Текст книги "Нанкин-род"

Автор книги: Сергей Алымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Annotation

Прежде, чем стать лагерником, а затем известным советским «поэтом-песенником», Сергей Алымов (1892–1948) успел поскитаться по миру и оставить заметный след в истории русского авангарда на Дальнем Востоке и в Китае. Роман «Нанкин-род», опубликованный бывшим эмигрантом по возвращении в Россию – это роман-обманка, в котором советская агитация скрывает яркий, местами чуть ли не бульварный портрет Шанхая двадцатых годов. Здесь есть и обязательная классовая борьба, и алчные колонизаторы, и гордо марширующие массы трудящихся, но куда больше пропагандистской риторики автора занимает блеск автомобилей, баров, ночных клубов и дансингов, пикантные любовные приключения европейских и китайских бездельников и богачей и резкие контрасты «Мекки Дальнего Востока». Многие страницы выдают отличное знание шанхайской жизни и внимание к китайской старине, смелые описания и метафоры – футуристическую закалку Алымова. Роман «Нанкин-род» был впервые опубликован в Харькове в 1929 г., до ареста С. Алымова выдержал еще одно издание в 1930 г. и с тех пор на протяжении более 80 лет не переиздавался.https://ruslit.traumlibrary.net

Сергей Яковлевич Алымов

Нанкин-род

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

Сергей Яковлевич Алымов

Нанкин-род

Нанкин-род

Роман

I

Они сидели друг против друга: тонкий европеец с сединой на висках и грузный китаец в черной шелковой кофте поверх серого халата.

На столе лежал большой коричневый маузер, щеки которого ласково поглаживала левая рука китайца. Узкие раскосые глаза жмурились от удовольствия.

– Револьверы ваши, – повторил европеец, беря маузер со стола. – Завтра вы пришлете в контору остальную сумму, и мой человек выдаст вам всю партию. Надеюсь, генерал, с помощью этих штук, – европеец помахал маузером, – вы сумеете установить порядок в вашей провинции!..

Добродушное лицо генерала приняло мечтательное выражение: можно было подумать, что он слушает музыку или созерцает прекрасные цветы. Расширенными нежностью глазами он проводил упорхнувший револьвер, нашедший себе приют под большой шелковой подушкой.

– Благодарю вас, мистер Ворд, – сказал генерал, приподнявшись с кресла. – Мой сегодняшний визит к вам будет долго питать радостью мое признательное сердце. Надеюсь, моя ничтожная особа не слишком долго утомляла ваше драгоценное внимание.

Когда генерал поднялся с кресла, его толщина стала еще заметнее. Далеко выдававшийся вперед живот казался спрятанной под халатом фарфоровой вазой, которую генерал нес с величайшей осторожностью.

Рядом с неуклюжим и грузным генералом собственник маузеров выглядел стройным юношей, хотя возраст его был далеко не юношеским, о чем ясно говорили седые виски и морщины над переносьем.

Хозяин проводил гостя до передней. В передней генерала дожидались два обвешенных револьверами телохранителя. При виде генеральского живота они вытянулись в струнку, а затем кинулись облачать своего высокого покровителя в шубу и меховые туфли.

Затиснутый в шубу генерал хотел сделать последний поклон, но это ему не удалось. Плотная шуба зажала его, и только круглая шапочка генерала, украшенная красным прозрачным шариком, чуть-чуть сползла вниз, чтобы немедленно вернуться на место.

Бой в белом халате широко распахнул выходную дверь, и меховой шар, начиненный генералом, выкатился из передней.

Ворд вернулся в комнату и, подойдя к столу, налил в стакан виски. Когда он протянул руку к сифону, зазвонил телефон.

– Алло! – левой рукой Ворд держал телефонную трубку, а правой нажимал курок сифона.

Телефонная трубка была наполнена шипением. Консул Бертон приглашал Ворда заглянуть в консульство.

– Через час – не раньше, – бросил Ворд в телефон и, положив трубку, опустился на тахту.

Дела Ворда шли блестяще. Партия маузеров, пришедшая две недели назад, была продана с хорошей прибылью. Задаток – чек, подписанный генералом У, лежал в кармане. Завтра должны быть уплачены остальные деньги. Все было в порядке.

Липтон Ворд принадлежал к высокому рангу шанхайских дельцов, которые занимались всякими делами, приносившими солидный доход, будь то покупка случайной партии мандаринских халатов или продажа оружия.

Для вида он торговал калькуттскими мешками, манильским шпагатом, яванским сахаром, австралийским вареньем; для настоящего заработка сплавлял морфий и героин, маузеры и пулеметы, изредка по поручению Британского музея скупал у меркантильно настроенных маньчжурских принцев редчайший фарфор и почти волшебные нефритовые флаконы.

Ворду было тридцать лет, когда он приехал в Китай. Это было четырнадцать лет тому назад, в 1911 году.

Падение монархии не произвело на Ворда никакого впечатления. Двуногие лампацо продолжали заменять лошадей, и, хотя богдыханский дракон и слетел с китайского доллара, уступив место республиканской эмблеме, – кули попрежнему получали жалованье чохами.

Революция не потревожила иностранцев. Концессии и сеттльменты продолжали благоденствовать, и новые конторы и особняки врастали бетонными корнями в долготерпеливую китайскую землю.

Четырнадцатилетнее пребывание в Китае принесло Ворду богатство и славу. Он вошел во вкус дальневосточной жизни, постиг механизм успеха и чувствовал себя в своем особняке на Бабблинг-вэлл феодальным бароном, заменившим устарелого четвероногого коня двенадцатицилиндровым автомобилем.

К его услугам были могущественные банки и пароходные конторы… Сказочные отели раскинули для него пальмы своих садов… Красноголовые, чернобородые сикхи^[1] покорно работали палками во славу его покоя. И десятки слуг подавали ему прохладное виски в те дни, когда яростные укусы солнца устилали трупами задохнувшихся рикш улицы китайских городов.

Ворд привык к положению деспота. Революция отменила китайский мандаринат, но белые мандарины в Китае сохранили полностью все свои привилегии.

Было очень приятно чувствовать себя неограниченным властелином в стране, где английские пушки создали великолепный оазис для белых хищников.

Липтон Ворд сознательно относил себя к породе белых волков, призванных существовать за счет слабых овец. Еще до приезда в Китай он прошел хорошую подготовительную школу на севере Америки и в латинских республиках, где бешено играл в рулетку жизни, ожидая счастливого случая.

То были молодые, звенящие годы, не лишенные своеобразной поэзии. То была «прелесть Юкона», когда поиски золота дороже самого золота, когда ночи на снегу и отдаленный волчий вой милее спокойного сна под теплым одеялом.

Снега Юкона легли серебром на стареющих, но все еще горячих висках; это им улыбался Ворд, глядя теперь на свое отражение в зеркале.

Настоящее золото Ворд нашел в Китае – в этом комфортабельном Эльдорадо для иностранцев, где можно было разрабатывать драгоценные залежи, не портя наполированных ногтей, не снимая хорошо выутюженного смокинга.

Знакомство Ворда с Китаем не пошло дальше коммерческих обследований. Он не смог бы сказать, в какой провинции родился Конфуций, но места, где выгоднее всего можно было сбывать запрещенные товары, он знал лучше китайских купцов.

Если бы его попросили нарисовать Китай, он изобразил бы корову с восемнадцатью сосками (по числу китайских провинций), а в стороне – удобно лежащего в кресле европейца, лениво наблюдающего за армией китайцев, терпеливо собирающих удой в большое ведро с надписью «Европа».

Старый Китай не интересовал Ворда. Он никогда не заглядывал в храмы, предоставляя это удовольствие туристам и антикварам. В новом Китае он видел только поставщика и покупателя., Свободное время он проводил в среде себе подобных, играя в кости, распивая коктейли, танцуя и празднуя рождение короля. Его хорошо знали по всему побережью от Циндао до Гонконга.

Он был председателем шанхайского клуба английских стрелков, и на состязаниях несколько лет под ряд его команда брала кубок муниципалитета за сверхметкую стрельбу.

Волнения среди китайских рабочих и студенческие манифестации Ворд приписывал исключительно влиянию русских большевиков, которых он ненавидел звериной ненавистью, чувствуя в них своих смертельных врагов.

Ворду не приходилось сталкиваться с живыми большевиками, но их портреты в журналах приводили его в ярость. Эти люди в темных блузах напоминали ему минеров, которых он встречал в американских горах; от них веяло такой же крепостью и упорством.

– Красные ковбои, – пробормотал Ворд, – желающие накинуть лассо на всякого, кто не хочет сам себе чистить сапоги.

Ворд налил виски и посмотрел на часы. Часы показывали пять минут восьмого. Ворд коснулся палочкой гонга – низкий рокот поплыл по комнате.

– Не надо машины. Я пойду пешком, – сказал Ворд появившемуся бою. – Если мисс Китти будет звонить, скажи ей, что я зайду к ней попозже.

Бой подал пальто и открыл дверь.

II

На улице было холодно. Дул капризный февральский ветер. Пальмы и фиговые деревья тряслись у каменной ограды, как раздетые нищие. Поблескивавшая асфальтовая мостовая казалась застывшей рекой.

Ворд задержался на последней ступеньке лестницы.

По черному льду скользили похожие на гробы автомобили. Медленные звонки рикш перекликались с протяжными переливами модного «Wedding Bells Walse»^[2], под звуки которого вальсировали автомобили.

– Алло! мистер Ворд, – раздался звонкий голос, и маленький автомобиль, прошуршав заторможенными колесами, причалил к тротуару.

– Это вы, Дальтон?! – узнал Ворд краснощекого восемнадцатилетнего крепыша, недавно присланного из Лондона в шанхайское отделение «Британской страховой кампании». – Как дела?

– Первый сорт! – весело ответил юноша. – Я пробую свою новую машину. Мечта!.. Хотите – покатаю?

– Спасибо, мой мальчик, – сказал Ворд, – как-нибудь в другой раз. Хотя, если вам скучно сидеть за рулем, я составлю компанию с условием, что вы через полчаса сбросите меня у консульства.

– Идет! – открывая дверцу, воскликнул Дальтон. – Какой дорогой мы поедем?

– Все равно!

Дальтон нажал стартер, включил скорость, и маленькая лодочка плавно поплыла по асфальту.

Особняки Бабблинг-вэлла весело перемигивались с автомобилем светящимися окнами…

Мелькнула электрическая реклама «Нового Карлтона», плясавшая над домами огненный чарльстон. Посторонившаяся подкова ипподрома открыла пылающий коридор улицы Нанкин-род.

Многоэтажные громады магазинов, татуированные бриллиантовой тушью светящихся реклам, возникали по обеим сторонам улицы хрупкими миражами.

На обведенных контурами огней карнизах кряжистые китайские иероглифы играли в чехарду с сухопарыми английскими буквами.

Громадные окна покрывали стены зияющими ранами, и вся главная улица Шанхая, истекая светом, слепила глаза.

Из ресторанов и чайных домов доносились пронзительные жалобы китайских скрипок и сытое бормотанье гонгов… Черные доски лакированных вывесок свисали по бокам дверей узкими зеркалами. Толпа еле двигалась, и Дальтон, давно уже переключивший мотор на первую скорость, шумно выражал свое негодование.

– Зачем их сюда пускают?! – сердито показывал он на проходящих китайцев. – Они только задерживают движение…

– Это улица магазинов, – спокойно ответил Ворд. – Здесь жгут электричество для того, чтобы привлекать покупателей. Но тот, кто нарушает порядок, получает должную награду.

И, как бы подтверждая слова Ворда, стоявший на перекрестке высокий индус-полицейский начал колотить палкой по спинам медленно пробегавших мимо него рикш.

Машина выехала на набережную и повернула к каналу.

Поток автомобилей катился по широкому величественному Банду. Тут были массивные, сверкающие, никелированные «кадиллаки», длинные, стелящиеся борзыми «испано-сюизы», безукоризненно элегантные «ройсы», эффектные «изотта-фраскини», несравненные «левассоры».

Кареты, ландолеты, открытые машины, причудливо окрашенные гоночные «спидеры» встречались у величественных колонн Гонконг-Шанхайского банка, чтобы умчаться в сторону Бродвея или авеню Жоффр.

Стриженые по-мужски женщины в меховых плащах, откинувшись на парчовые подушки, кокетничали с кавалерами.

Дальтон с нескрываемым восхищением смотрел по сторонам…

– Груды прелестных женщин! – восклицал он, сверкая глазами.

– Сильное преувеличение, – рассмеялся Ворд. – В чем здесь всегда чувствуется недостаток, так это в женщинах! Хороших женщин в Шанхае гораздо меньше, чем хороших автомобилей. Ну, я на месте. Если вы не потеряете голову от восторга и не разобьетесь вместе с вашей машиной, мы выпьем с вами позднее в каком-нибудь кабаке парочку «драй-мартини»…

Дальтон задержал машину. Ворд легко выпрыгнул на тротуар.

– Селям! – сказал он, поднося руку к шляпе.

– Селям! – ответил Дальтон и, сорвавшись с места, понесся дальше.

Ворд подошел к мосту, перекинутому через канал. На противоположной стороне вытянулось вдоль берега несколько высоких зданий. Внимание Ворда привлекло первое из них, чьи этажи, залитые светом, были видны далеко, как маяк.

По каналу плыли запоздавшие лодки…

Жалобные крики лодочников, не выходя на берег, замирали над рекой. У берега, освещенного этажами, копошились лодки: в них укладывалась на ночлег лодочная беднота. Кое-где на корме мерцали робкие нищенские огоньки – молчаливые китаянки варили рис и кипятили чай. Столпившиеся овцами лодки жались к берегу, как бы прося у него защиты.

Ворд еще раз посмотрел на светящееся здание, у ног которого происходил молчаливый митинг лодок. Недовольно буркнул что-то себе под нос и быстро зашагал вдоль канала.

Здание, испортившее настроение Ворда, было – советское консульство.

III

Приглашение консула не сулило Ворду ничего нового…

«Коктейли и бридж… Коктейли и покер…» – думал Ворд, толкая тяжелую дверь, над которой тщательно завитой лев в паре с забавной однорогой лошадкой держал в передних лапах золотой щит, увенчанный британской короной.

Передняя была забита шляпами и пальто.

Молчаливый бой в белом халате помог Ворду раздеться.

Ворд прошел коридором в угловую гостиную, шумевшую многими голосами.

Он был озадачен. Вместо обычного кружка холостяков, собиравшихся по вечерам у Биля, – как называли друзья консула Бертона, – Ворд попал на многолюдное заседание английской колонии.

Среди собравшихся не было людей, «весивших» меньше четверти миллиона. Это были собственники или доверенные крупнейших английских фирм и банков, промышленная, торговая и финансовая аристократия Шанхая.

– Джентльмены, – обратился к присутствующим консул Его Величества. – Я позволил себе пригласить вас для того, чтобы ознакомить с письмом, полученным мною в частном порядке от всеми уважаемого сэра Чемберлена. Разрешите мне огласить это письмо.

Консул Бертон развернул сложенный вчетверо лист белой плотной бумаги.

«Лондон. 5 января.

Генеральному консулу Бертону. Шанхай.

Сэр!

Я уполномочен мистером Чемберленом уведомить вас, что является весьма своевременным мобилизовать лучшие силы английской колонии Шанхая для энергичного противодействия коммунистическому влиянию в Китае. Нет надобности перечислять подробно причины, заставляющие нас принимать меры к обороне и укреплению великобританских позиций. Призрак большевизма, разгуливающий по просторам Китая, должен быть изгнан объединенными усилиями всех заинтересованных в этом культурных наций. Помимо официального сношения с представителями держав по этому вопросу, было бы весьма полезно объединить общественные круги Шанхая вокруг выборной организации, стоящей на платформе защиты права и цивилизации, в состав которой должны входить представители разных национальностей, не исключая китайцев.

Мистер Чемберлен желает быть осведомленным о результатах в возможно скором времени. О всех шагах, предпринятых намечающейся организацией для обнаруживания и уничтожения очагов большевистской заразы – сообщайте непосредственно в министерство.

Имею честь остаться вашим покорнейшим слугой

Викфорд Покс, секретарь».

Дочитав письмо и выдержав нужную паузу, консул сказал:

– Слово за вами, джентльмены!

– Я думаю, – поднялся грузный Мак-Николь, председатель союза владельцев хлопчатобумажных фабрик Китая, – что нужно дело, а не слова… С каждым днем становится все труднее управлять производством… Проклятые кули словно взбесились… Подавай им отдых… увеличивай жалованье! Скоро они потребуют, чтобы мы уступили им свои квартиры!.. Необходимо срочно заняться общественной гигиеной. Подозрительных по заразе – убрать. Здоровых оградить от больных. Нужно действовать, пока не поздно!

Следующим выступил главный инженер шанхайской канализационной компании.

– Письмо мистера Чемберлена – мудрое письмо! Мы слишком мало обращаем внимания на происходящие вокруг нас перемены. Нам кажется, что почва по-прежнему тверда, а она уплывает из-под ног… Мы сидим в отелях и не желаем знать, что делается на улице… Необходимо избавиться от нашей беспечности и взяться общими силами за нашего врага – коммунистических агитаторов.

– Интересно знать, что скажет Ворд, – раздался голос директора Индо-Китайского банка.

– Я считаю, что нет такой лисицы, которая бы перехитрила охотника! Рано или поздно лисица попадает в капкан. Если мы постараемся – для нас не составит труда переловить большевистских лисиц!

С заключительным словом выступил адвокат Гарольд Рейнель.

– Джентльмены, – театрально простер руку адвокат. – Здесь все англичане, и я позволю себе быть откровенным. Британскому влиянию в Китае угрожает советская страна, существование которой исчисляется несколькими годами. Мы, которые в течение столетий плавали всюду, куда только мог проникнуть корабль, мы должны бояться жалкого, детского лепета, которого по глупости могут послушаться другие дети. Более половины морской торговли в Китае производится при помощи английских пароходов. Во главе управления китайских таможен стоят англичане. В индустриальном и финансовом отношении Китай – такая же составная часть Британской империи, как и Индия… Мы должны организовать отпор! Московские азиаты, рассчитывающие встретить в Китае сочувствие родственников, натолкнутся на наши штыки, которые мы сумеем вложить в китайские руки. Для этого мы достаточно опытны. Чжан Цзо-лин, У Пей-фу и десятки других генералов охотно помогут нам в нашем деле. Но и мы сами должны воевать, разоблачая красных лисиц! Я предлагаю назвать нашу организацию «Лигой защиты конституции». Это будет достойным ответом на защиту насилия, являющегося евангелием большевиков!

Довольный собой, адвокат уселся на свое место под шумное одобрение присутствующих.

– Мистер Рейнель, – поднялся вновь консул, – нашел удачное название для нашей фирмы, и мы сегодня же можем положить начало ее существованию. На этом листе я предлагаю расписаться всем присутствующим… Кроме того, мы сейчас же изберем временное бюро. Время не терпит.

Липтон Ворд, Мак-Николь и адвокат Рейнель были единогласно избраны в бюро Лиги.

Консул Бертон объявил заседание закрытым. Публика начала расходиться. Зажужжали стартеры автомобилей. Засверкал оживленный фонарями асфальт.

– Подождите минуточку, Лип, – остановил одевавшегося Ворда консул. – Вы куда? В «Карлтон»?

– Нет, мне нужно еще заехать в одно место, – ответил Ворд.

– Знаю я ваше место, – подмигнул Ворду консул, – идите… Все равно встретимся ночью в какой-нибудь дыре.

Бой распахнул дверь, и герб Соединенного Королевства сверкнул золотом надписи: «Dieu et mon droit»^[3], увенчав голову седеющего дельца.

IV

Место, куда нужно было заглянуть Ворду, находилось недалеко от консульства. Это был угловой коттедж с высокой черепичной крышей.

На темной двери, кроме блестящей ручки-кольца в виде змеи, кусающей собственный хвост, на высоте человеческого роста сиял большой бронзовый ананас – дверной молоток и символ этого дома.

Ворд поднял тяжелый фрукт и трижды ударил им в дверь. Дерево глухо запело, унося музыку в невидимые комнаты.

Через мгновенье дверь бесшумно открылась, пропустив Ворда.

Передняя освещалась матовым фонарем, имевшим форму ананаса. Темно-синие драпировки на дверях были расшиты такими же золотыми плодами.

Открывший дверь саизец, с головой шоколадного бульдога, приветливо разжал челюсти.

– Чужие? – спросил Ворд, услыхав голоса за драпировками. Саизец кивнул головой.

– Скажи госпоже, что я здесь, – сказал Ворд и, отдернув левую драпировку, прошел в спальню.

Слуга проскользнул за другую.

Это была комната, которую можно было назвать шатром в тропическом оазисе. Пол был покрыт густым слоем золотого песка. Пальмы, манго и драконовые деревья росли прямо из пола. Влажный, горячий воздух, наполненный сложным запахом цветов и каких-то необычайных духов, озарялся зеленым светом, падавшим с потолка. Этот свет, похожий на лунный, обливал деревья и обитые бамбуковыми циновками стены, словно уплывающие куда-то.

Это была маленькая фата-моргана, миниатюрный пленительный мираж, в котором сладко тонули дела и заботы. Это было ананасное королевство, которым владела золотоволосая Китти Сингапур, самая дорогая и капризная кокотка Шанхая.

Карьера Китти Сингапур – настоящее имя которой было Екатерина Брукс – была типично дальневосточной.

Китти попала на Дальний Восток на второй год великой мировой войны с труппой бродячего мюзик-холла, директор которого делал прекрасные дела, торгуя патриотическими куплетами и распевавшими их певицами.

В Сингапуре во время ссоры в карточном притоне на Саут-Бридж-стрит счастливому директору удачно проткнули живот ножом, и осиротевшая труппа тихо разбрелась по публичным домам.

Китти не последовала примеру подруг и поселилась недалеко от Ботанического сада.

По утрам мимо ее домика проезжали с плантаций телеги, нагруженные ананасами.

Очарованные золотоволосым видением, смуглые плантаторы дарили Китти ананасы, которые на первых порах были почти единственной ее пищей.

Хитрые хозяйки домов любви надоедали Китти своими визитами, но она упорно отклоняла соблазнительные предложения, продолжая питаться плодами.

В один прекрасный вечер молодой купец с Явы отдал Китти свое сердце и кошелек.

Китти сняла большое бунгало и очень быстро сделалась знаменитостью.

Яванского купца сменил французский инженер. Колесо судьбы завертелось.

Ворд встретился с Китти в 1920 году. Он ждал прибытия шкуны с винтовками и от нечего делать бродил вечерами по Малай-стрит, развлекаясь маленькими японками, которые сидели в больших деревянных клетках под разноцветными фонарями, зазывая мужчин однообразной песенкой:

Соme inside, come inside,

We give you good pleasure.^[4]

Сингапурские ночи пенились влажными испарениями тропических цветов. От деревьев шел волнующий запах, и залив, освещенный луной, сверкал, как кожа томящейся негритянки.

В одну из таких ночей Ворд встретил Китти.

Она ехала по опустевшему бульвару в высоком ландо, запряженном парой английских чистокровок. Маленький малаец, похожий на деревянного идола, держал натянутые вожжи. Сзади, откинувшись на подушки, сидела Китти – белое облако, обрызганное золотой пеной… Ворд бросился за коляской. Они познакомились, и Ворд уговорил Китти переехать в Шанхай.

В Шанхае Китти сняла коттедж на Сучжоу-крик и принялась завоевывать город. Ей не пришлось потратить много времени.

Банкиры и контрабандисты потянулись к дверям маленького коттеджа, как сингапурские фермеры. Новые поклонники дарили золото вместо ананасов. Китти брала доллары, покупала дорогие туалеты, переменила ландо на голубой непьер, разоряла и меняла мужчин.

Дверь Китти была открыта для всех, кто мог заплатить пятьдесят долларов за бутылку шампанского. Другие шанхайские кокотки брали двадцать пять, но поклонников у них было меньше.

…Когда вошел слуга, Китти слушала пьяное объяснение Дальтона, на которого с ненавистью посматривал более трезвый датчанин Стуб, также недавно приехавший в Шанхай.

Стуба давно ждало дежурство на Великом северном телеграфе, но он не хотел оставить Китти вдвоем с Дальтоном и упорно сидел в кресле.

Пустые бутылки стояли на песке.

Китти играла с голубой бенгальской мартышкой, занимавшей ее больше поклонников.

– Клянусь Юпитером! – уверял красный от вина и волнения Дальтон, – если бы моя мать увидела вас, она назвала бы вас ангелом…

Саизец сказал что-то по-малайски. Китти встала.

– Ну, мои дорогие мальчики, на сегодня хватит!.. Я иду принимать ванну…

– Как?! – воскликнул огорченный Стуб.

– Я хочу спать.

– А как же я? – промычал плохо соображавший Дальтон.

– Вы тоже отправляйтесь спать, – сказала Китти. – Ну, живо! Ру, получи с джентльменов по счету.

И, вскинув на плечо обезьянку, Китти исчезла в зеленоватой мгле.

– Почему так поздно? – спросила Китти, входя в спальню.

– Заседание в консульстве, – ответил Ворд, любуясь гибкой фигурой Китти. – А теперь я весь в твоем распоряжении.

– Чудно! – воскликнула Китти. – Значит, мы сегодня танцуем в «Лягушке».

– Где хочешь…

– У негров! У негров, – закружилась Китти. – Они играют такие изумительные «блюз».

Зазвонил телефон.

– Тебя, – сказала Китти, протягивая трубку.

– Замечательно!.. – обрадованно бросил в трубку Ворд. – Сейчас буду.

– В чем дело? – насторожилась Китти.

– Я должен немедленно тебя покинуть. Веспа нашел нового покупателя на револьверы. Мне нужно с ним сговориться.

– А как же танцы?

– Поезжай без меня или подожди…

– Мне надоело ждать! – топнула ногой Китти. – Я хочу хотя бы по вечерам тебя всего!

– Боже мой, Китти, – недовольно поморщился Ворд. – У тебя начинает портиться характер… ты ведь знаешь мои дела.

– Не желаю больше слышать о делах, – закричала Китти. – Мне надоело питаться объедками от дел.

– Сумасшедшая, – пожал плечами Ворд. – Не могу же я жертвовать покупателем ради женского каприза! Негры и «блюз» никуда не денутся, а этого проезжего бандита могут перехватить конкуренты. Не глупи и дай мне пройти, – отстраняя вцепившуюся в портьеру Китти, сказал Ворд.

– Уходи и больше никогда не возвращайся! – крикнула Китти.

– Тебе надо серьезно полечить нервы, – огрызнулся Ворд, выходя из комнаты.

Китти швырнула обезьянку на пол. Животное сердито закричало и, наморщив лоб, заморгало глазами.

V

Стремительный тайфун ворвался в комнату. Китти дала полную волю своему гневу. Подушки, платья, шали – летали по воздуху. Дрожащая обезьянка стрелой метнулась на шкаф, как бы спасаясь от наводнения.

Китти рвала покрывала, сбрасывала с туалетного столика флаконы, била пудреницы… Сорвав с себя платье, кинулась в зал и упала на песок, извиваясь меж пальм, как змея, которую ударили палкой. Вскочив, она снова бросилась в спальню и хриплым голосом позвала прислугу.

Испуганная горничная нерешительно вошла в комнату.

– Достаньте мне новое платье с бахромой! – прохрипела Китти. – И пусть Ру принесет бренди.

Невозмутимый Ру, поставив на стол стакан и бутылку, выскользнул бесшумно. Он привык ничему не удивляться в этом доме, где коньяку уходило больше, чем воды.

Китти наполнила стакан до краев и выпила залпом. Острое пламя побежало по жилам.

В сущности, она была глубоко несчастна. Где-то около сердца всегда лежала свернувшаяся змея, жалящая больно и мучительно.

Китти была цветком, выросшим на больной почве, полной преступных удобрений.

Здоровая радость ушла из ее жизни в тот день, когда она, соблазненная богатствами Востока (которым ей предстояло завладеть), подписала контракт с директором бродячего мюзик-холла.

Коломбо, Пенанг, Сингапур обвились вокруг нее кольцами жирного удава, изломав все ребра хрупким мечтам…

Богатства колоний, мерещившиеся ей в Лондоне, оказались недоступными, как горизонт… Неожиданная смерть директора избавила Китти от необходимости отдаваться по принуждению, не произведя, однако, существенных перемен в ее судьбе. Золотоволосая девушка из Ланкашира, жадно рассматривавшая плакаты пароходных компаний, постигла горькую истину: великолепные острова, сверкавшие красками на рекламных плакатах, были суровой каторгой для бедняков, мечтавших о райской жизни.

Голубые павлины и райские птицы, порхавшие в душных зарослях сингапурских акаций, не меняли дела; чтобы изредка полюбоваться ими, нужно было целыми днями томиться в душных комнатах, переходя из жадных объятий пьяных матросов в потные руки батавийских купцов. Нищета и порок… Этими богатствами встретили золотоволосую девушку из Ланкашира заманчивые восточные страны.

Екатерине Брукс удалось, прорвавшись через заграждения нищеты, стать знаменитой Китти Сингапур.

Она выпила еще стакан коньяку и стала надевать принесенное горничной платье из шалей – черной и голубой.

– Пить… пить… пить… Бутылка была пуста.

Китти взяла широкополую манильскую шляпу.

– Машину!

– Есть, – ответил опустивший глаза саизец и распахнул дверь. Длинная лодка из стекла и голубой стали ждала у входа.

– Рубикон, полный ход! – бросила Китти шоферу.

Мотор взвыл, укушенный стартером, и голубое веретено, сорвавшись, пошло наматывать мили…

В глубоких улицах плескалась мутная февральская ночь. Узкие переулки месили тесто густой толпы. В задымленных окнах харчевен копошились тени несостоятельных лакомок, устраивавших пиры на несколько медных грошей… Всюду мерцали огни. Красные коптящие свечи и трахомные бумажные фонарики плясали на стенах. Тысячи вывесок превращали улицу в таинственный лес, поднимавший лакированные стволы, испещренные красными и золотыми знаками…

Странное освещение, костяные лица с неподвижными, стеклянными глазами, выскакивавшие из дверей, мелькали, как во сне…

Бег автомобиля вывел вещи из привычного равновесия. Раздираемый радиатором воздух гудел и пел, опрокидывая дома, ломая столбы, перекашивая окна.

Фонари, нанизываемые скоростью друг на друга, тянулись бесконечным светящимся ожерельем… Красные тюрбаны сикхов взлетали футбольными мячами… Лампочки реклам тысячезубыми челюстями кусали дергавшееся небо.

Нанкин-род скользнул разорвавшейся ракетой… Степенные особняки авеню Жоффр шатались из стороны в сторону, как пьяные матросы.

Сгорбившейся кошкой прыгнул мост, и мягко опустившиеся рессоры вынесли Китти на Рубикон.

Ветер свистал, подгоняя обезумевшую машину, рвавшую пастью радиатора порозовевшую от фонарей всклоченную шерсть мрака.

Деревья кувыркались через голову, снова становясь на ноги. Случайные дома, сделав тройное сальто, проваливались в преисподнюю.

Желтый шоффер казался прикрепленной к рулю восковой фигурой.

Широко раскрыв глаза, Китти ничего не замечала перед собой, и только тонкая стрелка спидометра хладнокровно и точно отмеряла сумасшедшие мили.

Изредка попадались другие автомобили. Их фары^[5] золотыми апельсинами катились навстречу и, приблизившись, исчезали в прожорливой глотке гудящего безумием непьера.

Загорелись огни. Это снова вынырнул город, воткнувший в ночь одуванчики портовых фонарей.

Фабричные трубы старательно конопатили борта опрокинутого неба паклей густого дыма.