Текст книги "Нанкин-род"

Автор книги: Сергей Алымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Из подплывшей зеленой «изотты» выпорхнула красно-желтая Фей.

Конкурс туалетов и машин расширялся с каждой минутой. Автомобильная стена делалась непроходимой. Тротуары заставились караулом зевак.

Темно-вишневый «фиат» с итальянским флагом привел флотилию консульских машин: оливковый «рено» – опечаленного д'Анжу, широкоплечий «гудзон» – Хена, маленький, хрупкий «ситроен» – Канна.

В старомодно высоком «роллс-ройсе» приехал с женой и сыном Мак-Николь.

Кобальтовый лимузин под английским флагом привез Агату и Бертона.

Скучающий на киноплакате среди обнаженного гарема русский князь вызывал любопытство женщин и недоумение мужчин.

В навощенном линолеуме фойе отражались ноги. Дамы в мехах и мужчины в темных костюмах мало походили на участников митинга.

Задержавшийся у дверей Гаффи искал моноклем интересных впечатлений.

– В Шанхае появились свежие креветки, – сказал он, обращаясь к французскому консулу, – и Бертон первым хочет полакомиться…

Необычайный туалет и своеобразная красота Фей привлекали всеобщее внимание. Бархатное платье цвета настурции плотно облегало мальчишескую фигуру. Желтый плащ, подбитый синими перьями марабу, делал ее похожей на закутавшегося в ночь бедуина.

Спарк разговаривал с Агатой, спрятавшей в кринолин из салатных листьев свое притаившееся, лукавое тело.

Новые женщины и мужчины входили в театр.

Голосистый звонок потянул на места. Партер и бельэтаж начали ткать причудливый ковер.

На шелковой ленте, протянутой по темному занавесу, золотыми буквами была выбита надпись: «Лига защиты конституции».

Придвинутый к рампе длинный стол и трибуна с графином говорили о торжественности предстоящего митинга.

В консульских ложах сидели представители значительных, менее значительных и совсем незначительных держав.

Америке, Англии, Франции, Японии были отведены первые места; за ними шли – Бельгия, Италия, Испания, Норвегия.

Задние ряды занимали Португалия, Дания, Швейцария.

Советскую Россию вычеркнули совсем.

Угроза «культурному миру», собравшемуся сегодня ее судить, она могла занять в этой зале только скамью подсудимых.

Переполненный зал вмещал всех блестящих представителей европейского Шанхая.

Банкиры, таможенники, муниципал-генералы, владельцы пароходных контор, торговцы шелком, контрабандисты, главари опийных трестов, магнаты публичных домов с женами и любовницами явились на митинг, подогретые анонсами хлопотливых газет.

Представители прессы приготовили бумагу. Из-за занавеса с торжественными лицами вышел комитет Лиги, занявший места за столом.

В центре сели Мак-Николь и Ворд. Слева от Ворда устроился нагруженный книгами Рейнель. Рядом с Мак-Николем и Рейнелем разместились остальные члены комитета.

Когда в зале прекратились разговоры, Ворд поднялся с места.

– Леди и джентльмены, – начал он. – Как представитель «Лиги защиты конституции», объявляю митинг открытым. Мы постараемся не задержать вас дольше, чем понадобится; но я должен предупредить, что особая важность предпринятого нами дела требует внимательного обсуждения. Поэтому в первую очередь мы прослушаем доклад нашего дорогого Рейнеля, взявшего на себя тяжелый труд познакомить вас с коммунизмом. Выяснение вопроса «что такое коммунизм» поможет нам отчетливее наметить цели. Организованное нападение на общечеловеческую культуру должно быть отбито. Доклад адвоката Рейнеля приподнимет завесу, скрывающую истинные причины забастовок и прочих волнений, появившихся в этой стране. Давайте же внимательно прослушаем доклад, после которого каждый может высказать свое мнение. Итак, с ваше-го разрешения, я попрошу мистера Рейнеля приступить к делу.

Рейнель разместил на трибуне нужные материалы и, пустив в ход маятник головы, начал:

– Мистер председатель, леди и джентльмены. Мы организовали Лигу, называемую «Лигой конституционной защиты». Почему мы ее так назвали? Потому что в основе человеческой цивилизации всегда лежало право добровольного сотрудничества, а не насильственное принуждение. И еще потому, что большевики-коммунисты желают заменить право народа свободно выражать свою волю насилием над человеческой личностью.

Рейнель сделал красноречивую паузу.

– Что такое коммунизм? Коммунизм – это идеальная утопия, выдуманная восемьдесят лет назад двумя горячими неуравновешенными головами Карла Маркса и Фридриха Энгельса, занимавшихся профессиональным мечтательством. Коммунизм – это общество, в котором все принадлежит всем и никому в частности. Для того, чтобы установить коммунистический строй, нужно перебить и переломать всю цивилизацию. Это избиение называется социальной революцией.

Зал зааплодировал.

– Мозгам Маркса, – продолжал ободренный Рейнель, – нельзя отказать в оригинальности, но эта оригинальность специфического свойства. Подобно Аттиле и Тамерлану, прусский доктор оказался гением разрушения, подарившим человечеству дьявольскую теорию, реализованную русскими большевиками с необузданностью, превосходящей чудовищные фантазии. Самое страшное в наследстве Маркса – это диктатура пролетариата – жесточайшая из тираний, когда-либо существовавших на земле! Эта тирания ужасна тем, что она уничтожает все, над чем человечество трудилось тысячи лет: религию, семью, мораль, законы. К счастью для судеб вселенной, эти дикие идеи пустили корни только в дикой стране. Русские крестьяне, привыкшие к угнетению со времен сумасшедших царей, покорно подчинились безумствам большевиков. Вы спросите: а как же другие страны? Ведь семена большевиков разбрасываются всюду? Разбрасываются, согласен, но культурная почва мало пригодна для красных зерен. Большевики носятся по свету кукушками, пытаясь подкладывать свои яйца в чужие гнезда, но эти яйца тотчас же выбрасываются вон.

Голос Рейнеля звучал победно.

– Европа обманула коммунистические надежды. Здравый смысл и бдительность правительств, – Рейнель сделал поклон в сторону консульских лож, потянув за собой внимание зала, – свели на нет отчаянные усилия коммунистов. В настоящее время не найдется ни одной европейской страны, где бы коммунистическое влияние было заметно. Коммунизм потерпел крах, но опасность еще не миновала.

Рейнель схватил графин за горло, как символического большевистского гуся, и эффектно отвернул ему хрустальную голову. В подставленный стакан хлынула прозрачная, белая кровь.

Публика с удовольствием смотрела мимическую интермедию. Дамы, вытащив туалетные ящички, принялись подрисовывать потускневшие рты.

Лю не спускал глаз с Агаты. Айя Борг из первого ряда дразнила Ворда открытой до колена шелковой ногой.

Напившись воды, Рейнель возобновил атаку.

– Разгром коммунизма в Европе и надежный барьер, воздвигнутый объединенными усилиями наций, заставил большевиков перекинуться на Восток. Почти исключительно в Китай.

– Леди и джентльмены! – Рейнель угрожающе вытянул руку, – Китай, вот где гнездится сейчас мировая опасность!

Зашевелившиеся ряды с напряженным вниманием уставились на руку докладчика, словно в ее тонком дупле скрывалось злополучное гнездо.

– Русские, – патетически продолжал Рейнель, – не вполне европейская раса. В расовом и культурном отношении они представляют любопытный тип с значительным азиатским уклоном. «Нас разбили в Европе, – сказали они себе, – перенесемся в более родственную обстановку. Будем распахивать поля, близкие нам по духу. Пойдем по путям, проторенным еще при царях, к берегам Тихого и Индийского океанов!» И вот они в Китае, открывающем, благодаря своему хаосу, блестящие возможности для коммунизма.

Рейнель понизил голос до зловещего шопота.

– Они забрались в Кантон, открыли школы в Пекине, разослали своих агентов во все порты Китая. Они проникли в Шанхай, наводнили его прокламациями… Посадили в университеты коммунистических профессоров, развращают студентов, заставляя их отказываться от великих китайских традиций… На каждой фабрике они учредили тайную, заговорщическую организацию. Они натравливают на нас кули…

Публика нервно заерзала.

– Не ограничившись городами, они устремились в деревни, разлившись по Китаю красным наводнением.

Лицо Рейнеля приняло глубокомысленное выражение.

– И еще находятся люди, не верящие в успехи коммунизма в Китае, утверждающие, что консерватизм китайских крестьян и вековые традиции – надежная защита против коммунизма! Это не довод! Зубы дракона посеяны по всему Китаю, и уже зреют всходы грядущих катастроф.

Рейнель протянул к публике скрюченные пальцы, как бы демонстрируя зловещий посев.

– Думаете ли вы, леди и джентльмены, бороться с надвигающейся бедой? Тревожит ли вас сознание, что ваша цивилизация может быть уничтожена?! Удручает ли вас вымирание славных китайских обычаев?!

Сделав паузу, он начал забрасывать зал словами.

– Мы собрались сюда, чтобы поразмыслить над способами защиты старой цивилизации, организовать отпор врагу всех народов – русской революции. Мы не только должны подумать о защите, мы должны также изыскать способы двинуть по старой дороге остановившуюся колесницу прогресса. Величайшее наше зло – апатия. Мы должны побороть это зло. Мы должны освободить себя и Китай от большевизма!

Рейнель сошел с трибуны под громкие аплодисменты. Он рассеянно погладил лоб, сложил брошюры и, откинувшись на спинку стула, усталой улыбкой встречал одобрение зала.

Непривычное умственное напряжение облагородило его приторное лицо.

«Если бы у него было больше денег, его можно было бы назвать интересным», – подумала Айя, облизывая пробку, слезящуюся духами.

Спарк страдал. Его соседка с наклеенными бровями пахла, как нагретый резиновый макинтош.

Покрытые инеем виски Ворда поднялись над столом.

– Леди и джентльмены! Вы очень красноречиво выразили одобрение блестящей характеристике коммунизма, сделанной мистером Рейнель. Я очень доволен, что он говорил так долго и высказал многое из того, что я предполагал сказать сам, конечно, не так блестяще, как сделал это наш дорогой адвокат.

– Группа шанхайских дельцов всех национальностей, – продолжал он, переходя к делу, – решила положить конец красной пропаганде. Наша Лига открывает запись волонтеров обоего пола. Должен порадовать: уже много крупных торгово-промышленных и финансовых предприятий обещали Лиге значительную поддержку! Успех нашего сегодняшнего митинга окрыляет нас! Тот факт, что я вижу перед собой много очаровательных женщин, пожертвовавших ради общественных нужд своими привычками, еще более подкрепляет веру в наши успехи. Напрасно нас упрекают в изнеженности! Мы не против отдыха и забав всякого рода, но мы сумеем сочетать их с политической активностью. Нашим девизом должно стать: «Сначала политика, потом развлечения».

Польщенные женщины устроили Ворду овацию. Они с гордостью почувствовали, что взоры гибнущей цивилизации с надеждой устремлены на них.

«Какой он чудный! – нервничала каблуками Айя. – В его автомобиле я готова на всякий подвиг!»

– С сегодняшнего дня Лига выходит на широкую дорогу. Я не сомневаюсь, что большинство присутствующих будет ее членами. Наши единомышленники разбросаны по всему свету. Цивилизация мобилизует лучших своих детей. Попросим австралийского журналиста, мистера Спарка, присоединить свой голос к нашим речам…

Спарк без сожаления расстался с прорезиненной соседкой и понес на трибуну широко раскинутые плечи.

Вот показалась его голова, похожая на сноп спелой пшеницы, и правая рука скакнула вверх, как бы подбрасывая монету.

– Я боюсь, что не оправдаю надежд, возложенных на меня любезным председателем. Мой взгляд на цивилизацию не имеет ничего общего с тем, что я здесь слышал. Мы, австралийцы, ценим труд и считаем его единственной основой жизни. Только тот, кто трудится, должен благоденствовать. Европейская цивилизация заменила труд изворотливостью. Эту изворотливость она перенесла в колонии, заставляя других работать на себя. Но обман, удавшийся сегодня, завтра становится видимым!

Стулья дрогнули, словно испытав подземный толчок. Большинство лиц носило выражение растерянности.

Рейнель снова подурнел: покрасневшие щеки пополнели от негодования.

– Что дала Китаю европейская цивилизация? – громко спросил Спарк. – Вы скажете: все. А я говорю: ничего! Отели и виллы на китайской земле цивилизация воздвигла для своего пользования. Сады, которые она развела, она развела исключительно для себя! Кто строил виллы и разводил сады? Китайцы! А что они получили за свою работу?

В зале послышался громкий ропот.

– Вам не нравятся мои слова? Но я и не собираюсь говорить комплименты. Лучше узнать правду в начале, чем открыть ее, когда приходит конец. Цивилизация заботилась в колониях только о себе. Колониальным народам ничего не оставалось, как самим позаботиться о своей судьбе. Вы говорите о заслугах цивилизации? Где они? Китай не знал опиума – цивилизация насильно заставила его отравляться, потому что это сулило крупные барыши. Китайское крестьянство попробовало улучшить свое положение, подняв восстание тайпингов – цивилизация пушками подавила его. В пяти минутах езды отсюда начинаются кварталы, где задыхаются люди, построившие этот город!

– Он защищает кули! – раздался негодующий голос.

– Кули сами себя защитят, – спокойно ответил Спарк. – Они уже двинули колесницу прогресса по новой дороге. В забастовках и волнениях виноваты не большевики, а европейцы, смотрящие на Китай, как на скотный двор. Неумно искать виновников всюду, только не в самих себе!

Можно пожалеть старую цивилизацию, не желающую отказаться от своих ошибок, но защищать ее – бесполезно.

Спарк сошел с трибуны, и его плечи плавно поплыли над буграми притихших рядов.

Долго сдерживавший себя Мак-Николь дал волю накопившемуся гневу.

– Этот молодой человек, – погрозил он вслед Спарку, – такой же англичанин, как я – лошадь. С трудом дослушав его до конца, я могу сказать одно: если бы на его месте был мой сын, я стащил бы его с трибуны собственными руками. Все, что он говорил, – чепуха, не заслуживающая внимания. Так может говорить только фантазер. Пока не было русских большевиков, мы спали спокойно. И, если мы желаем комфортабельно спать и дальше, мы должны очистить Китай от красных. Он советует нам подумать о кули! Я двадцать лет вижу этих животных и меньше всего хочу о них думать! Наша Лига организована для приличных людей. Все приличные люди – наши друзья. Мы должны дружно взяться за работу, и нарушенный порядок будет восстановлен…

Мак-Николь грузно опустился на место под шумное одобрение всего зала. Публике были приятны слова, оправдывающие ее поступки, вкусы, преступления. Но уже чувствовалась некоторая пресыщенность. Многие поглядывали на часы. Приближался час джаза и флирта, священный для всех присутствующих.

Ворд уловил настроение публики, начинавшей тяготиться затянувшимся митингом.

– Леди и джентльмены! Позвольте поблагодарить вас. Ваша готовность стать на защиту цивилизации заслуживает самой высокой похвалы. Закрывая митинг, я горжусь своей привилегией, позволяющей мне надеяться еще не раз поговорить с вами.

Щедрые аплодисменты проводили Ворда.

Розовые, бежевые, песочные женские ноги радостно вырвались на электрический свет.

«Файв-о'клок, а не митинг», – подумал Спарк, направляясь к выходу.

Возле киноплаката его ждали несколько молодых китайцев в европейских костюмах.

– Мы, студенты-журналисты, – отрекомендовались они, – благодарим вас за то, что вы иначе думаете о Китае, чем ваши соотечественники. Вы не откажете нам дать статью в журнал и прийти к нам в редакцию в гости?!

– С удовольствием, – пожимая руки, сказал Спарк.

Он был рад неожиданному знакомству со студентами. Их упрямые лица и горящие глаза были полны мужественной энергии. Это был тот Китай, с которым Спарк давно искал встречи.

С того дня, как «Долорес», распустив белую фату парусов, повенчалась с ветром, жизнь на ней стала похожа на сон.

Низкие китайские берега, кинувшиеся в погоню, давно отстали и скрылись из виду. Обиженно вздрагивая, сторонились туманы, раздвигаемые уверенным килем. Шуршали волны, осыпаясь назад. «Долорес» неслась по голубому лугу навстречу звездам, с каждой ночью становившимся все крупней.

Мелькнул Гонконг… Показалась Манила… «Долорес» останавливалась и уходила дальше в обнимку с ветром, шарившим в юбках парусов. Океанские зори засыпали цветами. От Манилы волны покрылись фиалками, и «Долорес» шла по лиловой дороге под небом, полным сиреневых облаков.

Три недели промелькнули, как час любви. Каждый день звучал неслыханной сказкой.

Китти полюбила золотую малагу, брови Гонзальво, песни Паскуале. Она примирилась с обожанием Дальтона. Ее не оскорбляло равнодушие Веспы.

За весь путь не выпало ни одного ненастного дня. Ветер переживал медовый месяц.

Последняя остановка была в Минданао.

Китти рассматривала шляпы моросов^[41] с лыковыми цепями, заковывавшими подбородки.

Дальтон принес ворох цветов, росших у океана на высоких деревьях.

После Минданао счастье изменило «Долорес». Ветер неожиданно скрылся куда-то. Вместо него появилась жара, подступившая белым туманом. Паруса съежились и обмякли. Стало трудно дышать. Трюм застонал и начал громко бредить.

Гонзальво охватила тревога.

– Куда провалился этот проклятый ветер! – недовольно бормотал он, всматриваясь в океан.

Но ветра не было. Паруса, ошпаренные зноем, покрывались волдырями. Палуба потела. Дерево, кожа, железо, канаты испускали дурной и тяжелый запах. «Долорес» шаталась, близкая к обмороку.

Никто не обращал внимания на закат.

Китти ворочалась в гамаке, как задыхающаяся рыба. Веспа, у которого пропала охота фехтовать с Дальтоном, подошел к Гонзальво.

– Мы, очевидно, проезжаем над адом! Что вы думаете о веере из брезента, подвешенном к рее? Десяток кули, дергающих веревки, живо охладят этот зной.

– Можно распорядиться, если хотите, только вряд ли это поможет.

Мы застряли на пороге экватора. В этих местах корабли всегда превращаются в горшки, засунутые в печь.

Закрытые люки трюма затряслись от ударов.

– Желтые черти ведут себя отвратительно, – сказал Гонзальво. – Им, должно-быть, здорово жарко внизу!

Обнаженный до пояса матрос открыл люк. Тревожный вой вырвался на палубу. Из трюма высунулись встрепанные головы. Веспа подошел к люку. Китайцы, размахивая руками и перебивая друг друга, отчаянно кричали.

– В чем дело? – спросил Гонзальво.

– Они говорят, что в трюм проникли злые духи, напустившие на них страшную болезнь. Уже умерли двое, которых духи затрясли до смерти. Они просят отвезти их назад, так как духи против поездки.

– Дьявол бы побрал их вместе с духами! – загремел Гонзальво. – Опустите люк, – приказал он матросам. – Куда пропал этот проклятый ветер?! Он нам нужен, как никогда.

Матросы запихнули в дыру воющих китайцев и опустили люк. Гонзальво схватил Веспа за руку и потащил к борту.

– Вы знаете, что за гостья пожаловала к нам? – зашипел он. – Это может быть холера, – холера, которая унесет все наши надежды, если не нас самих.

Веспа вздрогнул. В летнюю жару в узких переулках Шанхая он видел немало скрюченных трупов.

– Проклятая духота уничтожит весь груз! – стонал Гонзальво. – Ах, если бы ветер! Если бы ветер! При хорошем ветре «Долорес» за сутки домчит до Тимора!

Но ветра не было. Мутная ночь бродила по волнам белым привидением.

– Почему вы подумали о холере? – спросил Веспа. – Они просто могли задохнуться.

– Ах, если бы они задохнулись! Это было бы счастье! Я согласен подарить жаре еще целую сотню кули. Нам все-таки останется хороший барыш.

Они перешли на корму.

– Как узнать, что там у них внизу? – бормотал озабоченный Гонзальво. – Холера или только духота?

– Есть способ! – воскликнул Веспа. – Надо сказать, чтобы они выбросили на палубу трупы. Мы узнаем холеру по рукам мертвецов…

– Пойдемте, пойдемте, – заторопил Гонзальво.

Подозвав матросов, они направились к люку. Матросы немного приподняли люк. Веспа, наклонившись к щели, крикнул по-китайски. Кули ответили пронзительным воем.

– Они не желают отдавать мертвых. Они требуют, чтобы их всех выпустили на палубу.

– Пусть сначала их передушит холера! – сердито крикнул Гонзальво.

Матросы снова закрыли трюм.

– Я задыхаюсь!.. – просипел Гонзальво. – Пойдемте немного промочим горло.

Подвешенный на ремнях бочонок качался, как детский гробик. Гонзальво остановил его и, повернув кран, подставил стаканы. В стаканы полился жидкий мед.

– Если это холера – они начнут дохнуть, как мухи, – бормотал он. – Кто бы мог подумать, что удача станет бедой.

– Мы слишком пожадничали, – сказал Веспа. – Надо было оставить больше места. Они лежат друг на друге.

– Какой толк об этом говорить? Меня беспокоит отсутствие ветра. Через день мы задохнемся от трупной вони!

Веспа мрачно тянул малагу.

– Я тоже хочу пить, – сказала Китти, входя с Дальтоном. – Никогда в жизни не испытывала такой жажды.

Гонзальво достал коньяк.

– Как было хорошо ехать!.. – жаловалась Китти. – Зачем мы застряли в этом аду?!

Стакан коньяка подбодрил ее.

– Ветер, ветер, – повторил Гонзальво. – Все дело в ветре. Китти вдруг заметила тщательно завязанный галстук Дальтона.

– Вы с ума сошли! – крикнула она. – Сейчас же снимите галстук. Глупо задыхаться от избытка воспитанности.

– Тогда разрешите, я пойду переменю эту сорочку на теннисную.

– Ступайте, меняйте, а еще лучше, если вы наденете пижаму. Возвращайтесь, и мы будем пить.

Дальтон пулей вылетел из каюты. Гонзальво все чаще наполнял стаканы.

– А что с Паскуале? – спросил Веспа.

– Я здесь, синьор, – раздался жалобный голос, и в дверях показался Паскуале с гитарой, волочившейся по полу.

– Santa Madonna!^[42] – страдальчески закатил он глаза. – Это место плохо даже для каторжников! О, Портичи, Сорренто, Кастелламаре!

Гонзальво поставил ему стакан.

– Я тоже знаю неаполитанские ночи…

– Помните залив? – оживился Паскуале. – Белые дома, и песни, и апельсины, и… – он вздохнул, – и… прохладный ветер.

– Особенно ветер, – подхватил Гонзальво. – Выпьем за прохладный ветер.

Вошел Дальтон в голубой пижаме. Китти вспомнила свой автомобиль. Кто теперь в нем сидит? Ей стало немножко грустно. Расстояние сообщает прелесть многим надоевшим вещам!

Паскуале ласково ущипнул струны.

– Guarda gua chisti tiardine… – начал он упрашивать умоляющим шепотом. – Siente sie st'addore 'e arancio…^[43]

Его голос завораживал: тихо подкрадывался, незаметно уводил, преодолевая пространство. И вокруг зацветали душистые рощи, и тонкий аромат наплывал, как мечта, и каждый шаг, каждая пядь земли наполнялись любовью, с которой мучительно не хотелось расстаться.

Каждый по-своему переживал очарование песни – упоительное наваждение, рожденное природой, музыкой и любовью. У каждого было свое Сорренто, куда зазывало тоскующее сердце. И, отвечая общему настроению, Паскуале пел, разрывая струны:

Ma nun me lassa

Nun darme stu turmiento.

Torna a Surriento,

Famme campa!^[44]

– Тысяча дьяволов, – вскочил Гонзальво. – Пойдемте, Веспа, прекратим эту музыку.

– Что там такое? – встревожилась Китти.

– Кули немножко нервничают. Они захотели вернуться домой.

– В Шанхай? – сверкнула глазами Китти. – Негодяи. Я готова расколотить им головы!

– Этим, кажется, дело и кончится, – сказал Гонзальво, стоя на пороге. – Сидите и пейте – мы скоро вернемся.

Китти щедро наполняла стаканы.

– За будущее, – чокнулась она.

– Avanti^[45], – радостно поддержал Паскуале.

– Я хочу танцевать, – заявила вдруг Китти.

– Танцевать? – всполошился Дальтон. – А музыка? Паскуале заиграл «Валенсию».

Гонзальво и Веспа вернулись сумрачные. Страшная гостья сорвала маску. Трюм наполнялся мертвецами. Обезумевшие кули рвались на палубу.

Ветра не было. Восковая ночь оплывала нагаром неподвижных свечей. Желтое пламя коптило небо и, дергаясь, потухало в мраморных облаках.

У люков стояли вооруженные матросы. Гонзальво приказал приготовить лодки. Они раскачивались, стукаясь о борт, готовые спуститься в любую минуту. Какая-то птица, страдающая бессонницей, перелетала с реи на рею.

В капитанской каюте кончились песни. Полупьяная Китти увела Дальтона и отдавалась ему в своей каюте, катаясь по полу и задыхаясь от жадности.

Паскуале уснул на табурете, положив на гитару усталую голову. Веспа задремал, отягченный малагой. Гонзальво храпел, бормоча во сне: «Ветер, ветер!..»

«Долорес» затихла. Из трюма перестали доноситься удары. На реях тревожно кричала птица.

Вдруг под ногами матросов стал дымиться пол. Корма ощетинилась рыжей шерстью. Запахло гарью. Испуганные матросы заметались по палубе.

– Пожар! Пожар! Кули подожгли трюм!

Когда Гонзальво выбежал из каюты, нижняя палуба была сплошь устлана коричневым войлоком дыма.

– Миллион чертей! – рявкнул сразу протрезвевший чилиец. – Желтые собаки сыграли с нами худшую из дьявольских шуток. К насосам! Все к насосам!..

Встревоженные матросы, разматывая, тянули к люкам длинные ленты пожарных рукавов.

– Как можно больше воды! – надсаживался Гонзальво.

Матросы открыли люки. Сильные струи воды серебряными гарпунами вонзились в дымящуюся пасть трюма; вместе с тучами дыма рванулось и полезло на палубу воющее человеческое безумие.

– Стреляйте!! Не давайте кули выходить! – разряжая револьвер в первую показавшуюся голову, вопил Гонзальво. – Или мы погибли.

Команда нестройными выстрелами встречала бушующую стихию.

Трюм выбрасывал новые охапки дыма и ярости. Огонь колесом катился по палубе, пугая людей и настигая животных. Опаленные попугаи падали с рей… Шерсть обезьян издавала тяжелый, тошнотворный запах.

Сраженные пулями и холерой кули наметали курганы тел. Между холмами трупов ползали уцелевшие, ловили за ноги стрелявших матросов, валили на пол и скрюченными пальцами душили, отнимая оружие.

Стоны людей, треск горящего дерева, вой животных создавали неслыханный джаз. Световые эффекты пожара фантастически украшали палубу; пары и одиночки дергались в чарльстоне смерти.

Веспа стоял на корме. Нетронутая смятением, она была последним убежищем. Распахнутое кимоно Китти подставляло приближавшемуся зареву розовый живот. Дальтон валялся на полу, все еще пьяный от вина и любви.

– В лодку! – донесся снизу хриплый крик Гонзальво. На ступеньках лестницы показались знакомые брови. – Отвязывайте веревку… Корабль идет ко дну!..

Это были последние слова чилийца. Голова его вдруг мотнулась, и он сполз вниз, взмахнув дымящимися руками. Вместо него на лестнице показались искаженные лица кули.

Китти с криком бросилась в лодку. Веспа, втолкнув Дальтона, развязал веревки. Взвизгнул блок. Лодка пошла вниз…

Уже совсем близко была вода, как вдруг сверху посыпались кули. Они падали, засыпая беглецов тяжелыми телами. Лодка наполнилась до краев и, не вмещая больше, ссыпала лишний груз в воду, как корзина, изнемогающая от обилия плодов.

Пламя распустило павлиний хвост. Трюм захлебывался водою. С грохотом упала мачта… «Долорес» погружалась в воду – большая клумба настурций, догорающих среди кладбищенской зелени…

XXI

Агата осматривала фабрики с добросовестностью провинциалки, выбирающей платье в столичном магазине. С утра она покидала отель, волнуясь и спеша, точно отправлялась на любовное свиданье. Она носилась по Шанхаю в авто и рикшах, в поисках самых грязных и зловонных фабрик, с удовлетворением отмечая отсутствие ванн и уборных. Особенно нравились ей спичечные фабрики, где хилые мальчики с лицами более желтыми, чем самый ядовитый фосфор, кашлем встречали ее появление. Она откровенно радовалась удаче, когда счастье посылало ей дырявый чердак в переулке, похожем на открытую помойную яму.

С бьющимся сердцем она взбиралась по шаткой лестнице. Да! Это было то, что ей нужно! В конурах, напоминавших каменные пещеры, валялись больные, изнуренные кули. Тут же на полу дымил огонь. Дети, обсыпанные экземой и паршами, молча играли у ведра с нечистотами.

Часто, задолго до рассвета, застегнув вокруг шеи удобный макинтош, Агата, крадучись, спускалась по лестнице. На ближайшем углу ее ждал Лю в плотно закрытом знакомом автомобиле. Она торопливо отвечала на поцелуй и, замирая в объятиях, трепетно ожидала сиплого хрипа фабричных гудков, призывавших работниц с настойчивостью любовников.

Обрывая ласки, нервничая, она заставляла Лю гнать машину к ближайшей фабрике, выливавшей на улицу густое месиво ночных смен.

Выбежав из автомобиля, Агата погружалась в вонючий поток, в котором плавали все возрасты, начиная шестидесятилетними старухами и кончая грудными младенцами. Она жадно вылавливала женщин с поврежденными ногами, усаживавшихся в одноколесные тачки, стонавшие протяжными человеческими голосами. Восхищенно рассматривала покрытые золотушными болячками шеи, останавливая с помощью Лю туберкулезных стариков с вытекающими глазами.

Днем она обходила неприглядные больницы, заботливо коллекционируя болезни и увечья. Мужчину с оторванной ногой, девочку с ободранными мышцами она ценила выше старого «чельси»^[46].

На столе, рядом с шекспировской комедией, в особой папке хранились газетные вырезки. Заметка о маленькой девочке, втянутой за ногу в машину в то время, как она заснула, утомленная работой. Маленькие индустриальные поэмы, вроде следующей:

«Вчера на хлопчатобумажной фабрике на Гордон-род погибла от несчастного случая китаянка-работница. Шарф, захваченный колесом машины, затянулся на шее так туго, что она была задушена. Ее подняли мертвой».

Агата работала от ванны до ванны. За свое пребывание в Шанхае она сменила на ремингтоне две ленты. Каждый день отмечался новой папкой. Она заставила консервативный муниципальный совет организовать комиссию по детскому труду; провела длинный лист «Пожеланий»; послала доклады Лиге и в министерство.

Шанхайские газеты, не имевшие сенсаций после поражения Кинга и выступления Спарка, охотно помещали задорные статейки Агаты, вызывавшие поток «писем в редакцию».

Большинство не одобряло предполагавшейся реформы, считая ограничение детского труда безжалостным актом по отношению к детям.

«Неужели, – содрогались эти заступники, – дети должны быть изгнаны с фабрик, чтобы умереть с голоду?!»

Появились письма китайских родителей, посылавших проклятия на голову комиссии, вмешивающейся в чужие дела. Оскорбленные женской активностью мужчины сеттльмента призывали бойкотировать «бабьи выдумки».

Деловое увлеченье захватило Агату. Нередко в самый интимный момент она приводила в отчаяние Лю:

– Дайте скорее карандаш! Я вспомнила постановление Бернской конференции, запрещающее употребление белого фосфора в спичечном производстве…

Китайский союз владельцев хлопчатобумажных фабрик прислал Агате в подарок две старинные вазы, доставленных в отель делегацией из трех стариков в шелковых юбках. Старики, сложив кулаки на груди, долго кланялись, доказывая Агате, что прием детей на фабрики – акт милосердия, снимающий с родителей тяжесть забот.