Текст книги "Нанкин-род"

Автор книги: Сергей Алымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

– Трудно, очень трудно! – вздохнул Тун-Фа.

– За это я и плачу тебе деньги.

– Надо подумать…

– Думать некогда. Берись задело и получай семь тысяч. Тун-Фа, закрыв глаза, начал высчитывать.

– Семь тысяч мало, – заявил он, кончив вычисления. – Много надо отдать другим людям.

– Хорошо, – сказал Веспа, – ты получишь десять, больше ни одного цента.

Они ударили по рукам.

– Когда будет готово, я пришлю сказать, – шепнул Тун-Фа, пряча в карман пачку долларов.

Веспа спустился по лестнице во двор. Закипевшие чайники свистели, поднимая тревогу. За воротами терпеливо ждал промокший старик, задремавший на подножке коляски.

Веспа толкнул его ногой в бок. Рикша вскочил, виновато осклабясь.

Дождя не было, но воздух был густо пропитан сырым туманом. Веспа взобрался на сиденье. Старик впрягся в оглобли, и его войлочные подошвы снова зашлепали по липкой глине.

XVIII

– Нет, нет, Фей, в таком виде тебе нельзя спуститься вниз, – запротестовал Лю, входя в комнаты сестры. – Эта кофта слишком оригинальна. А панталоны совершенно немыслимы.

Фей была необычайно эффектна в своей красной кофте и перехваченных у щиколоток бирюзовых шароварах из мягкого, просвечивающего шифона.

– Разве плохо? – повернулась она на каблуках.

– Хорошо для актрисы, но неприлично для молодой китаянки. Не забывай, что сегодня торжественный день. Пожалуйста, будь благоразумна. Зачем напрасно навлекать на себя гнев отца. Видишь, как я одет?

На нем был длинный темно-зеленый халат и черные шелковые туфли.

– Это ужасно, – капризничала Фей. – Кому нужен этот глупый маскарад? Я не вижу ничего веселого в новогодних церемониях!

– Я сам не в восторге, но один раз в году можно помучиться, тем более, что мы не можем пожаловаться на отца. Он совершенно не вмешивается в нашу жизнь.

– А это?! – Фей показала на стопку книг, лежавших на столе.

– Ты тоже получила новогодний подарок, – улыбнулся Лю. – Сегодня утром я нашел у своей двери целую библиотеку.

– В отношении меня отец оказался более милосердным. Он прислал мне всего пять книг. Но ты взгляни, что это за книги! Когда я их открыла, мне показалось, что я подняла крышку старого гроба.

– Да, вкусы отца порядком отстали, – рассматривая книги, усмехнулся Лю. – Рассказам о «замечательных своею добродетелью женщинах» ровно тысяча двести лет. «Книга о соблюдении почтительности» появилась в десятом веке. Самая молодая из всей коллекции – «Поучительные примеры для девушек»: ей всего шестьсот лет…

Фей, набросившись на книги, начала швырять их в угол.

– Вы говорите: «Если я выйду замуж за птицу, я должна летать за ней; если я выйду замуж за собаку, я должна бегать за ней…» Вот вам! Вот вам! Завтра я совсем вас выброшу вон!

Лю хохотал.

– К сожалению, я не могу последовать твоему примеру. Мой подарок в двадцать раз больше твоего.

Фей в ужасе схватилась за голову.

– Сто книг!!

– И каких! Каждая – как твои пять… Полная энциклопедия китайского этикета с древнейших времен.

– И тебе не страшно смотреть на эти чудовища?

– Не волнуйся! Я перетащу их в отцовскую комнату, как только он уедет на свой остров. Ведь отец здесь долго не задержится…

– Скорей бы уезжал! – подхватила Фей. – Я боюсь, что при нем мне грозит опасность превратиться в «поучительную девушку».

Снизу донеслось гудение гонга.

– Скорее переодевайся, – заторопил Лю сестру. – Отец уже вышел в парадную комнату.

Фей, уютно устроившаяся на кушетке, не двигалась с места.

– У меня нет ничего другого! Не надену же я старые тряпки, которые обещала подарить прислуге!

– Покажи, где они?

– Там, – болтая ногами, показала Фей.

Лю заглянул в спальню.

– Это как раз то, что нужно, – воскликнул он, скрываясь за дверью.

– Вот, – бросил он сестре голубую кофту и черные шелковые панталоны. – Я жду тебя на лестнице. Поторопись.

Фей тяжело вздохнула и стала переодеваться.

Вей ждал детей в парадной комнате.

Окинув внимательным взглядом сделанные приготовления, он остался доволен. Все было так, как предписывал праздничный ритуал.

У передней стены находился стол, покрытый черным шелком с вышитыми на нем золотыми словами.

На столе стояли тонкогорлые бутылки с душистым розовым вином и фарфоровые мисочки, наполненные новогодними лакомствами.

На стене висели две картины. На одной был изображен аист и зеленая сосна; на другой – лежащий на банановом листе голый младенец с тремя смешными косичками на бритой голове. Младенец держал в правой руке летучую мышь, левой он прижимал к животу персик. У ног его лежал вскрытый сочный гранат, полный рубиновых зерен. Вверху летел аист.

Вей задумчиво посмотрел на картину. Ему был понятен язык изображенных на ней символов. Летучая мышь означала счастье; персик и аист – долголетие; гранат – многочисленное потомство.

О том же говорила надпись: «Донфу, донжоу, до нань-цзы»:

Больше счастья,

Больше жизни,

Больше сыновей.

Послышалось шуршанье шелка. Вей повернулся к двери. В комнату вошли дети.

Увидев отца, они остановились.

Лю сделал несколько шагов и отвесил три поклона. То же самое проделала Фей. Оба вместе сказали:

– Гунь-хэ, синь-си…^[21]

Сложивши руки на груди, Вей ответил:

– Синь-сянь, синь-си…^[22]

Приняв поздравления, Вей подошел к столику, на котором помещался складень с тремя прикрепленными к нему дощечками, расписанными тушью, киноварью и золотом. Дощечки указывали места: богу неба и земли, богу богатства и предкам.

Вей взял пучок курительных палочек, зажег их и воткнул в золу, насыпанную в бронзовую вазу. По бокам он поставил две красных восковых свечи.

Девять раз низко склонилась серебристая голова, сопутствуемая двумя черными.

После этого все направились в комнату предков. Фей не вытерпела и ущипнула брата за руку.

Лю укоризненно покачал головой.

Фей скорчила страдальческую гримасу и покорно закрыла глаза. Открыв их, она вздрогнула.

Со стены на нее строго глядела целая толпа стариков и старух.

Это были предки. Их нужно было приветствовать девятью поклонами и, почтительно посмотрев на каждого, посвятить несколько минут безмолвной беседе.

Фей облегченно вздохнула, когда церемония кончилась, и с радостью показала спину своим прабабушкам.

За столом ее ждали новые мученья.

Новогодние пельмени, начиненные смесью моркови, петрушки и имбиря, с трудом проходили в горло. Пшеничные лепешки, жаренные на кунжутном масле, вызывали спазмы.

Она старалась есть как можно меньше. Ее желудок, привыкший к европейской пище, грозил устроить национальным кушаньям стремительную обструкцию.

Душистое приторно-сладкое вино напоминало разбавленное розовое масло. С каким бы наслаждением Фей выпила рюмку чистого вермута!

Праздничный обед протекал в торжественном молчании.

Изредка Вей обращался к сыну с вопросами, какие стихи из Ши Цзин ^[23] поразили его, обратил ли он внимание на красоты «Сяо-Я и Да-Я»^[24].

Фей назвала про себя эту беседу разговором с предками.

В комнате, наполненной дымом курительных палочек, она чувствовала себя, как в скучном театре. На сцене возился один и тот же старый актер: это был отец.

Всецело поглощенный самим собой, он не обращал внимания на зрителей, особенно на Фей, которую он не удостоил ни единым словом.

Некоторое облегчение внес чай. Его благородный тонкий аромат возместил Фей испытанные страдания. Она с удовольствием смыла оставшийся во рту противный вкус новогодних блюд.

Но это еще было не все.

– Оценили ли вы по достоинству мои подарки? – поинтересовался Вей.

– Несколько ничтожных часов недостаточно для оценки того, чему мало посвятить целую жизнь, – искусно вывернулся Лю.

Опустив голову, Фей молчала.

– Я не подарил тебе драгоценностей, – обратился к ней отец, – потому что нет ничего драгоценнее мудрости. Мудрость женщины – послушание. Читай внимательно великие книги, и жизнь твоя будет совершенной. Как жаль, что с тобой нет твоей почтенной матери. С ее помощью ты скорее постигла бы искусство прясть коноплю, сучить шелковые нитки, ткать ленты и вить шнурки. Твоя мать в совершенстве обращалась со священными предметами и расставляла дароприношения. «Какое счастье, что ее нет в живых», – подумала Фей.

– Теперь, – продолжал Вей, – нравы испортились. Женщины не сидят более на своей половине. В «Запрещениях для женщин» я отметил тушью «правила чистоты». Там сказано: «Пусть мужчина и женщина не передают друг другу ничего из рук в руки иначе, как во время траурных церемоний. Если же мужчине необходимо передать что-нибудь женщине, пусть воспользуется корзинкой». Почаще раздумывай над этими правилами – в них заложена основа женского поведения.

Душа Фей разрывалась от возмущения, но пристальный взгляд брата заставлял ее хранить спокойствие.

– Теперь я пойду, – сказал Вей, поднимаясь с кресла. – Завтра я покидаю вас. Я отправляюсь в Нанкин к моему другу Чан-Шу. Мы будем передавать цветение персиков на струнах лютни. Надеюсь, вы достойно закончите праздник, и ты, сын мой, не забудешь зажигать курительные палочки перед таблицами предков.

Фей потащила брата к себе.

– Я думала, что я умру! «Правила чистоты»! Прясть коноплю и вить шнурки, ждать пока мужчина «найдет корзинку»!..

Она завела граммофон.

Радостное ржанье джаз-банда прокатилось по комнате. Обняв брата за талию, Фей начала откалывать замысловатый «black bottom»^[25].

– Вот мое обращение со священными предметами! Вот как я расставляю дароприношения! – кричала она, сотрясаемая фокстротным током.

Лю беспомощно топтался под музыку.

– Мы должны вознаградить себя, – продолжала Фей, дергая брата во все стороны. – Я позвоню Курцу – он остановился в «Астор-Хаус». Пусть захватит Агату и приезжает к нам. Мы устроим маленький пикник на четыре персоны.

– Пусть раньше уедет отец, – возразил Лю. – И потом, мисс Гаррисон, наверное, не захочет приехать… у нее дела…

Фей сорвала телефонную трубку.

– Еще как захочет! Ты бы посмотрел, что мы с ней вытворяли на Монмартре. Запомни раз навсегда, если у мужчин «business before pleasure» то у нас, женщин – «pleasure before business»!..^[26]

XIX

«Дорогие родители, – писал взволнованный Курц, – мое путешествие – сказка, с каждым днем все более волшебная. На пароходе я познакомился с наследницей Конфуция, т. е., собственно, не наследницей, а как вам объяснить… Одним словом, ее папа – семьдесят третий потомок китайского святого. Все восхищаются китайской вазой, стоящей у нас в гостиной, ну, так фрейлен Фей лучше этой вазы в сто раз.

Она чудно танцует и так изумительно говорит по-французски, как будто ее вскормил молоком Анатоль Франс.

Молодость мешает фрейлен Фей относиться с уважением к родной культуре, но я уверен, с годами она научится ценить бессмертную китайскую древность.

Вчера я сошел на берег реки Вампу. Я в Шанхае. Незабываемый день!

Шанхайский асфальт не уступает берлинскому. Отели даже шикарней и гораздо дороже. Я взял самый дорогой „set of rooms“^[27], в котором останавливаются первоклассные европейцы.

Красота начинается у дверей отеля. Главная улица декорирована флагами. На каждом доме красные и золотые паруса. Ветер играет парусами; дома – вот-вот поплывут… Мне вообще повезло. Я попал в Китай в разгар Нового года – настоящего китайского Нового года, который – сплошная музыка и фейерверк. У меня впечатление – будто на мою голову поставили барабан, а в уши воткнули флейту. Ночью я вскакивал. Мне казалось, что моя кровать стоит на эстраде джаз-банда.

Я в Китае, в Китае! Я занимаю те самые комнаты, в которых останавливалась вдова президента Рузвельта (можете похвастаться перед знакомыми). Я купил много редкостей».

Курц взял новый лист бумаги, но телефонный звонок помешал дальнейшим излияниям.

Звонила Фей, приглашая приехать с Агатой.

– У вас гости? – ревниво спросил Курц, услышав в трубку знакомые звуки негритянской мелодии и невольно подтанцовывая.

– Да нет же! У нас только что кончился новогодний обед.

– Ах, как это интересно! Расскажите, умоляю вас!

– Когда приедете – расскажу. Обязательно предупредите Агату. Я звонила ей – ее нет дома. Машина приедет к восьми…

Курц снова сел за письмо.

Перо заспешило, цепляясь за бумагу.

«Сейчас звонила фрейлен Фей. У них только что кончился новогодний обед. Она пригласила к себе. Я попаду в китайский аристократический дом. Я увижу „князя, продолжающего род святого“. Разве это не сказка! Как я жалею, что я не Шиллер… или хотя бы Стефан Цвейг. Какую книгу я бы написал! Обнимаю вас и целую.

Ваш любящий сын Отто».

Курц вложил письмо в конверт и позвонил. Вошел бой.

– Отправьте письмо и узнайте, дома ли номер двести пятый.

Курца распирало от полноты чувств, ему необходимо было разрядиться.

Он вспомнил Спарка и заглянул в газету.

В списке прибывших на «Президенте Монро» значилось: «Никлас Спарк» – «Ногеі Piazza». Курц позвонил.

– Милый Спарк, это я – Курц! Как вы поживаете?

– До вашего звонка – превосходно.

– Неужели вы еще никуда не выходили? Я успел объехать весь город. Мне кажется, я все еще сплю…

– К сожалению, вы уже проснулись. Разговаривать по телефону не под силу даже лунатикам.

– Что вы собираетесь делать сегодня? Мы с мисс Гаррисон приглашены к Фей.

– Воображаю, какие цветы вы ей послали?! Трубка дернулась в дрогнувших пальцах Курца.

– О, – простонал он. – Где у меня голова? Ведь я совсем забыл о цветах. Видели ли вы когда-нибудь подобного идиота!

Спарк деликатно молчал.

– Вы – мой спаситель, – крикнул Курц. – Если бы не вы… Впрочем, я позвоню вам потом… Бегу… бегу…

Он бросил трубку и схватил шляпу.

В турникете Курц столкнулся с Агатой. Он сделал лишний круг и крикнул:

– Ждите меня. Я сейчас!

Удивленная Агата повернула голову, но стеклянная лопасть вымела Курца на улицу.

На улице Курц вспомнил, что он не в Берлине. Он не знал ни одного цветочного магазина.

Посреди улицы стоял похожий на факира полицейский-индус в красном тюрбане.

– Где я могу купить цветы? – спросил его Отто, приподнимая шляпу.

– Есть магазин за углом, – показывая палкой направление, сказал индус, – но я думаю, он закрыт.

Поблагодарив, Отто завернул за угол.

Цветочный магазин был действительно закрыт.

В окнах было много цветов, но дверь была заперта.

Огорченный Отто вернулся в отель и поведал о своей неудаче портье.

– Напрасно вы не обратились ко мне, я могу достать сколько угодно цветов.

– Отправьте на сто долларов роз по этому адресу, – попросил обрадованный Курц, надписывая на карточке адрес Фей.

* * *

Стол Агаты был завален книгами и бумагами. Открытые страницы пестрели цифрами. Среди желто-серых справочников и папок единственным исключением был изящный томик в переплете из фиолетовой замши с золотой виньеткой, изображающей шута, играющего на старомодном банджо.

На переплете стояло: «Shakespear's Comedy of Twelft night or what you will»^[28].

Эта пахнущая фиалками, местами очень сентиментальная фантазия играла роль сигнальной ракеты. Она напоминала увлекавшейся цифрами Агате, что «Youth's a stuff will not endure»^[29] и что у нее, кроме обязанностей, есть еще и капризы.

Агата была англичанкой послевоенной формации.

Библию, помогавшую ее матери грешить с легким сердцем, она считала пережитком.

Чековая книжка, маленькая и портативная, заменяла ей Библию.

Жизнью управляли цифры.

Поэтому вместо того, чтобы изучать эстетические теории Рескина, Агата поступила в лондонский Экономический институт.

Ее мать, миссис Ральф Гаррисон, ужасали прозаические наклонности дочери. Миссис Гаррисон была пламенной почитательницей Вордсворта, в честь которого она, вероятно, и наставляла рога своему старому мужу с помощью молодого конюха на берегу одного из озер, воспетых этим несравненным поэтом.

Агата явилась плодом своеобразного увлечения «озерной» поэзией, и в ее жилах текла веселая кровь веснущатого Пата О'Брайна, сопровождавшего миссис Гаррисон в ее прогулках.

От матери к Агате перешел талант маскировки бунтующих чувств. От папаши-берейтора – обилие этих чувств, нередко грозивших сорвать пуританскую маску.

Связи «папа де-юре», мистера Ральфа Гаррисона, дали Агате возможность сделаться экономическим консультантом Международного бюро труда при Лиге Наций.

Агата искусно модулировала свои настроения, желания и потребности. У нее хватало времени на занятие спортом, на работу в библиотеке, на посещение KitKat club^[30], на игру в бридж и еще на тысячу разных разностей.

Она не отказывалась и от любовных приключений. Легенда об аисте была разоблачена ею в двенадцатилетнем возрасте, а в девятнадцать лет она знала все ухищрения интимной гигиены. Как и все ее поколение, она не чувствовала никакого уважения к философам, заменив их туманные и сомнительные истины гениально-простой аксиомой «brains are really everything»^[31].

Когда Курц постучался, Агата все еще возилась с бумагами.

– Я вам разрешаю войти с одним условием: вы будете молчать, пока я не кончу своей работы.

– Надеюсь, я обречен на минуты? – спросил Курц.

– Ваша болтовня может превратить минуты в часы, – не отрываясь от бумаг, сказала Агата.

Курц обиженно замолчал. Он охотно пошел бы к себе, если бы не боялся, что Агата, кончив работу, уйдет куда-нибудь, и он, упустив ее, навлечет на себя неудовольствие Фей.

Он покорно сидел, уныло глядя, как она перекладывала и сортировала бумаги, делая на них пометки синим карандашом.

От скуки Курц раскрыл первую попавшуюся книжку: «Постановления и пожелания Международной конференции труда, принятые на сессиях в 1919–1923 гг.».

«1923 год… Это уже не модно», – подумал он.

Он перелистал несколько страниц.

«Работа женщин после родов должна производиться в строгом соответствии с медицинскими нормами».

– Фу, какая гадость! – вырвалось у него.

– Бедный Курц! – рассмеялась Агата. – Вам приходится развлекать самого себя… Впрочем, вы сами виноваты. Пришли невовремя и вот наказаны.

– Долго ли вы еще будете меня терзать? – взмолился Курц.

– Кончила, кончила… Теперь я готова слушать ваши излияния. Курц передал приглашение Фей.

– Что ж, я поеду к ней с удовольствием. У нее очень милый брат, – отвечая собственным мыслям, сказала Агата.

Она взглянула на часы.

– В нашем распоряжении два часа – ванна, гимнастика, прическа. Вполне достаточно. Ступайте. Жду вас без четверти восемь.

XX

В платье из серебряной парчи с коралловой розой на левом боку, Агата была похожа на Жанну д'Арк, открыто несшую в бой свое горящее сердце. Парча сияла, как латы. Гладко причесанные волосы лежали золотым шлемом.

Снизу позвонил портье.

– Сударыня, вас ждет машина.

Вошел Курц в смокинге из одних шелковых отворотов.

– Кто бы поверил, что ваша профессия – забота об охране труда! – воскликнул он, помогая Агате надеть манто. – Ваши ноги – решительный протест против ограничения ночного труда.

– Я рассчитываю получить хорошую плату за сверхурочные, – выходя из комнаты, сказала Агата.

В вестибюле их ждал Лю.

– Добрый вечер, – низко наклонил он голову. Агата протянула руку. Рука была без перчатки. Лю почувствовал, как кровь его потеплела.

– Мне кажется, я сделал ошибку, приехав на открытой машине, – сказал он. – Я боюсь, вам будет холодно.

На улице было свежо.

Влажный воздух коснулся лица губами тумана. Агата плотнее запахнула манто.

– Пустяки, я сяду рядом с вами, это меня согреет.

– Путешествие займет не больше пяти минут, – нажимая стартер, сказал Лю.

– Как жаль, – прошептала Агата, и Лю почувствовал ее ногу рядом со своей.

Город вел себя странно.

Река и набережная сторонились автомобиля, как зачумленного. Дома убегали в улицы и прятались друг за друга.

Лю казалось, что колесо руля стало резиновым, а тормозная педаль окаменела. Бензин вдруг запах духами. Стеклянные ширмы впереди автомобиля потеряли прозрачность – в них поселилось лицо, заслонившее мир.

Огненная рука обожгла колено.

– Что с вами? Лю пришел в себя.

– Простите… Мечты сделали меня невежей.

Заглушенный вздох тормоза… Поворот… Арка… машина въехала в сад.

– Какая красота! – заволновался Курц. – Вот где можно нащелкать снимков!

– Господин Курц смотрит на мир с точки зрения видовых открыток, – пояснила Агата.

– Неправда, неправда, – запротестовал Курц.

Они подъехали к белой террасе.

– Как много ступенек, – сказала Агата, опираясь на руку Лю.

Отороченный мехом подол льнул к ногам, как ласковая борзая.

Внимание Курца было поглощено новогодними наклейками. Он с благоговением смотрел на красную бумагу, испачканную типографской краской. Она окрыляла его воображение.

– Живущие в этом доме – не умерли, – пошутила Агата, – а у вас вид человека, разбирающего могильные надписи!

Вестибюль утопал в цветах. Белые розы делали лестницу похожей на катафалк. Фей сидела на мраморных перилах. В черной парче, отделанной оранжевыми перьями, она напоминала траурного фазана.

– Сумасшедший, – набросилась она на Курца. – Как можно посылать столько цветов! Их так много, что они кажутся оскорблением.

Курц начал оправдываться.

– В наказание вы будете весь вечер трясти «shaker». Фей кинулась целовать Агату.

– Как я рада вас видеть! Сегодняшний день был невыносим. Я так много страдала, что яд показался бы мне райским напитком. Кстати, я отыскала пропавший рецепт, и вы сможете насладиться коктейлем «Паради», возвращающим радость жизни.

– Я боюсь, что это слишком детский напиток, – пристально глядя в глаза Лю, сказала Агата.

– Не беспокойтесь! Мой «Паради» достаточно горек, – крикнула Фей, возившаяся у столика с напитками.

Столик напоминал походную аптеку. Хрустальные флаконы с разноцветными жидкостями, щипчики для льда, длинные ложечки деловито толпились вокруг алюминиевых мешалок. Тут же стояла ваза со льдом и тарелка, наполненная лимонной цедрой.

Фей, отмеряя порции стаканчиками, наполняла мешалки. Она делала это с быстротой провизора, набившего руку на приготовлении лекарств. Некоторые жидкости она лила на глаз. Потом она бросила несколько кусочков льда и завинтила крышку. «Shaker» загрохотал, сотрясаемый старательным Курцем.

Лю с Агатой сидели на диване.

Агата рассматривала Лю внимательно и не стесняясь, как лошадь, которую ей предлагали купить.

«Он, по-видимому, хорошо вымыт, – думала она, – умеет молчать (качество, особенно ценимое Агатой). У него прекрасные зубы… А самое главное – он будет повиноваться…»

Резким движением она положила ногу на ногу. Красный каблук мелькнул окровавленной шпорой.

– Чем вы теперь увлекаетесь? – играя носком туфли, спросила Агата.

– Ах, он увлечен разной чепухой, – вмешалась Фей. – Представьте, он до сих пор еще не научился танцовать!

– Сестра считает меня величайшим преступником, – смущенно улыбнулся Лю.

– Ваша сестра чересчур строга. Я бы назвала это простым воровством.

На лице Лю появилось недоумение.

– Не танцующий фокстрота обкрадывает себя и тех, кому он приятен. Это трудно объяснить. Это надо почувствовать.

– Я уже пробовал танцевать и уверяю вас: я не испытал ни малейшего удовольствия.

– Это подтверждает мои слова… фокстрот, подобно бактериям, нуждается в благоприятных условиях. Он благоденствует только при соответствующей температуре. Хотите, я помогу вам раскрыть его тайну?

– Сначала выпейте, – воскликнула Фей, – это придаст вам находчивости.

Длинные рюмки, наполненные зеленоватой смесью, потянулись к губам.

– Название оправдано, – сказала Агата, – мне кажется, я гуляю под райскими деревьями.

– Остается только предложить Адаму запрещенный плод, – захохотал Курц.

– Ваши остроты напоминают граммофон, – бросила Агата, – с той существенной разницей, что под них нельзя танцевать. Потрудитесь найти что-нибудь в медленном темпе. Этот темп незаменим для начала.

Курц начал рыться в граммофонных пластинках.

– Хотите «Бок о бок»? Поют Хайлин Стэнли и Джонни Мэрвин.

– Сойдет, – кивнула Агата. Курц пустил граммофон.

Сонное бормотанье банджо заблуждало по комнате. Мужской голос запел негритянский псалом, звучавший торжественной страстью. Это была любовная молитва. Черная девушка, которой пел мужчина, отвечала ему. Ее голос был нежен и чист.

– Держите меня удобнее, – сказала Агата, положив руку на плечо Лю. – Вы должны прислушиваться к моему телу. Я вас поведу.

Они медленно пошли, глядя в глаза друг другу. Пальцы Агаты обращались с шеей, как с грифом скрипки. Тело Лю послушно вибрировало.

Слова Фей сбылись… Девушка с шелковыми ногами, прижавшись, смотрела ему в глаза. Мерно гудел негритянский псалом. Эхо коктейля замирало во рту.

– Для начала прекрасно, – ободряла Агата. – У вас очень внимательное тело…

Девушка и ее возлюбленный продолжали в граммофоне свое объяснение.

– Мы не знаем, что будет завтра, – задумчиво пел мужчина.

– Может быть, несчастье и печаль, – подхватывала девушка.

– Но мы будем идти вдвоем, – клялся мужчина.

– Не переставая петь, – добавляла девушка.

– Бок о бок! – торжественно заканчивали они вместе.

– Браво, Агата, – хлопала в ладоши Фей. – Вы делаете из него человека!

Лю чувствовал себя побежденным.

Пальцы Агаты, пройдя сквозь шею, добрались до сердца, покорили его нежным прикосновением, и сердце, подобно ногам, готово было идти, куда его поведут.

XXI

– Хорошо мы удирали от полиции! Помнишь, Чен? – задорно улыбаясь, сказал Юн.

– Мне после этого приходилось не раз бегать, – спокойно ответил Чен. – Полицейские все равно, как блохи. Везде прыгают.

Юн хлопнул приятеля по плечу.

– Ты отчаянный парень, Чен! Когда ты несешь в корзине литературу, у тебя более беспечное лицо, чем у продавца пельменей.

– А какая разница?.. Он разносит пельмени, я разношу революцию. Мы оба разносчики. Мое ремесло опасное, но это не значит, что я должен дрожать, как рисовый студень.

Чен, неторопливо захватывая палочками рис, ловко засовывал его в рот.

– Теперешняя забастовка – пустяк. Шанхайская полиция почти не мешает. Вот, когда иностранцы возьмутся за дело – тогда береги голову.

Чен аккуратно вытер палочки и положил их на опрокинутую чашку.

– Я помню работу иностранных консулов в Ханькоу. Вечером они устроили совещание, а наутро У Пей-Фу расстрелял больше ста человек. Это у них называется «защита иностранных интересов».

– И все-таки им не удалось похоронить революцию, – перебил Юн.

– Для этого им пришлось бы уложить в могилу весь Китай! Они чувствуют, что их жизнь приходит к концу, и потому лишают жизни других. Но они выпустили из виду главное: их здесь триста тысяч, нас – четыреста миллионов.

– Как жаль, что у нас нет пушек! – вздохнул Юн.

– Не беспокойся, они у нас будут. У нас есть большее, чем пушки – вера в свое будущее, тогда как у наших врагов – только страх перед ним. Я пять лет сею революцию и могу смело сказать: ничто не может сравниться с ней в урожае.

Чен допил чай.

– Спасибо, Юн… Теперь я пойду.

– Ты можешь переночевать здесь… Это избавит тебя от лишней встречи с полицией.

– За ночь полиция не станет другой. Чтобы избавиться от нее, я должен заснуть навсегда. Кроме того, мне нужно обойти еще много фанз.

– Ну, иди, – сказал Юн, – а я займусь печатанием. Завтра ты придешь?

Чен кивнул головой.

– А как поживает молодой Кун? Все еще мечтает переделать мир при помощи стихов?

– Я его почти не вижу. С тех пор, как приехала его сестра, мы с ним перестали встречаться.

– Два класса – две дороги.

– Ты пристрастен. Лю – не плохой.

– Не спорю. Я только говорю: он – не наш.

– Неправда! – заволновался Юн. – Я его знаю так же хорошо, как себя. Он не виноват, что его отец бывший мандарин…

– …а теперь фабрикант.

– Лю не имеет никакого отношения к фабрике. Он мне клялся, что у него с отцом ничего общего. Он – искренний революционер. Его взгляды страдают расплывчатостью, но он подтянется… Он не виноват, что у него поэтическая натура.

Чен свистнул.

– Поэтическая натура! У Пей-Фу – тоже поэт. Он воспевает цветы и тишину, любит жену и очень ласков к детям. И эта поэтическая натура приказывает стрелять в рабочих. Рубит голову всякому, кто думает не так, как он. Сжигает целые кварталы.

– Неудачный пример. Разве мало революционеров не рабочих?

– За них говорят их дела.

– Неизвестно, какие дела будут у Лю. Не можем же мы отказываться от всех, кто не живет, как мы.

– Я знаю одно: Лю сидит и пишет стихи, а мы бегаем от полиции. Чен ушел. Юн вернулся в оранжерею.

Длинная вереница комнат, одетых в стекло, дышала искусственным зноем.

Юн спустился вниз, в небольшую землянку, загроможденную столами.

Это была лаборатория его отца, в которой старый садовник проделывал свои замечательные опыты.

Бутылки, горшки, тарелки, вазы содержали всевозможные лекарства и притирания, необходимые для капризной и избалованной земли.

Здесь были эликсиры из бычьей крови, пудра из молотых костей, паста из отборного навоза – все, что восстанавливает, укрепляет, холит, придает блеск.

Этот первоклассный институт красоты расходовал весь свой богатый опыт на обслуживание оранжереи, цветы которой никогда не покидали отведенного им места. Они были обречены от рождения. Их даже не брали в дом. Так приказал старый Вей, построивший эту оранжерею в память умершей жены.

Старый Яо занимался служением смерти. Он холил и украшал склеп.

Единственным оправданием цветочного морга являлась маленькая типография, перенесенная сюда Ченом. Она готовила удобрения для человеческих душ.

Сын садовника был счастливее отца. Он работал для жизни.

Юн положил на стол доску с рельсами. Поставил на нее заключенный в раму готовый набор. Поправил деревянным молотком буквы. Накатал краску. Приладил бумагу. Навалившись на ручки, двинул небольшой вал.

Оттиск получился ясный и четкий. Юн проверил текст и принялся за работу.

* * *

Бертон жаловался Ворду:

– Не люблю австралийцев… Удивительно дурно воспитанный народ.

– Что вас заставило вспомнить об этом?

– Визит сиднейского журналиста, сидевшего у меня до вас. Он вел себя так, как будто мы с ним родились от одной лошади.

– Зачем он приехал?

– Его газета поручила ему посмотреть, что делается в Китае.

– Послушайте, а нельзя ли его использовать для нашей Лиги?

– У меня нет охоты лишний раз его видеть. Да и на что он вам нужен? Писак у нас и без того достаточно.

– Его можно представить, как гостя из Австралии. Это будет эффектной демонстрацией популярности наших идей.

– Вряд ли защита цивилизации его интересует. Впрочем, может быть, вам удастся с ним сговориться. Его зовут – Спарк. Он живет в «Plazza».

Название отеля заставило Ворда вспомнить о своих неприятностях.

– Последнее время мне решительно не везет, – сказал он. – У меня двойное несчастье: я лишился способной любовницы и потерял изумительного агента…

Бертон раскрыл глаза.

– Да, да, и все это внезапно, как паралич… Китти влюбилась в мертвеца и возненавидела всех живых, а Веспа вдруг потянуло путешествовать. Оба на днях уезжают.

– Убейте меня, если я что-нибудь в этом понимаю! – воскликнул Бертон. – Китти покидает Шанхай! Это – ненормально! Игорные дома без Веспы?! Сумасшедший бред!

– Приходится принять этот бред. Он существует, как вы, как я, как дом, в котором мы сейчас находимся.