Текст книги "Нанкин-род"

Автор книги: Сергей Алымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

– Твои изречения очень просты, – ответил Син. – Им недостает фантазии!

– И не надо! – воскликнул Чен. – Зачем подкрашивать жизнь фантазией?! Надо делать жизнь такой, чтобы не нужно было искать утешения в мечтах.

– Такой жизни нет, – возразил Ма.

– Есть! – крикнул Чен. – А если нет, то будет! И сделают эту жизнь кули.

– Кули, – Ма щелкнул палочками, – существуют тысячи лет, и ничего для себя не сумели сделать. Недаром слово «кули» означает – «горькая жизнь».

– Раньше не умели, а теперь сумеют. Тысячи лет кули спали в лодках, думая, что для них нет лучшей постели… Тысячи лет кули умирали с голоду, думая, что для них не найдется рису… Теперь они почувствовали свою силу, и «горькой жизни» больше не будет!

– Сладкая жизнь приятнее горькой, – сказал Нон. – Много риса лучше, чем мало… Теплый «кан» милее холодного трюма…

– Будет и сладкая жизнь, и теплый кан, и рис. Но все это нелегко дается. Нужно много борьбы, много усилий… Немало голов упадет на землю прежде, чем наступит полная победа…

Ночь была совсем на исходе. Канал налился тяжелой водой. Лодки, переполненные рабочими, проплывали мимо.

Дрозд, съевший свою порцию риса, радостно приветствовал сытый день. Ма привязывал к ошейнику длинную веревку. Нон снимал с крыши просохшие сети. Из глубины шалаша снова донесся кашель.

– Вставай, Тяо, – сказал Син.

– У меня нет сил… – послышался прерывистый топот, – я еще полежу…

– Разве Тяо сберег свою голову! – с горечью воскликнул Чен. – Ему девятнадцать лет, а он прикован к постели. Два года проработал он на спичечной фабрике, и уже ядовитый фосфор сжег его легкие. Он рассовал свою жизнь по спичечным коробкам, и она потухает с каждой спичкой.

Нон, перекинув на руку сети, тихо побрел к своему сампану.

– Нет! – горячился Чен, – мы не должны бояться! Каждая минута страха – наша гибель!

– Скорее, Чен, – донеслось с лодки.

Чен снял с колышка потрепанную кепку и весело свистнул, проходя мимо дрозда. Дрозд ответил протяжной трелью.

– Два дрозда, – проворчал Ма, нащупывая палкой дорогу. Сампан черепахой полз по каналу. Чен лежал на дне лодки, накрытый сетями.

– Ты говоришь, – юля веслом, удивлялся Нон, – что в России нет теперь мандаринов?!

– Нет мандаринов, – глухо донеслось из-под сетей.

– А кто же живет во дворцах?

– Такие люди, как мы с тобой…

– Как я! – зажмурился Нон и чуть не слетел в воду: сампан задел за ферму моста.

– Цхао!.. – растерянно выругался старик.

Сампан проскользнул под мостом и, выйдя на реку поплыл вниз по течению. Шаланды и катера угрожали со всех сторон. Нон замолчал, поглощенный заботами. Молчал и Чен. Сквозь квадраты сетей виднелось клетчатое небо.

Река шумела и сотрясалась. Пароходы кипятили воду винтами. Вытянутые руки кранов несли полные пригоршни ящиков. Мелькали белые трубы военных судов. Через борт летели прохладные брызги.

Сампан стукнулся носом о берег.

– Вылезай! – услышал Чен. – Никого нет… Он сбросил сети и вскочил на ноги.

– Спасибо, Нон. Вечером увидимся… Чен спрыгнул на берег и зашагал к докам.

Стальные дятлы звонко долбили кору пароходных обшивок. Обвивали железо гремучие цепи.

Чен вошел в узкий проход между заборами. Каменный ствол трубы обозначил фабрику: он слегка дымился. В заборную щель был виден безлюдный двор. Ухватившись за верхнюю доску, Чен перелез через забор.

«Надо снять с работы последних кочегаров…» – Чен направился к фабричным корпусам. Добравшись до них, он начал красться вдоль стен в машинное отделение. Мерное посапывание котлов делалось все явственней. И вдруг неожиданно, совсем рядом – громкие японские голоса.

«Надсмотрщики!» – Чен прижался спиной к стене. Из-за угла показались три фигуры; они шли по диагонали.

«Пройдут», – с облегчением подумал Чен и осторожно заскользил вперед. Когда глаза его уткнулись в спины японцев – под ногами захрустело стекло. Надсмотрщики быстро обернулись. Чен прыгнул в машинное отделение.

– Мамандэ, мамандэ!^[54] – закричали надсмотрщики, бросаясь вдогонку. В машинном отделении было светло.

– Туши свет! – крикнул Чен, пробегая мимо кочегара. Кочегар, узнав Чена, протянул руку к выключателям.

Однако надсмотрщики опередили его. Они тоже узнали Чена и, выхватив револьверы, дали залп. Две пули настигли Чена. Одна ударила в спину. Другая прокусила затылок.

Свет мигом потух в глазах Чена.

XXXV

С утра яростное солнце нагревало воду и, когда пришел вечер, мутная Вампу дымилась котлом исполинской прачечной, в котором вываривалось белье целого города. Серые паруса останавливавшихся для ночлега джонок сползали с мачт тяжелыми простынями. Похожий на мыльный пар туман, поднявшись с реки, оседал на набережной, наполняя улицы и дома влажной духотой.

В особняках и отелях сеттльмента назойливо жужжали электрические веера. Мужчины в белых костюмах пили виски со льдом. В креслах томились разморенные жарой дамы, проклинавшие шанхайский май, портивший платья с бесцеремонностью настойчивого любовника. Неутомимые танцорки и девушки из мюзик-холлов приводили в порядок тела, обливаясь одеколоном и тщательно засыпая пудрой предательский пот. По Банду врассыпную носились автомобили, удиравшие за город на асфальтовые луга Рубикона и в овеянные морским ветром ущелья Вузунга.

Сампан старого Нона тихо полз по реке. Он вез печальный груз – тело убитого Чена, с большим трудом вырванное из рук фабричной полиции. Администрация хотела убрать труп, но рабочие настояли, чтобы тело оставалось нетронутым до прибытия родственников.

У Чена не было в Шанхае никакой родни, и старому лодочнику Нону пришлось превратиться в мнимого дядю. Нон успешно справился с ролью. Он с таким жаром призывал проклятия на голову убийц, что полицейские поспешили избавиться от крикливого старика, выдав ему останки теперь уже не страшного революционера.

Едва шевеля кормовым веслом, озабоченный Нон двигал к городу пловучий катафалк. Навеки замолкнувший Чен лежал на скомканных сетях. По берегам тянулись горящие огнями заводы, торжественные, как факельная процессия, провожающая покойника. Электрические станции, верфи, пристани оглашали воздух скорбными вздохами машин и похоронным звоном железа. Дальше сияла набережная, изрубленная молниями реклам. Из сада, спускавшегося к реке, доносился протяжный плач гавайских гитар…

Сампан на минуту остановился и, чуть пошатнувшись, вошел в канал.

На джонке с дроздом было больше света, чем обычно. Насаженный на бамбуковый шест фонарь горящей ладонью разгребал мрак.

Джонка готовилась к приему Чена.

– Я говорил парню: не сносить головы, – укоризненно бормотал слепой Ма. – Нечего было совать нос в чужие дела…

Юн, ждавший вместе с другими товарищами прибытия тела Чена, живо обернулся в сторону слепого.

– Теперь нет чужих дел, дед! Прошли те времена, когда у нас было одно дело – слушать и молчать. Теперь мы хотим строить жизнь в Китае так, чтобы всем было хорошо.

– Всем хорошо! – недоверчиво повторил Ма. – Как это так? Всегда водилось, что одним легко, а другим тяжело… и вдруг – всем хорошо…

– Мало ли что водилось! – воскликнул Юн. – А мы выведем.

– Кто «мы»? – спросил Ма.

– Те, которым, как ты говоришь, не сносить головы… Молодые рабочие, студенты и те из стариков, кому надоело строить дворцы для обирал, а самим валяться в грязи…

– Молод ты, потому и горяч! – вмешался в разговор Син. – Не все ли равно, где лежать в этом мире: в золоте или в грязи? Нужно заботиться о загробной жизни, а на земле можно и потесниться.

– Однако те, что живут вон там, – указал Юн на светящиеся особняки, – не очень-то теснятся… Они берут себе золото, оставляя нам одну грязь. Заботы о вечности не отвлекают их от земных благ.

– Что есть золото? – пренебрежительно сказал Син. – Мудрость, вот истинное богатство… А мудрость чаще ночует на циновках, чем на коврах. Другое дело – умерший… Ему необходимо хорошее жилище… Вот вы ждете тело вашего товарища, а приготовили ли вы достойный гроб, в котором его душе не стыдно было бы отправиться в царство теней?

Юн тряхнул головой.

– Меньше всего нас интересуют загробные удобства. Конечно, если бы мы могли, мы положили бы нашего Чена в красивый гроб, поставили бы его на самом видном месте, – чтобы все могли отдать последний долг погибшему товарищу. Но мы лишены этой возможности…

– Ничего хорошего от вас не дождешься!.. – махнул рукой Син. – Ваши мысли заняты пустяками… Хорошо, что существуют серьезные люди, заботящиеся даже о чужих мертвецах.

Он нырнул в шалаш и через минуту вернулся, нагруженный странными предметами.

– Вот, – сказал Син, – вещи, облегчающие трудности загробного пути. Юн разглядел шелковые туфли; на белых подошвах были вышиты цветы лотоса.

– Что означают эти цветы?

– Хороши нынешние студенты. Не знают, зачем вышиты лотосы на подошвах погребальных туфель!

– Разве это имеет какое-нибудь значение? – спросил Юн.

– А то как же! В этих туфлях умерший легко перейдет адскую реку, ступая по цветам, подобно Будде…

– Какая прелесть! – с иронией произнес Юн. – Жаль, что не изобретена специальная обувь для безопасного перехода через реки капитализма…

Внизу послышались всплески, и голос Нона крикнул из темноты:

– Эй, вы там!.. Спускайтесь скорее и помогите мне.

Юн вместе с двумя товарищами спустился к лодке. Она стояла под фонарем; судорожно вздрагивавший свет призрачной улыбкой пробегал по восковому лицу неподвижного Чена.

– Чен!.. – тихо протянул Юн, которому показалось, что губы мертвеца шевельнулись. Но Чен был недвижим, продолжая молча улыбаться.

Шесть пар крепких молодых рук подняли труп и бережно понесли наверх, где суетился Син, с грохотом устанавливавший неуклюжий гроб, расписанный серебряными пионами.

Собака Ма, почуявшая мертвого, начала было выть, но хозяин прикрикнул на нее, и она замолчала, изредка прорываясь тревожными взвизгами.

Увлеченный тонкостями похоронного ритуала, Син очень огорчился, когда товарищи Чена запретили ему положить на губы мертвеца завернутые в красную бумагу чайные лепестки.

– Нельзя лишать умершего дорожных припасов, – поучительно заметил корзинщик.

– Хуже затыкать рот умершему революционеру, – ответили друзья убитого.

Джонка наполнялась народом… Кули, грузчики, разносчики, только что кончившие свои смены рабочие, ремесленники, оторвавшиеся от станков, приходили повидать «маленького Чена» и попрощаться с ним.

Многие знали Чена лично, другие понаслышке, – но всем хотелось взглянуть на этого неутомимого бунтовщика, долго ускользавшего из рук сыщиков и полицейских.

Внезапный, как тайфун, переходил он с завода на завод, с фабрики на фабрику, организовывая рабочих, подбивая на борьбу, вселяя веру в свои силы.

Клеточки четырехсоттысячного тела и мозга рабочего Шанхая чувствовали утрату, и потому пол старой джонки гнулся под тяжестью бесчисленных ног; незнакомые голоса заставляли просыпаться потревоженного дрозда.

Кочегары с фабрики «Найгай» в сотый раз восстанавливали картину убийства.

– Они застрелили его, как зайца…

В озаренном сознании слушателей возникал фабричный двор, по которому мчался затравленный Чен, преследуемый по пятам торжествующими убийцами. И невольно взоры всех тянулись к убитому, как бы ища ответа.

Но Чен молчал…

Люди приходили и уходили, унося в себе зерна неясной тревоги, подспудного, едва ощутимого беспокойства; проваливались в темноту; тонули в тумане…

Туман крался по улицам, проливаясь в окна малярийной сыростью, и вместе с туманом растекалось томительное предчувствие надвигающейся катастрофы.

Бледный от волнения Юн говорил столпившимся у гроба:

– Нас в Шанхае больше миллиона! Мы приводим в движение двести пятьдесят фабрик и обслуживаем весь город. Труд принадлежит нам, сами мы – гости на собственной земле. Разве не позор, что нас убивают при свете дня, а мы ночью должны хоронить мертвых?.. Дадим клятву у этого гроба отомстить убийцам! Стыдно быть покорными, когда нас приравнивают к собакам! Мы должны выйти на Банд, на Нанкин-род и громко кричать иностранцам: «Китай не тряпка, о которую вытирают ноги! Мы люди и требуем человеческих прав!»

Ночь близилась к концу. Тяжелый гроб осторожно спустили в шаланду. Друзья Чена разместились на скамьях. Бамбуковые шесты нащупали дно, и грузная лодка поплыла к реке, чтобы по ней пробраться на кладбище.

Шанхай не думал о сне.

В мраморном дансинг-холле гостиницы «Маджестик» журчал фонтан, освежая радужными брызгами разгоряченные лица танцующих. В узких уличках Чапея на циновках, разостланных на земле, спали семьи бездомных, не имевших пристанища.

Моторные лодки опийных компаний подвозили к складам сгруженные с пароходов ящики опиума… По гнущимся сходням рысью взбегали на палубу обнаженные кули, сбрасывая в трюм тяжелые тюки. Грязные паромы везли с фабрик выжатых работой женщин и детей. В «Новом Карлтоне», в «Дримланд», на крыше отеля «Plazza», в кафе «Мумм» – полуголые ремесленницы любви, развлекая, обирали полупьяных мужчин. Шанхай работал и веселился. Полмиллиона брошенных в ад китайцев создавали рай для тридцати тысяч белых.

Банки и конторы успешно рассовали свою дневную клиентуру по ночным дансингам. Автомобили одухотворяли улицы. Засыпанный светом Нанкин-род был похож издали на вытянувшуюся акробатку, пролетающую сквозь огненные обручи.

XXXVI

– Я опять получила телеграмму, – сказала Агата, барабаня ногами по гладким доскам водяной горки, – мне предлагают остаться в Китае.

Последние слова заглушил хохот и визг. Мимо пронеслась лодка-сани, наполненная купальщиками.

– Вы остаетесь? – живо спросил Ворд. Агата незаметно наблюдала за ним.

– Не знаю…

– Оставайтесь! – воскликнул Ворд. – Нигде в мире нет такой приятной жизни.

К ним подошел адвокат Рейнель в черном трико, перетянутом белым поясом.

– Мы вас ждем. Все уже давно в лодке.

– Идем! Идем! – вскочила Агата.

На верхней площадке стояли готовые к спуску водяные салазки. Айя Борг в зеленом купальном костюме, обсыпанном лиловыми вишнями, сидела впереди всех.

– Скорей! – крикнула она. – Нельзя же быть такими эгоистами! Флиртуйте, но не задерживайте лодку!

Рейнель сел впереди, за ним Агата. Ворд оказался последним. Едва он почувствовал тело Агаты, как Айя выбила планку, и салазки, сорвавшись с места, стремительно покатились в бассейн. Плеск. Брызги. Все очутились в воде.

Обширный бассейн был переполнен. Шанхайская жара выгнала сюда всех любителей спорта и флирта. Прыжки с трамплина, водяная карусель, фокстрот на плоту, водяной теннис – все имело своих поклонников и энтузиастов.

На лужайке, покрытой зеленым травяным бобриком, стояли столики и поднималась белая стойка бара. За столиками сидели парочки и компании. Играл вездесущий джаз. И тут же на траве происходили танцы.

– Пойдемте потанцуем, – предложил Ворд.

Они вылезли из воды, и влажные лоснящиеся их тела включились в общий фокстротный круг.

– Сегодня в пять часов, – ведя Агату, сказал Ворд, – китайские студенты и коммунисты предполагают устроить на Нанкин-род демонстрацию…

– Интересно было бы посмотреть, как это выглядит, – перебирая ногами, заметила Агата.

– Заранее могу сказать: для демонстрантов – невесело! Сержант Демби, которому поручено встретить нахалов – старый солдат и шутить не любит. Если хотите, мы успеем полюбоваться его искусством.

– Поедем! – воскликнула Агата.

* * *

Ворд имел основания хорошо отзываться о бравом сержанте.

Демби с пятьюдесятью полисменами стоял в ущелье между магазинами Вингон и Сенсир.

Вверху на крыше трубили трубачи и развевались рекламные знамена. Внизу летели трамваи и автомобили; бежали рикши; текла густая толпа.

Впереди, в самом конце Нанкин-род, были расставлены посты. Обилие полицейских обращало внимание.

– Холера в Чапее? – спрашивали интересующиеся.

– Нет, студенты и кули желают устроить на сеттльменте какой-то большевистский карнавал.

– Эти собаки совсем обнаглели! Подумайте: осмелиться прийти на Нанкин-род!

– Не беспокойтесь! Полицейские знают свое дело. Они отобьют у кули охоту совать нос дальше своих кварталов.

В пять часов Нанкин-род имел обычный вид. Через пять минут улица изменилась. Автомобили замедлили ход. Остановились. То же произошло с толпой. Вдали показались знамена и люди. Они шли из Чапея. Полицейские посты пытались остановить демонстрантов, но людской поток подхватил полисменов и понес впереди себя.

Сержант Демби выстроил своих людей, опустив их на мостовую синей плотиной. Сам он, выйдя вперед, остановился в ожидании.

Демонстранты приближались.

Впереди вертелись полисмены; за ними шли первые ряды, над которыми плыл белый, окровавленный плакат с надписями: «Мы не позволим убивать наших братьев», «Долой китайских и иностранных убийц!» Дальше пестрели другие плакаты, шли другие ряды.

Трубачи на крыше играли походный марш. Барабаны отбивали дробь.

– Стойте! – крикнул сержант Демби, величественно поднимая правую руку.

Толпа продолжала наступать. Передние ряды напирали на сержанта. Демби пришлось податься назад.

– Стойте, я вам говорю! – размахивал руками сержант. Толпа продолжала течь вперед, глухая, как вода.

– Назад, собаки! – рычал Демби; его относило к полицейской плотине. Толпа шла вперед.

Демби выхватил револьвер.

– Вы не пойдете дальше! Пли! – скомандовал он.

Полисмены разом, как автоматы, подняли револьверы и, направив на толпу, открыли огонь.

Первые ряды упали. В задних произошло замешательство. Передний плакат, вздрогнув, покрыл убитых. По асфальту потекли темные ручьи. Стонали раненые. Оркестр оборвал марш, и только барабан отбивал дробь, словно в панике стуча зубами.

Ворду с Агатой, однако, не удалось полюбоваться искусством сержанта Демби… «Непьер» застрял среди других машин за два квартала до места расстрела.

На помощь сержанту летели мотоциклетки. Полисмены в стальных шлемах, размахивая дубинками, врезались в толпу. Прошел отряд муниципальных стрелков.

Дула и дубинки выталкивали демонстрантов. Неся раненых, толпа хлынула в боковые переулки, наполнив их гулом смятения.

Сержант Демби спокойно натягивал белые перчатки. Пять трупов лежали у его ног. Прижатый к мостовой плакат кричал камню: «Мы не позволим убивать наших братьев».

XXXVII

Одноглазый дрозд был в полном недоумении. Никогда еще, сколько он себя помнил, не случалось таких удивительных вещей.

Обычно с самого утра по каналу не переставая двигались флотилии шаланд и сампанов, груженных овощами, птицами, цветами. Дрозд с завистью смотрел единственным своим глазом на проплывавшие мимо кусты роз, на охапки пионов, на соблазнительные горы риса и бобов. Теперь канал был пуст и безмолвен. Вот уже третий день, как окрестные крестьяне перестали возить в город огурцы и капусту. Один Нон бороздил своим вертлявым веслом застывшую воду, доставляя на джонку спасавшихся от полиции забастовщиков. Но и он не мочил своих сетей, превращенных в одеяла для беглецов.

Поведение обитателей джонки также было загадочным. Давным-давно стоял сухой и погожий день, а слепой музыкант и не думал отправляться в город. Он сидел лицом к каналу и, пачкая скрипку канифольной мукой, выводил заунывным голосом:

Ветер дует с запада… Какое горе!..

Темная ночь. Из Европы врываются солдаты…

Богачи с распростертыми объятиями

Принимают иностранцев, соединяясь с ними.

Кварталы белых встречают нас пулями.

Кто поймет наше горе? Кто услышит крики отчаяния?..

О-о, какая печаль!.. – Мы царство мертвых.

– Конец песни не годится, – донесся из шалаша звонкий голос. – Ты должен переделать его, дед, на новый лад…

Слепой музыкант опустил смычок.

– Ишь, шустрый какой!.. Вчера весь день охал, а сегодня – опять за свое. Вот уж действительно – и пуля вас не берет!

– Не берет, дед… – из-за циновок показалась обмотанная тряпками голова Юна…

– Другому на всю жизнь хватило бы урока, а с тебя – как с гуся вода…

Невдалеке раздались частые выстрелы. Слепой музыкант поспешно отодвинулся от борта.

– Наделали дел… И зачем вам было дразнить заморских дьяволов? Они привыкли гнать китайцев от своих дверей…

– Придется им переменить привычки, – сказал раненый. – Особенно, если они хотят остаться в нашей стране.

По сходням зашлепали босые ноги: показался Син с прыгавшими на коромысле вязками корзин.

– Отдыхаешь? – сбрасывая коромысло, спросил корзинщик.

– А что делать? – сказал слепой. – Вчера мне за целый день не пришлось спеть ни одной песни. Только начну, а на углу залопочет какой-нибудь болтун – толпа и бежит к нему. Чуть не задавили… А ты что рано вернулся? Неужели все продал?

Син крепко выругался.

– Да разве теперь кому-нибудь нужны корзины! Теперь все другим заняты. Даже лавочники закрывают лавки…

– Так что ж ты ругаешься? – воскликнул Юн. – Радоваться надо.

– Радоваться? – удивился корзинщик. – Чему? Я радуюсь, когда продаю корзины.

Волнуясь и дрожа, раненый приподнялся на локте.

– Народ разбивает цепи, а ты плачешь о своих корзинах! Камни кричат от гнева, а дед удивляется, что никто не хочет слушать его песни…

Локоть подломился, и юноша со стоном упал на цыновку.

– Лежи, лежи! – забеспокоился корзинщик. – Не ты один сошел с ума… И я, и дед, и твои почтенные родители – все мы жили и думали иначе… Но недаром сказал премудрый Конфуций: «Сын больше похож на свой век, чем на своего отца».

– Как бы я хотел быть там, – прошептал Юн, протягивая руку в ту сторону, где раздавались выстрелы.

Лю пустеющими глазами смотрел на клочок бумаги, дрожавший в его руке.

Ты говоришь, что слушала

Далекого музыканта,

Вздыхавшего на флейте

Всю долгую ночь.

Но как же ты не слышишь

Биение моего сердца,

Громко стучащего

Рядом с тобой?..

В саду под окном бегали, гремя саблями, солдаты. Молодой офицер с лицом, изъеденным оспой, тряс за плечо старого садовника.

– Где сын?.. Куда ты его спрятал?!

Яо знал о сыне столько же, сколько и офицер. Он не видел его с того дня, как английские пули окровавили Нанкин-род.

– Не скажешь – заберем тебя!.. Яо молчал, готовый заменить сына.

«Я стар, – думал он, – и гораздо более гожусь для смерти или тюрьмы».

Солдаты, обыскивая сад, рубили саблями кусты пионов. Старый садовник не выдержал.

– Не кажется ли вам, – учтиво сказал он офицеру, – что саблями, предназначенными для сражений, не следовало бы уничтожать цветы…

– Ах ты, собака!.. – разъярился офицер и ударил старика по лицу. Солдаты, схватив упавшего Яо, потащили его к воротам.

Лю сидел неподвижно у раскрытого в сад окна. Он слышал только биение своего сердца…

* * *

Оратор раскачивался над толпой, как язык бьющего в набат колокола.

– Клянитесь добиваться наказания виновников!.. Клянитесь не прекращать борьбы, пока не будут освобождены арестованные!..

Внезапным движением оратор выхватил нож и отсек на правой руке конец указательного пальца… Окровавленный палец брызжущей кистью забегал по полотну.

«Клянемся бороться до конца» – кричали с плаката неистовые буквы.

Город наполнялся китайцами, гнев которых начинал обжигать изнеженную кожу сеттльмента.

Вагон трамвая, свернувший на Нанкин-род, внезапно остановился.

Толстая дама, съехав с кожаного сиденья, упала на грудь сидевшего напротив господина. Подбежавший полицейский взглянул на переднюю площадку: медная ручка брошенного мотора поднималась вверх оттопыренным пальцем. Пассажиры по привычке подняли крик, но ругать было некого: вагоновожатый и кондуктор затерялись в возбужденной толпе.

Напрасно директора банков спешили превратить клерков в солдат. Еще и еще, обгоняя друг друга, подходили путунгские, вузунгские, чапейские кули. Выпрямленные немытые шеи подпирали скованные решимостью желтые лица. Дерзкий и угрожающий блеск прорывался сквозь щели сдавленных глаз. Из хижин, более похожих на норы, чем на жилье, выползали люди-черви, люди-кроты, стихийно вырастающие в людей.

XXXVIII

– Дорогая Агата, я непременно должна вас видеть… Я звоню снизу… Я в отеле…

Фей вбежала в комнату с чемоданчиком в руке, встревоженная и растерянная.

– Что делается, что делается! Я не могу оставаться дома. Я боюсь. Лю куда-то пропал. По саду ходят солдаты с ружьями – ищут сына нашего садовника, который, представьте, оказался главным коммунистом! Кто знает, не зарыл ли он где-нибудь бомб? Вдруг они взорвутся! Ужас! Я захватила свои драгоценности и решила поселиться в вашем отеле…

Агата спокойно взяла из рук Фей чемодан, поставила его на стол и усадила Фей в кресло.

– Не волнуйтесь, – ничего страшного. Полиция переловит коммунистов, и все успокоится. Мистер Ворд только что мне звонил. За два дня арестовано шестьсот человек. Шанхай сразу избавится от разбойников.

– Неужели? – повеселела Фей. – Как я рада! После бестактного появления студентов и кули на Нанкин-род мне стыдно своего происхождения. Я отдала бы полжизни, чтобы не быть китаянкой. Воображаю, как недоволен мистер Бертон и другие иностранцы! А вдруг они настолько рассердятся, что возьмут да и уедут отсюда! Кому охота испытывать неприятности в чужом доме!

Агата закурила сигарету.

– Вам нечего бояться. Иностранные друзья не покинут Китай в беде. Кули ведут себя плохо, но никто не сомневается в вашей воспитанности. Очень хорошо, что вы решили поселиться в отеле. Сейчас мы выпьем чего-нибудь.

Агата позвонила.

– Здесь вам не придется беспокоиться. В дверь постучали.

– Да, – крикнула Агата.

Вместо ожидаемого боя вошел управляющий.

– Печальная новость, мисс Гаррисон, – начал он смущенно. – Час тому назад забастовала вся наша китайская прислуга. Я мобилизовал своих помощников и клерков и очень прошу вас отнестись снисходительно к их работе: они ведь новички и могут не угодить.

– Коктейль я могу получить?

– Боюсь, что коктейля мы не можем вам приготовить.

– Тогда пришлите нам ликеры и вермут, мы сами будем себя обслуживать.

Через несколько минут раздался стук. Вошел застенчивый юноша с двумя большими эмалированными ведрами.

– Я просила ликеры, – сказала Агата.

– Я сначала принес ведра, – ответил юноша. – Городской водопровод каждую минуту может прекратить работу, и тогда вы останетесь без воды. Пока вода идет, надо сделать запас.

– Однако! – воскликнула Агата. – Дело, кажется, начинает становиться серьезным.

– Очень, – печально согласился юноша. – Трамваи почти перестали ходить, а у тех, что ходят, кули перебили все стекла. Но самое скверное – забастовка торговцев. Город остался без продуктов. Сегодня на обед будут одни консервы.

Фей вскочила с кресла и подошла к Агате.

– Мне так неприятно… Я боюсь, что у вас останутся о Шанхае слишком плохие воспоминания.

– Такие неприятности могут случиться везде, – сказала Агата. – Наш век полон неожиданностей…

Клерк наполнил ведра и пошел за напитками.

– Я хочу позвонить мистеру Бертону.

Фей подошла к телефону и сняла трубку. Станция не отвечала.

– Что такое? – забеспокоилась Агата. – Недоставало, чтобы испортился еще и телефон!

Вошел клерк-бой, неся бутылки под мышкой.

– Простите, я нигде не мог найти подноса. А стаканы еще не успели вымыть…

– Телефон не действует, – встретила его Агата. – Вы не знаете, почему?

– Только что забастовала телефонная станция.

– Приятная жизнь! – воскликнула Агата. Раздался стук в дверь.

– Да, да…

Вошел управляющий с корзинкой.

– Разношу свечи, – сказал он уныло. – Пока электростанция работает, но неизвестно, что будет вечером…

– Надо пойти посмотреть, что делается на улице, – вскочила Агата.

– Ничего веселого, мисс Гаррисон. Магазины закрыты. Все иностранцы превратились в солдат. Никогда Шанхай не знал таких дней!

– Все-таки на улице веселей…

– Поднимитесь лучше на крышу отеля. Там есть публика. Оттуда все видно.

– Пойдемте, Фей, – сказала Агата, – стены начинают нервировать.

* * *

Матрос в белой клоунской шапочке, надетой на левое ухо, передал Бертону пакет с надписью «Strictly private»^[55]. Начальник крейсера «Трафальгар» сообщал консулу, что стоящие на рейде суда «Его Величества» готовы принять на борт английских резидентов в любой момент.

«Нужно уведомить всех британцев», – равнодушно подумал Бертон. Мысль о бегстве из Шанхая не поразила консула своей необычностью. Сорок восемь часов произвели большой переворот в психологии сеттльмента.

Телефонная связь то и дело обрывалась. Беспокойно трещали звонки. Иногда доносилась торопливая речь, переходившая в несвязное горячечное бормотанье.

Консульство напоминало больницу умалишенных. Беспрерывно хлопали двери, вбегали запыхавшиеся люди в парусиновых футбольных трусах, в стальных шлемах. Это были сыновья банкиров, клерки, молодые инженеры, чиновники муниципалитета и таможни.

Трамвайные вагоны разбивал неожиданный паралич. Моторы плохо слушались неопытных волонтеров-вагоновожатых; вагоны то едва волокли колеса, то неслись по рельсам с неудержимой быстротой.

Жизнь порта совершенно замерла. Доки окоченели; перестали дымиться трубы; пароходы входили в широкое горло Вампу и застревали в нем.

Военные суда спешили со всех портов, вырастая вдоль набережной стальной оградой. Длинные пальцы пушек угрожающе тянулись к берегам.

Но берега, не обращая внимания, останавливали машины, гасили топки, поднимая бурю вокруг растерявшегося сеттльмента.

Чапей, Нантао, Лунхва, Вузунг – медленно наступали. Фанзы словно тронулись с мест, смешались с толпой и тоже пошли в атаку.

Полицейские сбились с ног, гоняясь за уличными ораторами. Митинги возникали на каждом шагу, рассыпались при появлении полиции и опять собирались сзади, с боков или на том же самом месте.

Студенты вырастали неожиданно, как привидения, зажигая толпу и снова проваливаясь сквозь землю. Их принимали дома, лавки, харчевни, парикмахерские. Арестованные шли, выкрикивая революционные лозунги, укоряя тех, кто еще не присоединился к движению. В полицейских участках не хватало камер. Восставшие массы бурно выражали свой гнев.

Спарк второй день не заходил в свой отель. Он слонялся в толпе, захваченный ее покоряющей мощью. Китайские кварталы захлестывали, как прибой. Нанкин-род, утративший спокойствие, превратился в каменную западню, наполненную одуревшими от ужаса крысами. Взрыв, грянувший в китайских кварталах, оглушил сеттльмент: улица за улицей падала в обморок.

«Непьер» Ворда голубым челноком сновал по городу, безуспешно сшивая рвущееся спокойствие. Особняки сотрясала паника. Лишенные прислуги отели поражал столбняк.

Выстрелы сержанта Демби оказались роковыми. Они разбудили китайские массы. Гребни гнева подступили к дворцам. Безоружные толпы пугали своим бесстрашием.

– Разве это Шанхай?! – раздавались удивленные возгласы. – Разве это наш город?

Броневики ходили вместо автобусов. Они останавливались на углах, никого не беря и никого не высаживая; осматривались по сторонам одноглазыми пулеметными дулами и, громыхая щитами, уползали дальше.

Отряды морской пехоты кололи воздух поднятыми вверх остриями штыков, но воздух не менялся, не делался мягче, и все та же безысходная жуть гуляла по сеттльменту. Электрическая станция, телеграф, водопровод превратились в крепости; в них за стеной из револьверов и винтовок насильно работали не успевшие разойтись по домам рабочие. Но машины и люди, словно сговорившись, двигались медленно и вот-вот готовы были остановиться.