

Автор книги: Сергей Алымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

– После таких вещей можно усомниться даже в собственном существовании!

– Ну, мы-то существуем, – властно сжал губы Ворд, – нам нечего беспокоиться. А вот они – потеряли почву. Мне жаль Китти. Прежде всего, она – англичанка. Веспа меня не трогает. Итальянцы – путаный народ. Они любят собственную жизнь превращать в извержение Везувия.

Бертон машинально перебирал бумаги.

– Да… Я забыл вам сказать, – внезапно оживился он, – сейчас сюда явится мисс Гаррисон. Помните, я вам говорил – «Международное бюро труда».

– Новый экземпляр человекоподобной лошади? – рассеянно бросил Ворд.

– Что вы! Очаровательное существо! Будущее Лиги Наций начинает рисоваться мне в радужном свете.

– Для полного успеха им нужно переменить всех старух на девушек из ревю.

– Как правило, это не годится. Как отступление, заслуживает всяческой похвалы. Во всяком случае, я доволен. Скука обследований, в которых мне предстоит участвовать, будет компенсирована веселыми вечерами.

– Не преждевременны ли ваши восторги? Эти юные реформаторши обычно так влюблены в работу, что у них ничего не остается для флирта.

– Только не мисс Агата… Я не хочу сказать ничего дурного, но – ее глаза все время поют.

Раздался звонок.

– Это она! Сейчас вы сами ее увидите, – вскакивая с кресла, сказал Бертон.

В комнату вошла Агата.

Ее с трудом можно было узнать в бесформенном, мохнатом балахоне, прикрывавшем плоские ноги в туфлях, подбитых велосипедными шинами.

В руках она держала плотный кожаный портфель и портативный ремингтон.

– Я пришла со всем этим, – сказала она, не обращая внимания на изумленного Бертона, – потому что я терпеть не могу возиться с карандашом.

Она спокойно положила вещи на консульский стол.

– Я думаю, нам сегодня удастся поработать, не правда ли?

Ее глаза, обведенные темными кругами очков, плавали за стеклами, как голубые рыбки.

К Бертону вернулся дар слова.

– К вашим услугам, – поклонился он. – А это мой друг – мистер Ворд.

Агата равнодушно повернулась к Ворду.

– Прежде всего, мне бы хотелось проверить те сведения о шанхайских фабриках, которыми меня снабдили в Лондоне.

Она расстегнула ремешки и вынула из портфеля желтую папку с бумагами.

– Шелкопрядилен – семьдесят шесть. Текстильных фабрик – шестьдесят. Эти цифры правильны?

Бертон начал рыться в бумагах. Ворд встал.

– Не буду вам мешать…

– Не говорите ерунды, – накинулся на него Бертон. – Вы будете нам весьма полезны.

Голубые рыбки плеснулись в сторону Ворда.

– Ничего не понимаю, – бормотал консул. – Вот список предприятий по национальностям. Вот таблица английского капитала, вложенного в Шанхае… А списка отдельных производств нет. Лип, вы не знаете, сколько в Шанхае текстильных фабрик?

Ворд взял со стола «Китайский ежегодник».

– Не беспокойтесь, – сказала Агата, – я выписала все, что может дать эта книга. Я думала, что господин консул располагает более свежими сведениями?!

Бертон начал оправдываться.

– У нас много сведений, но их надо привести в порядок. Все драгоманы заняты предками, а я сам ничего не знаю. Придется подождать конца праздников.

– Придется, – нехотя согласилась Агата.

– А вы за это время составите список интересующих вас вопросов, – сказал Бертон.

– Я не заставлю вас ждать, – сказала Агата, – это дело одной минуты… – и, вставив бумагу, она застучала на машинке.

Консул удивленно посмотрел на Ворда. Тот тихо посмеивался.

– Вот, пожалуйста, – протягивая исписанный лист, сказала Агата. – Здесь – восемнадцать пунктов. Главные вопросы подчеркнуты. Думаю, я ничего не пропустила.

Она покрыла машинку футляром.

– Мне не хотелось бы терять много времени… Нельзя ли приступить к осмотру фабрик?

– Они стоят, – сказал Бертон, – рабочие празднуют Новый год. Ваше нетерпение меня удивляет. Неужели, кроме дела, вас ничто здесь не интересует?

– Я приехала выполнять определенные поручения…

– У меня тысячи поручений, и они не мешают мне находить время для приятных развлечений.

– Каждый работает по-своему. – Агата застегнула портфель.

– Но ведь вечера у вас свободны, – настаивал Бертон. – У вас нет здесь знакомых. Я чувствую себя обязанным принять меры, чтобы вы не скучали.

– Очень вам признательна, – ответила Агата. – Но вечерами я работаю с особенным увлечением. Как-нибудь днем я выпью с вами чашку чая. Прощайте.

Ворд молча поклонился.

Бертон пошел провожать гостью. Слышно было, как он ее упрашивал. Агата отвечала односложным «No, no»^[32].

Когда Бертон вернулся в комнату, его лицо было красно.

– Видели чучело?! – огорченно воскликнул он. – Не понимаю, как может женщина так себя изуродовать. Ничего похожего на то, о чем я вам говорил.

– Да ведь она же сегодня играла, – сказал Ворд. – Она спрятала глаза за стекла очков, потому что не хотела, чтобы мы видели, как они поют.

XXII

Китти молча смотрела на сломанную мачту, у основания которой закрывала лицо руками мраморная девушка. Это был памятник Сильвио.

Пальмы обметали могильные плиты зелеными вениками и тихо шушукались – заботливые старушки, посвятившие мертвым остаток своих дней.

Туман покрывал камни водяным бисером. На памятниках собиралась гусиная кожа. Многие камни плакали.

Тревожные мысли перестали беспокоить Китти. Памятник снял с души мучительную тяжесть.

Мраморная девушка переложила на свои плечи ее печаль. Китти получила прощение.

Теперь ничто ее не удерживало. Она могла уехать.

Кладбище было похоже на опустевший бар. Обелиски торчали высокими табуретами. Чугунный ангел с трубой напоминал негра, дующего в саксофон.

«Куда я поеду? – подумала Китти и сейчас же ответила: – Не все ли равно!»

Десять лет произвели в ней опустошение.

Все, что когда-то цвело в душе и таилось в сердце, было дочиста выжжено пожаром военных и послевоенных лет.

Дом перестал быть домом… Что сталось с братьями? Куда делись отец и мать? Китти не знала. Война сорвала ее с дерева и пустила по жизни засохшей веткой.

Вернуться домой? Засохшая ветка не пристанет к дереву…

Оставалось одно: катиться дальше и дальше, пока дорога не приведет к концу.

«Куда угодно, – только не домой», – решила Китти. Лондонская земля слишком колола бы ноги. Ходить по осколкам надежд – слишком дорогая плата за воздух родины.

Сан-Франциско? Нью-Йорк? Париж?

Облик этих городов расплывался, как лица случайных любовников.

Все равно, который… Сухой ветке не для чего выбирать.

Китти погладила мраморную девушку, словно благодаря за взятые заботы, и пошла по заплаканной дорожке к воротам, за которыми голубела ее машина.

Шофер тронул рычаг.

Дома потянулись похоронной процессией.

Намокший балдахин свинцового неба заколыхался над улицей. Полицейские в чугунных плащах стояли надгробными памятниками. Китти казалось, что она едет по бесконечному кладбищу. У похожего на пышный фамильный склеп здания машина остановилась.

Китти по ступенькам поднялась к резным дверям. На них надгробной надписью висела табличка «Royal Steamer Line»^[33].

Китти толкнула дверь и очутилась в большой зале с электрическими лампадами.

За барьером из черного дерева сидели благообразные клерки. Китти подошла к одному из них.

– Могу я получить билет на ближайший пароход?

– Да, мадам… Вам куда угодно?

– Мне все равно… Только поскорее.

Клерк с удивлением посмотрел на странную пассажирку.

– Может быть, мадам не откажет более точно назвать место поездки?

– Я повторяю: мне все равно… Если завтра пароход идет на северный полюс, я поеду на северный полюс.

Клерк был озадачен. Не убежала ли эта леди из сумасшедшего дома? Должен ли он продавать ей билет?

– Одна минута, – сказал он и пошел к управляющему разрешить сомнение.

– Она здесь? – выслушав рассказ, спросил управляющий.

– Да, мадам стоит у барьера. Управляющий приоткрыл дверь.

– Да ведь это Китти Сингапур! – воскликнул он. – Мы ни в каком случае не можем продать ей билет, особенно после истории с матросом. Ее присутствие вызовет скандал! Ни одна приличная дама не согласится ехать вместе с ней!

Управляющий потер лоб.

– Вот что… Скажите, что все билеты на ближайшие рейсы проданы. Пусть обратится в другое место.

Клерк пошел исполнять приказ.

– К сожалению, мадам, – обратился он к Китти, – все места разобраны. Вам придется попытать счастья в других конторах.

Китти ничего не понимала.

– Минуту назад вы сказали, что я могу получить билет. Сейчас вы говорите: билетов нет. Что это значит?

– К сожалению, я ошибся, мадам: все билеты проданы, – повторил клерк.

– Этого не может быть! Тут что-то неладно! – вскипела Китти. – Я сама поговорю с управляющим.

И она направилась в кабинет.

Распахнув дверь, Китти увидела смущенную физиономию своего старого поклонника Перкинса.

– А-а!.. – воскликнула она. – Вот кого мне надо благодарить! Никогда не думала, Перкинс, что вы можете оказаться такой свиньей!

– Шш!.. шш… – растерянно зашипел Перкинс. – Кругом люди.

– Наплевать мне на ваших людей! – кричала взбешенная Китти. – Скажите лучше, что заставило вас отказать мне в билете?

– Be a lady!..^[34] – умолял Перкинс. – Be a lady…

– Провалитесь вы вместе с вашими леди! – бушевала Китти.

– Какие слова! – стонал уничтоженный Перкинс. – Хорошо, что вас не слышат наши пассажиры.

Китти побледнела от обиды.

– Теперь для меня все ясно! Вы не считаете меня достаточно приличной для ваших хваленых леди?! А пить со мной вы находили приличным?! А безобразничать у меня дома вы считали достойным?!

Китти схватила чернильницу и запустила ею в Перкинса. Чернильница ударилась в стену. Черный дождь щедро оросил Перкинса.

Китти захлопнула дверь и пронеслась мимо шарахнувшихся клерков. На тротуаре она столкнулась с Веспой.

– С каких пор вы стали кегельбанным шаром?! – воскликнул маленький итальянец.

– Благодарите Перкинса, – вскакивая в автомобиль, бросила Китти.

– Зачем вам понадобился этот тихий идиот?

– Он устроил вам пакость?

– Эта свинья не продала мне билета!

– Разве вы уезжаете?

– Как можно дальше и как можно скорее… Помогите мне найти пароход, который не постыдился бы пустить меня на свою палубу.

– Я знаю один, который сочтет за честь.

– Вы шутите?

– Нисколько. Гонзальво и я будем очень рады.

– Послушайте… – Китти высунулась из автомобиля, – вы меня страшно обрадовали. А куда направляется ваш пароход?

– На край света.

– Это как раз то, что мне нужно. Садитесь скорее и поедемте знакомиться с вашим Гонзальво.

* * *

Лю бродил по опустевшему дому.

Лица предков были злы и угрюмы: с отъездом Вея никто не зажигал перед ними курительных палочек.

На столе в комнате Лю лежала статья для журнала «Новая молодежь».

Статья называлась «О долге и мужестве».

Начальные столбцы крупных иероглифов говорили о всепоглощающем чувстве долга, о радости отречения во имя борьбы. Они говорили о нерасторжимости братских клятв, о красоте верности, о презрении к смерти. Они призывали чаще вспоминать надпись на могиле героя, выдолбленную на камне его врагами. Они повторяли эту надпись:

«Здесь мы взяли его в плен. Он дрался, как тигр. Мы предложили ему стать в наши ряды, но он выбрал смерть.

Мы раздробили ему ноги, – он руками посылал привет отсутствующим друзьям.

Мы лишили его рук, – он громко кричал о своей верности.

Мы вырвали язык, – его глаза выражали гордое упорство.

С почтением мы сняли ему голову и, похоронив, начертали:

– Когда ты родишься вновь, окажи нам честь родиться среди нас».

Статья была почти готова.

Она просила конца настойчивым строем прерванных фраз, но мысли Лю, остывшие и лишенные мужества, отходили все дальше.

Любовь взяла его в плен. Она накрыла его тонкой сеткой, под которой его сердце билось, как пойманная бабочка.

Вероятно, Лю понимал свое состояние… Иначе зачем бы он стал признаваться в собственном бессилии?

Над чашкой остывшего чая

Вьется бабочка…

Улети, легкокрылая,

И скажи ей:

Мое сердце запуталось

В сетях любви,

Освободить его я не в силах.

Эти стихи он написал на другой день после встречи с Агатой. Лю подошел к окну.

Дождь покрыл стекла водяными чешуйками. Старый Яо возился с деревьями.

Скверная погода не мешала ему исполнять долг.

«Зачем она приехала? – думал Лю. – Зачем она спутала мои мысли?.. Что подумает Юн? Что подумают другие товарищи? Целую неделю я не виделся с ними… Надо непременно кончить статью и сегодня же отнести в редакцию…»

Лю направился в свою комнату.

Он перечитал статью. Все было правильно. Это были его убеждения. Он разделял их всем своим умом. Но сердце его молчало… Оно было наполнено знойной тишиной, вызывавшей в теле странное томление.

Лю попытался писать. Слова упрямились, не желая сдвинуться с места; фразы надламывались и падали. Тщетно Лю напрягал внимание, – работа не двигалась.

Неожиданно выплыли пристальные глаза Агаты. Они внимательно разглядывали Лю… Потом они исчезли… Мечты бросились им вдогонку. Погоня длилась.

Когда Лю пришел в себя, на столе лежал исписанный листок.

Неужели ему удалось окончить статью? Он начал читать:

Много лепестков упало

С персикового дерева

В темный пруд.

И все же –

Лепестков не так много,

Как моих мыслей о тебе…

Лю был поражен.

Кто сложил слова, предназначенные для восхваления долга, в любовную жалобу?

Он начал думать.

Но чем больше он думал, тем меньше он понимал. Его охватило волнение.

Снова мечты повели его неверной дорогой… Он покорно шел за ними… И вдруг на самом крутом и темном повороте его сознание озарили слова: «Любовь – подобна граве: она растет там, где захочет».

XXIII

– Вы должны обязательно поехать со мной в «Горы верхних небес», – наклонившись к Фей, говорил Курц. – Там побывали все великие путешественники от Марко Поло до принца Орлеанского.

Фей отодвинулась.

– Пожалуйста, сидите спокойно, – вы мешаете мне рулить.

Они мчались по Рубикону в новом зеленом «спидере», купленном Фей на второй день после отъезда отца.

– Это будет восхитительное путешествие, – уверял Курц. – Мне предлагают старинную джонку, очаровательную, как игрушка. Ее корма украшена резным павильоном, а на парусах вышиты серебряные аисты. Я найму матросов и музыкантов, и мы поплывем по Голубой реке, как два…

– Вы поплывете один, – перебила Фей. – Я никогда не соглашусь на подобную поездку. Если же вам непременно нужна дама для вашего павильона, я подарю вам портрет моей прабабушки.

– Мне нужны вы, а не ваша прабабушка, – запротестовал Курц. – Мы захватим граммофон, и, когда нам надоест китайская музыка, мы будем наслаждаться европейской.

– У вас удивительно скверный характер, – возмутилась Фей. – Сколько раз я просила не портить мне настроения вашими фантазиями. Я вообще не понимаю, как можно мечтать о какой-то лодке, сидя в автомобиле…

– Вы не понимаете возвышенных настроений!.. – вздохнул Курц.

– Как бы я хотела, – воскликнула Фей, – чтобы кто-нибудь вылечил вас от вашей возвышенности. Вы не представляете, как она вас портит…

Они неслись по асфальтовой ленте, брошенной самоуверенным городом на унылую китайскую землю. Эта лента дразнила длинным языком придвинувшиеся поля, словно издеваясь над ними. Она катилась, резвясь и играя, как серсо, пущенное рукой беспечного шалуна.

Дорога, созданная для загородных прогулок, пользовалась прочным вниманием шанхайских автомобилистов. Шестьдесят километров, выложенных асфальтом, служили хорошей приманкой.

На Рубикон ехали дышать свежим воздухом, пробовать скорость машин, целоваться.

Щуплые фанзы дырами скудных окон смотрели на беготню разноцветных машин. Клочья грязного дыма мотались над крышами, как сигнал потерпевших крушение. Голые дети и высохшие старики издали показывали свое горе. Они стояли часами, пока темнота не проглатывала их; тогда тяжелая ночь надвигалась на город. От нее пахло потом и нечистотами; она забиралась в окна, расползалась по комнатам, давила и угнетала, заставляя обитателей сеттльмента отмахиваться электрическими веерами.

Внимание Фей было поглощено новой машиной. Она то замедляла ход, заставляя автомобиль ползти, как провинившуюся собаку, то внезапным нажимом акселератора бросала его вперед и гнала на полном газе до тех пор, пока гладкий лоб радиатора не покрывался крупными каплями горячего пота.

Фей ничего не понимала в устройстве машины, но ее приводила в восторг убедительная мощь восьмицилиндрового мотора, легко развивавшего скорость ста восьмидесяти километров в час.

Она забавлялась остроумными приспособлениями и прежде всего ящичком для пудры и губного карандаша, приделанным к рулевому колесу.

– Как вам нравится моя «изотта»? – спросила Фей. – Не правда ли – душка?

– Она не может не нравиться, раз список ее почетных владельцев открывают румынская королева и японский микадо.

– Вы – сноб! – сказала Фей, превращая руль в туалетный столик. – Я уверена, если бы вас приговорили к смерти, вы попросили бы отрубить вам голову гильотиной только потому, что этим способом отправляли на тот свет королей.

– Вы ошибаетесь. Я – демократ, как и мой отец, который говорит, что в наш век можно нажить капитал только на народных бедствиях.

– Вы такой же демократ, как Агата, – подводя губы, сказала Фей. – Заботы о грязных детях дают ей средства для беззаботной жизни.

– Серьезные проблемы недоступны вашему пониманию, – важно заметил Курц.

– Я предпочитаю менее ответственные темы для болтовни.

– Как мало вы похожи на вашего брата!

– Он слишком изуродован чужими влияниями.

Фей закрыла туалетный ящик и нажала акселератор. Автомобиль рванулся, как ужаленный. Курц стукнулся затылком о кузов.

– Так можно расколоть череп!

– Он у вас крепче, чем вы думаете. Они въехали в город со стороны Вузунга.

Длинный спидер, управляемый гаменом в синем шлеме, поворачивал головы любопытных. Никто не узнавал Фей.

На Банде «изотта» перегнала лимузин фон Гойера. Фон Гойер с любопытством посмотрел вслед:

– Надо узнать, кто эти мальчики… Зеленый спидер повернул к «Астор-Хаус».

– Как жаль, что я не застала вашу сестру, – сказала Агата, играя перчатками.

Лю сидел рядом, взволнованный ее духами.

Девушка с гладкими соломенными волосами все туже затягивала узел его судьбы. Вот она пришла опять, чужая и непонятная, неведомыми путями поселившаяся в душе; голубыми клешнями глаз впилась в сердце, – и сидит спокойная и ласковая, поднимая в крови сладкую боль и туман.

– Сестра скоро вернется, – солгал Лю.

Он не видел Фей и не знал, когда она будет дома, но ему хотелось во что бы то ни стало удержать Агату; он не знал, что она пришла ради него.

– Расскажите мне о китайской любви, – попросила Агата. – Она, вероятно, очень своеобразна?

– Я не думаю, чтобы китайская любовь сильно отличалась от какой-либо другой, – тихо сказал Лю. – Голос чувств у всех одинаков.

– Вы в этом убеждены?

– Я в это верю.

– Я бы очень рекомендовала вам проверить вашу веру на опыте. У меня никогда не было китайского романа, но я ясно представляю себе его особенности.

– В чем же они выражаются?

– Прежде всего, в темпе. Переведите мне первый припомнившийся вам любовный отрывок. Только типично китайский… Это поможет мне конкретизировать мою мысль.

Немного подумав, Лю прочел:

– «Есть немало высоких деревьев, почти лишенных ветвей. Под их тенью нельзя отдохнуть; они не имеют тени. По берегу глубокой реки гуляют девушки, но добродетель их так же трудно поколебать, как перейти вброд глубокую реку».

– Достаточно! – перебила Агата. – В Европе добродетель не вдохновляет. Стиль вашего отрывка – стиль медлительного Востока. Это не наш стиль. Наши чувства наделены скоростью.

– Они исчезают так же стремительно, как появляются?

– Они не плетутся шагом усталого нищего. Они несутся, как кровь. У нас нет времени для любви пешком!

– Как жаль!.. – прошептал Лю. – Медленная любовь сладка, как созревшее яблоко…

– Вот видите: в вас заговорил Восток?

– Я не верю в быстрые чувства. Их итог – катастрофа. Надо долго смотреть и еще дольше слушать – тогда только души начинают понимать.

– Какая мистика! У вашей любви борода мудреца!

– Любовь всегда мудрость. Там, где нет мудрости, нет любви.

– А что, по-вашему, поцелуй?

– Поцелуй?.. – Лю запнулся.

– Ага, вот и не знаете, а я знаю. Поцелуй это – вот что! Агата внезапно поцеловала Лю в губы.

Лю полетел в пропасть. Когда он достиг дна, его снова бросило вверх. Агата смеялась.

– Быстрота победила. Если делать любовь по рецепту «глубокой реки», можно лечь в могилу, не узнав вкуса вашего поцелуя.

Лю ничего не понимал. Его губы были опалены огнем. Сердце замирало. Он боялся взглянуть на Агату. А она, спокойная, как каменщик, положивший первый кирпич, смеялась, вздрагивая довольным телом.

Она не ошиблась. Юноша с вымытым в шафране лицом был тих и покорен. Она сорвала его, как плод с незнакомого дерева. Он был сочен и свеж. Его чужая, как бы отсутствующая душа сообщала телу приятную легкость. Им можно было владеть, не чувствуя бремени, не связывая себя общностью расы, не боясь любовной привычки. Он был удобен, как ночлег у костра, после которого к утру остается лишь груда пепла… И, кроме всего, он мог быть полезен…

Лю сидел, оглушенный восторгом, затерянный в чуде, погруженный в свершившееся.

В золотой ширме, стоявшей сбоку, отражалась Агата.

Душа Лю медленно перемалывала первые зерна счастья и тихо пела:

Другие глядят на тебя Широко раскрытыми глазами.

Я же только украдкой

Слежу за твоей тенью,

Движущейся на золотой ширме.

XXIV

Веспа, Гонзальво и Спарк вошли в широкий вестибюль «Карлтона», заклеенный афишами с обнаженными атлетами. «Boxing today»^[35], – вопили анонсами стены.

Вестибюль, начиненный гремучим студнем интернациональной толпы, дымился, как зажженная бомба.

Матросы, чиновники, банкиры, кокотки, биржевики, толкаясь и споря, затопляли лестницу.

– Сегодня Джерри нехорош, – уверенно заявлял какой-то высокий блондин. – Я пил с ним вчера в Дельмонте.

– Держу пари – Кинг не даст кантонцу продержаться дольше трех раундов! – кричал толстяк с сигарой во рту.

Каждый шаг усиливал ажитацию.

Огромный зал, в котором обычно командовал джаз, превратился в стадион.

Вместо столиков стояли ряды сомкнутых стульев. Посередине возвышался огороженный веревками помост. Над помостом покачивалась перевернутая тарелка с приросшей снизу стеклянной электрической грушей.

Нетерпеливая публика рассаживалась по местам. Спарк с любопытством оглядывался.

– Первые две схватки – ничего особенного, – предупредил Веспа, – но зато последняя поднимет крышу.

– Почему? – спросил Спарк.

– Китаец против англичанина! Оба – первый класс!

Зазвонил звонок. Задержавшиеся в баре с грохотом хлынули в зал. Балконы наполнились нарядными туалетами. Спарк узнал Фей. Она сидела рядом с Агатой.

На помосте появился арбитр.

– Сегодня, – объявил он, подняв руку, – мы порадуем вас исключительной программой. В первой паре Джо Гейм и Бен Адамс. Вы знаете их не хуже меня. У обоих каменные кулаки и железные челюсти. За ними идут Джерри Джером и Фред Вильборо. Знаменитые «косые» первого и «апперкоты» второго не требуют рекламы… В третьей паре…

Арбитр сделал вид, что у него перехватило дыхание.

– В третьей паре, – справившись с горлом, крикнул арбитр, – встречаются несравненный Эдди Кинг, прозванный «Британским львом», и только что вернувшийся из Америки кантонец Сю, известный под кличкой «Надежда Китая»!

Свист, грохот, аплодисменты заглушили арбитра. Он ждал, пока зал успокоится.

– Эта пара украсила бы лучшие ринги мира! – патетически продолжал он. – Обратите внимание… Схватка до результата.

Он дал свисток.

Из боковой двери выскочили Джо Гейм и Бен Адамс – стройные, в мохнатых халатах. За ними шли ассистенты в фуфайках, с полотенцами и ведрами в руках.

Боксеры вскочили на помост.

В расположенных по диагонали углах стояли табуреты. Противники, сбросив халаты, вышли на середину ринга. Арбитр сблизил кожаные кулаки и отошел в сторону. Боксеры стали в «стойку».

Несколько секунд они стояли неподвижно, широко расставив ноги, плотно привинчивая к бокам согнутые в локтях, похожие на обвязанные копыта руки.

Затем у одного шевельнулся мускул. Это заставило другого податься вперед, склонить голову на плечо и, прицелившись, пустить в ход кулаки.

Схватка началась.

Быстрота движений и вихревое верчение не мешали знатокам обсасывать детали.

Однако первая пара не была особенно заманчивым блюдом. Противники дрались добросовестно, но в их схватке не было остроты. Публика ела салат, в который не положили горчицы.

Наградив друг друга одинаковым количеством ударов, боксеры закончили первый раунд.

Ассистенты, вытерев боксеров полотенцами, принялись их массировать. Через минуту противники сошлись вновь.

Второй раунд прошел так же вяло, как первый.

Зрители скучали.

– «Wake up! Wake up!»^[36] – летели отовсюду недовольные крики. Однако это не действовало и только на четвертом раунде бойцы начали зажигаться.

Гейм повел стремительную атаку. Он скользил по рингу, словно танцуя. Его кулаки били наискось, отрывались от плеч, вылетали откуда-то снизу. Туловище поворачивалось, как уличный семафор, ноги складывались и раздвигались, как циркуль.

Рыжий Адамс вел бой, не сходя с места, раскачиваясь телом из стороны в сторону. Временами быстро изогнув туловище, он нырял навстречу руке, наносящей удар, заставляя руку Гейма пролетать над собой.

Неистовый свист и топот ног были наградой его ловкости.

Неожиданно Адамсу повезло – он наградил Гейма сильным ударом в челюсть. Гейм пошатнулся и подался назад. Кулаки Адамса обсыпали его градом ударов.

Гейм сделал несколько скачков; голова у него отошла от плеча и потянулась назад. Видимо, ему не хватало дыхания.

Удар в живот бросил его на веревки; он скользнул на спине и, зацепившись руками, повис, как кошка, упавшая на телефонные провода.

– Finished… finished!..^[37] – радостно загудела толпа. Звонок, возвестивший конец раунда, выручил Гейма из беды. Подбежавшие ассистенты сняли его с веревок и, усадив на табурет, облили лицо холодной водой.

Гейму удалось, наконец, глотнуть воздух. Глубокий вздох поднял грудную клетку до самого подбородка; освежив рот полосканьем, Гейм, улыбаясь, поднял кулаки.

– Молодец, Джо! – радостно заорал какой-то доброжелатель, – постарайся выколотить душу из Адамса в следующем раунде.

Гейм обещающе качнул головой.

Стремительность пятого раунда походила на катастрофу.

Противники столкнулись, как два паровоза. Кулаки отлетали оторванными колесами; головы кувыркались, словно летя под откос. И только дергавшиеся рычаги рук и беспрерывно менявшиеся углы локтей говорили о непрекращающейся работе.

– Десять долларов на Гейма, – раздавались возбужденные голоса.

– Тридцать на Адамса.

– Отвечаю… Отвечаю!..

Публика, чувствуя близость конца, поспешно заключала пари.

Вдруг Гейм, бивший резкими косыми ударами, попался на блокировку. Руки Адамса, скользнув по его рукам, приблизились к плечу. Гейм отдернулся и ударил справа косым в челюсть. Не растерявшийся Адамс сделал нырок влево, выпрямил ноги и, подбросив туловище, ответил косым ударом в живот. Гейм взмахнул руками, как бы цепляясь за воздух, и, накренившись, рухнул на помост.

Он лежал на спине, вытянув ноги и раскинув руки, как распятый.

Зал выл и стонал.

Электрический звонок равнодушно отбивал секунды.

– Раз… два… три… четыре… – считала хором публика, впиваясь глазами в Гейма. Адамс ждал, выставив кулаки.

– Десять!.. – охнул взволнованный зал.

Гейм не шелохнулся. Арбитр поднял правую руку Адамса.

– Молодец, Адамс!! – кричали со всех сторон.

Адамс кланялся, встряхивая растрепавшимися в схватке рыжими волосами.

Молчаливые ассистенты покрыли Гейма мохнатой попоной и, подхватив под руки, поволокли, как убитую лошадь. Никто не поинтересовался, умер он или только в глубоком обмороке.

Люди в белых фуфайках приводили в порядок ринг. Победитель, накинув халат, шел, улыбаясь, среди беснующихся рядов. Многие, пользуясь перерывом, устремились в бар.

– Давайте промочим горло, – предложил Веспа. Гонзальво и Спарк поднялись с мест.

В баре было душно и шумно. Тревожно гудевшие вентиляторы не успевали вытягивать табачный дым.

Многие вытирали раскрасневшиеся лица.

– Великолепное начало! – слышались голоса.

Не было ни одного безразличного лица. Все переживали сильнейшее волнение; всех озарил необыкновенный душевный подъем. Можно было подумать, что эти люди объединены прекрасным порывом или охвачены вдохновенной мечтой. Дружно взлетали стаканы с вином; весело горели глаза; плечо прижималось к плечу.

Чудесный час глубокой гармонии и внезапного мира – такой редкий на этой земле!

– Только подготовленная хорошей рекламой Голгофа Христа могла бы поспорить количеством публики с сегодняшним побоищем, – сказал Спарк. – Чем богаче делается культура, тем беднее становятся вкусы людей. Работа кулаков, приводящая в восторг чемпионов цивилизации! Разве в этом нет жала иронии?!

– А чем была бы без драки наша история? – поднял брови Гонзальво. – Эпохи начинаются кулаками и погибают от кулаков. Я всегда получаю больше удовольствия от гениальной драки, чем от гениального музыкального произведения.

Из зала донесся звонок. Публика потянулась на места.

– Я предлагаю продолжить антракт, – сказал Спарк. – Оставаясь здесь, мы запасемся свежестью, которая поможет нам лучше прочувствовать нюансы обещанного кулачного шедевра.

Бар опустел. Через плотно закрытые двери донеслось глухое рычанье. Очевидно, вторая пара людей была отдана на потеху разлакомившейся толпе.

– Я не особенный поклонник бокса, – заявил Веспа. – В боксе нет грации… Его нельзя сравнить с фехтованием…

По лицу Спарка пробежала улыбка.

– Увы, – сказал он, – тонкая полоска стали, ловко прокалывающая сердце, безнадежно устарела. Кожаная перчатка – вот что дразнит воображение современников.

– То, что нравилось до войны, после войны стало скучным, – протянул Веспа. – Многих война восстановила даже против родины. Я помню, как я, вернувшись домой, возненавидел дом. Я бродил по Неаполю и думал: «Зачем нужна была война? Что принесла победа, кроме негритянского воя, сделавшегося единственной музыкой Европы?!» И я уехал скитаться… Но я глохну от пустоты и бегу под пылающие небеса… Будет ли это мой последний вояж?!

– Не думаю, – сказал Спарк. – Небо загорается теперь над каждой пядью земли. Беда в том, что не все это видят.

– У меня достаточно зоркие глаза, но все, что я вижу, меня не радует.

– Вы ищете покоя, а его нигде нет… Мир переживает полосу циклонов. Земля потеряла равновесие и долго будет раскачиваться, прежде чем станет на место.

Грохот, вой, свист проаккомпанировал словам Спарка. Двери раскрылись. Возбужденная толпа хлынула в бар.

– Я говорил, Джерри подгадит, – торжествовал блондин.

– Бокс – создание белой расы, – объявил лысый великан с жемчужиной в галстуке.

– Бедный негр, – посочувствовал кто-то. – Европеец для него слишком умный противник.

И сейчас же о негре забыли.

Надвигался решительный момент состязания двух первоклассных чемпионов; битва Европы с Азией.