Текст книги "Нанкин-род"

Автор книги: Сергей Алымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Публика заняла места задолго до звонка.

Арбитр взошел на помост торжественной поступью герольда. – Сейчас, – протрубил он, поворачиваясь во все стороны, – Эдди Кинг и Сю покажут свое искусство.

Из двух разных дверей вышли чемпионы. Гром аплодисментов встретил Кинга.

Все хорошо знали этого самоуверенного баловня ринга, не получившего в Шанхае ни одного поражения. Он стоял, спокойный и надменный, восхищая формами тренированного тела. Чуть заметным наклоном головы он укрощал незатихавшую бурю.

Но, аплодируя Кингу, зрители жадно разглядывали Сю. Их интересовал загадочный китаец, о чьих успехах кричала американская пресса. Он одержал несколько крупных побед в Сан-Франциско, и его встреча с Кингом сулила много неожиданностей.

Он был ниже и тоньше англичанина. Его тело, похожее на старое дерево, натертое воском, казалось более жестким.

Сю поражал своим необыкновенным спокойствием. Он напоминал юношу, задумавшегося на берегу реки в лунную ночь.

Арбитр объявил начало.

Противников разделяло некоторое расстояние.

Кинг зорко смотрел вперед. Глаза Сю казались закрытыми.

Кинг не хотел первым начинать схватку. Он и так пошел на уступку, согласившись драться с желтой собакой. Правда, этого китайца признавала Америка, но он был все-таки китаец, а американские восторги не стоили многого.

Кинг ждал нападения.

Сю сохранял мечтательную позу. Кинг обозлился:

«Ага, не решаешься начать атаку?! Хорошо же, я окажу тебе честь первой зуботычиной…»

Кинг выпрямился, как освобожденная пружина. Резкое движение плеча выбросило левую руку вперед; кожаная бомба полетела в лицо Сю.

Сю, откинувшись вправо, левым кулаком подбросил вверх руку Кинга. Правые кулаки противников столкнулись на перекрестке.

Зал встретил неудачу Кинга тревожным ропотом.

Кинг пустил в ход несколько запутанных комбинаций, но они не озадачили Сю.

Первый раунд не открыл Кингу слабостей противника. Он выяснил только, что Сю предпочитает бой вплотную бою на дистанции. Кинг решил доконать противника длинным ударом.

Ассистенты старательно растирали Кинга, положившего руки на веревки. Сю сидел прямо, как Будда, свесивший ноги с трона. Тело его, сохранившее сухость, не нуждалось в полотенце. Ладони массажистов скользили, словно по дереву.

Толпа дала волю своим чувствам.

Ее симпатии были на стороне Кинга.

Кинг был идеалом этих упитанных дельцов, шумных матросов, кокоток и контрабандистов. Его удары отдавались сладкой музыкой в их сердцах. Ему одному желали они победы.

Сю должен был сопутствовать триумфу – он служил мишенью для ударов и давал Кингу возможность блеснуть прославленной техникой. Кинг вел атаку. Сю только защищался.

– Кончай с ним скорей, Кинг!

– Не давай ему бегать…

После четырех раундов безуспешной атаки Кинг забеспокоился. Китаец оказался серьезным противником. Несколько быстрых ответных ударов заставили Кинга забыть о цвете его кожи. Начался пятый раунд.

Кулаки Кинга замелькали, как поршни пущенного мотора. Кинг хотел во что бы то ни стало сорвать Сю с места, оттеснить в угол, где ему легче было покончить с ним.

Сю принимал удары с удивительной легкостью. Кинг начал выходить из себя. Он наседал всем своим весом. Сю отступил на несколько шагов назад.

Кинг торжествовал.

Он бил двойными ударами, усиливая их перекачками. Сю отнесло вихрем почти к самой веревке.

И вдруг Сю сделал остановку. Левая рука его, мелькнув молнией, ударила Кинга в открытый живот. Удар, угодивший в солнечное сплетение, оглушил Кинга. Не давая ему опомниться, Сю нанес один за другим четыре страшных коротких удара. Кинг повалился на помост.

Все это произошло в одну секунду.

Публика была оглушена не менее Кинга. Зал охнул из конца в конец, и, когда Кинг падал, можно было подумать, что вместе с ним валится весь зал.

Грохот сменила странная тишина.

Онемевшие зрители всматривались в чудо. Оно было бесспорно. На помосте лежал Кинг. Над ним стоял спокойный, невозмутимый Сю.

Находившиеся среди публики китайцы устроили робкую овацию.

Зал продолжал хранить молчание. Расовая обида заглушила спортивный восторг. Китаец победил европейца – это переживалось, как оскорбление.

Уже давно отсчитал секунды звонок. Растерявшийся арбитр догадался, наконец, подойти к Сю.

Волновались китайцы. И все же публика не замечала победы – вернее, она не хотела ее признать.

Сю набросил на плечи халат. Молчание толпы его не удивляло. Там, в далекой Америке, белые люди аплодировали каждой его победе, потому что он был их гость. Сегодня дело обстояло иначе. Он побил гостя у себя дома. Он понимал, что это не могло понравиться остальным гостям.

Сю не испытывал радости, тем более – злорадства.

Он получил только профессиональное удовлетворение. Недаром он происходил из рода кантонских вышивальщиков, чьи шали считались лучшими среди лучших. Пальцы его предков не ошибались. И его руки, переменившие тонкую иглу на кожаные перчатки, обладали фамильной непогрешимостью.

XXV

Спарк просматривал газеты. Обычно они состояли из биржевых котировок, телеграмм о результатах теннисного матча, советов, как выводить пятна, и обывательских писем с проклятьями по адресу большевиков. Сегодня – целые столбцы были посвящены описанию сенсационной схватки в «Карлтоне».

«Случайность одержанной противником г. Кинга победы не подлежит сомнению, – писал какой-то необузданный патриот. – Английский чемпион в реваншной схватке легко восстановит свое первенство, что совершенно необходимо для хорошего настроения английских граждан, испорченного неожиданным поражением г. Кинга.

Мы надеемся, что на этот раз г. Кинг не забудет, что он сын великой нации, удерживающей трехсотлетнее мировое первенство, и своими кулаками достойно поддержит ее славу».

Далее следовали прозрачные намеки на некрасивое поведение американцев, участвующих во всякой авантюре, направленной против британского влияния в Китае.

«И эти чудаки думают, что они делают здесь большую политику!..» – Спарк отшвырнул газеты.

В комнату вошел Курц. Он был в сиреневых шароварах, заправленных в пестрые чулки, и яркой фуфайке.

– Я пришел к вам с исключительным предложением, – затараторил он, – как журналист, вы должны заинтересоваться.

– Выкладывайте, – кратко ответил Спарк.

– Речь идет о путешествии к истокам Голубой реки, в «Горы верхних небес», которые прошел Марко Поло в тринадцатом веке!

– Вам надо как можно скорее собираться домой, – сказал Спарк, – иначе вашим родителям придется разыскивать вас на небесах.

– Неужели вы отказываетесь от поездки?.. Я вас не понимаю! Интересуясь Китаем, вы обязаны заглянуть в его глубины.

– Китайские глубины давно переместились. Изучать Китай надо в Шанхае… Отсюда берут начало действительные истоки…

Курц не соглашался.

– Вы страшно любите все упрощать. Всюду вы видите одно и то же. А между тем, мир так разнообразен, так богат красками, так неисчерпаем.

– Ерунда! – отчеканил Спарк.

– Совсем не ерунда! – воскликнул Курц. – Увидеть женщин с зубами, выкрашенными черным лаком, из племени, происходящего от собаки, – это чего-нибудь да стоит!

– Испорченные зубы встречаются на каждом шагу, а что касается собачьих племен, то ими населена большая половина современной Европы.

– И все-таки вы меня не переубедите, – упрямо заявил Курц. – С Китаем надо знакомиться в местах, сохранивших первобытную свежесть.

– Этой первобытности и здесь достаточно! Загляните в китайские кварталы – вы сразу перенесетесь в тринадцатый век.

Курц встал.

– Я уезжаю завтра утром… Прощайте.

Спарк обменялся с ним молчаливым рукопожатием. Курц ушел.

«В сущности говоря, – подумал Спарк, – этот мальчик – жертва моды. Европе скучно без идеалов, и вот она культивирует китайскую старину и негритянскую музыку. „Свет с Востока“… Это не что иное, как философский фокстрот. Изречения Конфуция – своеобразные синкопы, щекочущие европейский ум непривычной экзотикой».

Спарк решил навестить Веспу.

Выйдя в коридор, он постучал в соседнюю дверь.

– Войдите! – донеслось изнутри.

В комнате Веспы царил хаос. Дверцы шкафов были открыты. На полу стояли чемоданы. Веспа укладывался.

– Готовлюсь к отплытию, – встретил он Спарка. – Никогда в жизни не завязывал чемодан с таким удовольствием.

За дверью послышалось царапанье. В комнату вбежала белая лайка. Следом за ней показался раскрасневшийся, счастливый Дальтон.

– Она согласна, и я еду, – еще на пороге объявил он. – Она согласна… она согласна…

Он завертелся по комнате вместе с лайкой.

– Что с ним? – спросил Спарк.

– Не обращайте на него внимания, – успокоил Веспа. – Это – сумасшедший влюбленный. Он счастлив, что ему разрешили поджариваться возле предмета его любви.

– Она сказала: «Я готова вас полюбить за то, что вы хотите покинуть этот город…» – захлебывался Дальтон. – Я так несся по Банду, что полицейские не успевали прочесть мой номер. Она сказала: «Я готова вас полюбить». Вы знаете, я могу вылететь из этого окна! У меня за спиной крылья!

– Вылететь вы можете, но только тогда мы поедем без вас, – сказал Веспа. – Нам даже не удастся проводить вас в больницу или на кладбище…

– Не сердитесь на меня – я говорю глупости, – начал извиняться Дальтон.

– Вы бы лучше привели в порядок свои дела. Мы уходим сегодня после полуночи. В три часа вы должны вместе с Китти быть на берегу.

Она вам сказала?!

– Да, мы условились. Вы правы, я совершенно забыл, что мне еще нужно устроить свои дела.

– Помните, в три часа возле Вузунг-отеля, – напомнил Веспа.

* * *

К вечеру с реки поднялся туман. Он разливался по улицам, подступал к домам, обволакивал кварталы, разъедая город тяжелым кислотным газом.

Стены, углы, колонны ветшали, крошились, таяли, превращаясь в муть, в чад, в непроходимую, непроезжую мглу.

Вода, земля, небо текли дымовой завесой, и там, где катились огненные яблоки – автомобильные фонари – была земля.

Веспа ехал на рикше.

Воздух был взболтан, и, казалось, рикша стоит на месте, а бегут обломки домов, оторванные ветки деревьев.

Туман сравнял город. Улицы сеттльмента обнищали, как китайские переулки. Шанхай тянулся маревом.

Глухо, будто из-под земли, пролаяли собаки, обнаруживая Нантао.

Несколько раз рикша оступался. Вот он, замедлив шаг, пошел в гору. Начинался берег… Наконец, он опустил оглобли.

Вокруг маячили призрачные силуэты построек. В таком тумане с трудом можно было узнать собственный дом… Но запахи, запахи! По ним Веспа безошибочно определил – он во дворе гостиницы «Ста тысяч благоуханий».

Рикша протяжно крикнул в темноту.

Темнота ответила несколькими голосами. Показались огни фонарей, выраставшие с каждым шагом. Веспа пошел навстречу.

– Хорошая ночь.

Круглое лицо Тун-Фа выплыло мутной луной.

– Лодки готовы? – спросил Веспа.

– Все готово, – ответил Тун-Фа. – А деньги?

– Деньги тоже готовы. Они на пароходе. Кончишь работу – получишь. Сколько приготовил?

– Тысячу человек.

– Все здоровы?

– Все.

– Смотри! Я проверю. За каждого больного скину двадцать долларов. Где они?

– Все здесь.

– Пускай по одному. Считать будем на пароходе.

Сильный луч света золотым конусом раздвинул муть. Веспа держал в руке электрический фонарь.

Двор ожил. Из тумана начали появляться люди. Они шли сплошной массой. Фонарь освещал лица, тела оставались в темноте.

– Гони скорей, – крикнул Веспа.

Тун-Фа отдал приказание. Головы посыпались, как тыквы, пущенные с горы.

Веспа внимательно осматривал мелькавший живой груз.

Тун-Фа хорошо выполнил заказ. Все кули были молодые и крепкие.

Когда последний кули исчез за воротами, Тун-Фа шепнул:

– Очень хитрый народ, насилу уговорил. Дальше Сингапура они не хотят.

– Ты только помоги посадить в трюм. Документы сделаны?

Тун-Фа протянул лист с печатями.

– Хорошо, – сказал Веспа, просмотрев бумаги. Они пошли к реке.

Грузные джонки поскрипывали у берега. Два буксирных катера ждали сигнала.

Веспа с Тун-Фа, спустившись к воде, сели в ближайший катер.

– Трогай, – сказал Тун-Фа.

Застучали моторы. Взрезали воду проснувшиеся винты. Дрогнули и натянулись тросы. Джонки качнулись и медленно поплыли за катерами, уткнувшись носом в туман.

XXVI

Саизец доставил Ворду записку, ключ и автомобиль.

«Твое возвращаю тебе…» Китти, вероятно, писала одетая: буквы кривились, нервничая, словно им тоже было некогда, а последние и совсем едва были заметны; на них уже не хватило ни терпенья, ни карандаша.

Саизец с опущенными до пола руками стоял у дверей.

«Ключ, – думал Ворд, вертя в руках маленькую полоску стали. – Ключ от покинутого, опустевшего дома…» Пальцам стало холодно. Ворд положил ключ на курительный столик.

Китти поступила, как крестьянская девушка, которую насильно сделали королевой. Улучив минуту, она бросила дворец и ушла в поля, не взяв ничего, кроме старого платья.

«Что ж, может быть, так лучше, – подумал Ворд. – Ни дом, ни автомобиль не останутся долго без хозяйки».

Он невольно вспомнил вчерашнюю встречу с Айей Борг – любовницей итальянского консула, только что вернувшейся из Европы.

Рыжая непоседа дала ему понять, что она с удовольствием переменит надоевшие итальянские макароны на английский ростбиф.

А Агата? Ведь он сразу почувствовал неопровержимую женщину в этой притворщице, несомненно, более интересной, чем Китти.

Но не женщины и выбор любовницы занимали сейчас Ворда.

Обращение Лондона за помощью к шанхайской колонии – вот что волновало его. Открывалось новое поле деятельности, создавалась новая политическая рулетка, колесо которой сулило соблазнительный выигрыш.

Честолюбивые замыслы овладели Вордом.

Положение премьера контрабандистов и чемпиона мошенников больше не удовлетворяло его. Ему мерещилась головокружительная карьера в масштабе эпохи.

Люди, поднявшиеся до вершин международной мощи, подхлестывали его своими успехами.

Василий Захаров, безвестный грек, в несколько лет ставший влиятельным банкиром, получивший от английского правительства титул «сэра», от Оксфордского университета – звание доктора, от Франции – орден Почетного легиона…

Лорд Берстед, до 1921 года называвшийся просто Самуэлем Маркусом, разбогатевший на торговле рисом во время голода в Индии и, в благодарность за особо важные услуги, оказанные британскому флоту, произведенный в лорды…

Канадский выходец Айткин, также сумевший заработать ловкостью и увертками имя лорда Бивербрука…

Все эти герои захватывающих авантюр возбуждающе действовали на воображение Ворда.

Как знать, какими милостями будет отмечена его работа по искоренению большевиков в Китае! Разве можно предугадать, во что выльются намеченные планы? Ведь Лига только начало…

Ворд считал себя созданным для большой игры.

Снабжать оружием хунхузов и продавать кокаин – это дело простых торговцев! Политика – вот спорт, которому он должен отдаться целиком!

Ворд начал подсчитывать данные.

Он решителен, смел, энергичен; он популярен, но не настолько, чтобы эта популярность вредила его деловой репутации; ни перед чем не останавливающийся, он никогда не страдал ограниченностью человека, локтями пробивающего себе дорогу.

Европейцы, живущие в Китае, признают две вещи: «make money» и «spend money»^[38]. Делать деньги они хотят с наименьшей трудностью, тратить – с наибольшим шиком… Для остального у них нет ни времени, ни желания… Они будут рады свалить с себя политическую работу, лишь бы им не мешали курить трубку и играть в покер…

Обстоятельства складывались благоприятно.

Пусть большинство английской колонии тупоумно и инертно. Тем лучше! Он один потянет груз и один получит награду! Действовать, действовать, действовать!!

Ворд вскочил с тахты и заходил по комнате шагами охотника, взволнованного решением отправиться на львов.

«Надо создать из Лиги грандиозный бум! Надо рекламировать ее, как новое мыло».

Ворд позвонил в контору.

– Послушайте, Хилл! Немедленно разыщите кого-нибудь в «Олимпике» и снимите театр на субботу. Уплатите чеком вперед… Сколько попросят.

Следующий звонок был Рейнелю.

– Рейнель? Говорит Ворд… Пора выходить на публику. Я снял на субботу «Олимпик». Надо обставить митинг как можно торжественней. От первого впечатления зависит многое. Подумайте и давайте завтра соберемся для выработки окончательной программы.

Телефон работал не переставая. Ворд звонил в «North China Daily News», в «Gazette» и даже в «Chinese Courier». Он просил все газеты оповестить читателей о первом публичном выступлении Лиги – в субботу в театре «Олимпик».

Потом он разговаривал с представителями разных телеграфных агентств.

Представителю «Рейтера», не раз прибегавшему к его помощи в денежных затруднениях, Ворд продиктовал в телефон:

– «Шанхай. Для борьбы с коммунистической пропагандой, по инициативе английской колонии, здесь организовалась „Лига защиты конституции“, в которую входят одиннадцать национальностей, включая китайцев и японцев. Избран временный комитет, возглавляемый популярным коммерсантом и общественным деятелем Липтоном Вордом. За короткий срок своей деятельности Лига провела значительную работу по объединению разрозненных антибольшевистских группировок и подготовке общественного мнения для решительного противодействия советскому влиянию в Китае».

Ворд напоминал капитана, через трубку отдающего приказания в машинное отделение.

Последним, кому он позвонил, был Спарк.

– Мистер Спарк! С вами говорит председатель «Лиги защиты конституции». Наша организация приглашает вас на свой митинг. Вы не откажетесь в числе других высказать свое мнение об охране культуры? Заранее приносим вам свою благодарность.

Отправив саизца стеречь опустевший коттедж, Ворд вышел из дому. Голубой автомобиль ждал, растянувшись вдоль тротуара. Ворд сел за руль и понесся на Нанкин-род.

Был час ленча. Улицы сеттльмента пестрели машинами, толпившимися у дверей кафе. Бровка тротуара возле кафе «Cold Cream» была усеяна иностранными флажками.

– Консульский час, – вспомнил Ворд, – удобный случай передать консулам приглашение на митинг.

Пополнив голубой краской радугу автомобильных кузовов, отражавшихся в ослепительно-белом фасаде, Ворд вошел в кафе.

Внутри, по обыкновению, царила мрачная торжественность.

Столики из черного мрамора и черная лакировка стен открыто враждовали с белоснежными халатами прислуги, двигавшейся с грацией привидений.

Пухло-розовое, как нашлепанный детский зад, лицо американского консула Хена маяком светило над консульским столиком.

Ворд ясно расслышал кудахтанье итальянского консула Гаффи, а подойдя ближе, увидел и его преувеличенный монокль, прикрывший правый глаз.

Черные усы бельгийского консула, забрызганные бело-рыжей пеной, подтверждали устойчивые вкусы мсье Канна, неизменно пившего в этот час коньяк с холодными сливками.

Консулы оживленно обсуждали несчастье, постигшее их французского коллегу д'Анжу, «жена» которого (занимавшийся в канцелярии консульства молодой метис) сбежала с подлинной супругой консула.

– Неблагодарный! – возмущенно кудахтал Гаффи. – Предпочесть женщину такому нежному, заботливому другу.

– Что можно требовать от дилетанта? – купая усы в сливках, вздохнул Канн. – Этот метис обладал слишком бурным темпераментом, мешавшим ему довольствоваться нюансами.

Появление Ворда прервало беседу.

– Что заставило вас вспомнить о существовании «Острова мертвых»? – игриво воскликнул Гаффи. – Неужели траур по ушедшей любовнице?

– Лучший памятник неудачной любви – новое удачное увлечение, – подсаживаясь к столу, ответил Ворд.

– Уже? – заинтересовались присутствующие. – Скажите нам скорее имя заместительницы.

– Ее зовут Лига.

– Лига?! – раздались недоумевающие голоса. – Это, конечно, псевдоним?

– О нет, это настоящее имя моего нового увлечения. Все мои чувства принадлежат «Лиге защиты конституции», первый митинг которой, я надеюсь, вы почтите своим присутствием?

– Очень оригинальная любовница, – одобрил Хен. – А где состоится встреча?

– В «Олимпике», в субботу, за полтора часа до премьеры «Ненавистников женщин».

– Se non e vero, e ben trovato^[39], – прокудахтал Гаффи.

Канн посмотрел на экспансивного итальянца с явным недоверием. Гомосексуальные симпатии Гаффи пока что висели в воздухе. Они не шли дальше эффектных фраз. В их основе могло лежать стремление не отставать от моды или просто хитрый дипломатический ход.

Наличие любовницы, с которой Гаффи, по-видимому, не собирался расстаться, еще более усиливало подозрения.

И, словно вызванная силой внушения, в кафе влетела стремительная Айя Борг.

Скользнув рукавами мехового кимоно по встречным столикам, она заиграла ногами у консульского стола.

– Не вздумайте отнести мой приход за счет ваших отсутствующих достоинств, – бросила она вместо приветствия. – Я забежала в кафе только потому, что увидела голубой «непьер» и почувствовала, что среди вас случайно затесался мужчина. Как долго, Лип, собираетесь вы торчать в этом похоронном бюро?

– Я готов, – сказал Ворд, – и охотно подвезу вас куда прикажете. Меховые рукава метнулись.

– Прежде всего, я хотела бы добраться до вашего сердца.

– Нестоящее путешествие, – пропуская даму вперед, рассмеялся Ворд. – Итак, господа, – попрощался он, – в субботу в «Олимпике».

XXVII

– Если верно все, что вы здесь написали, – перебирая листы, сказала Агата, – я просто в отчаянии… Шестилетние крошки работают на фабрике по двенадцать часов в день! Ад может похвастаться большей гуманностью!

– Не забывайте, мисс Гаррисон, где вы находитесь, – возразил Бертон. – Вы в Китае. В Китае, где все не так, как у нас, все наоборот: мысли, вкусы, костюмы. Мужчины ходят в юбках, женщины в панталонах. Мы едим свежие яйца, китайцы – тухлые. Вы новичок, и потому вас удивляют самые заурядные вещи.

– Я понимаю, что Китай – не Англия, – согласилась Агата, – но ведь нельзя представить, чтобы ткач, получающий шестнадцать центов за пятнадцать часов работы, находился в нормальных условиях?!

– Для Китая – это нормально. На фабриках работают целыми семьями. Пятьдесят центов на семью – этого вполне достаточно.

– Пятьдесят центов – цена рюмки коктейля!

– Кули не пьют коктейлей. Они довольствуются чаем без сахара. У них дешевые вкусы.

– Нет, нет… Я с вами не согласна! Есть какой-то минимум человеческого существования. Точно так же, как есть максимум человеческой эксплуатации. Здесь написано: «Рабочий день продолжается от двенадцати до шестнадцати часов, а в некоторых случаях доходит до восемнадцати часов в течение круглой недели». Мириться с этим – значит мириться с убийством.

Консул снисходительно улыбнулся.

– Вы – женщина, мисс Гаррисон, и поэтому вы наделены чрезмерной чувствительностью. Повторяю: то, что вредно на берегах Темзы, весьма полезно на берегах Ян-Цзы. Кули привыкли работать и, если им дать больше денег, они их истратят на опиум.

– Но ведь забастовки опровергают ваши слова. Очевидно, кули не совсем довольны.

– Забастовки в Китае – импортный продукт. Они – результат деятельности русских коммунистов, на которых мы, к сожалению, обращали мало внимания. Теперь мы приняли меры, и вы увидите, как все устроится…

– Я несколько иного мнения о природе социальных конфликтов.

– Мы, правительственные чиновники – люди практики, – возразил Бертон. – То, что вы объясняете разными книжными теориями, мы относим к недостаточной бдительности полиции.

Консул был явно обижен.

– Кроме того, – добавил он, – у нас есть предприятия, которыми мы можем гордиться. Условия работы на фабриках «Англо-американской табачной компании» способны привести в восхищение самого требовательного защитника рабочих интересов.

– Приятно слышать! – воскликнула Агата. – Находятся, значит, предприниматели с современными взглядами?

– К счастью, их немного, – сказал Бертон. – Ровно столько, сколько нужно для колониальной рекламы. Иначе это слишком невыгодно отразилось бы на дивидендах.

– Мои планы не меняются, – решительно заявила Агата. – Я приложу все усилия для проведения закона об охране детского труда. Вы должны мне в этом помочь.

– Сочту приятной обязанностью, – расшаркался Бертон. – Полагаю, что меньше чем через четверть века мы с вами добьемся какого-нибудь успеха.

– Вас нельзя обвинить в оптимизме!

– В тех случаях, когда дело касается Китая. В этой стране не торопятся. Здесь все живут так, как будто у каждого в запасе целая вечность. Здесь ценят привычки, а не реформы. Сонная нация!

– Европа говорит о пробуждающемся Китае.

– Детские страхи! Европа читает телеграммы о портовых забастовках и бьет тревогу. Но мы, живущие здесь, знаем цену этим волнениям. Несколько зерен риса, брошенных в грязную чашку; несколько голов, сброшенных с плеч, и – все будет по-старому…

– Я не симпатизирую революции, тем более большевистской, – сказала Агата, – и буду очень рада, если цивилизации удастся удержать здесь свои позиции.

– Смешно думать иначе! Восемьдесят лет мы тратим здесь энергию и капитал: строим фабрики, создаем города. Китай – наш вечный должник!

Из передней донесся шум. В кабинет вошел секретарь.

– Мисс Кун хочет вас видеть, сэр.

– Вы позволите? – обратился Бертон к Агате.

– Конечно.

Приход Фей обрадовал Бертона, не терпевшего серьезных разговоров. Комната наполнилась духами и легкомыслием.

– Я покинута, – весело гримасничая, объявила Фей. – Мой немецкий мальчик бросил меня ради каких-то красавиц из собачьего племени. Я нуждаюсь в срочном утешении…

Бертон с удовольствием смотрел на оригинальную китаянку.

– Я не вижу ничего мокрого, – удивилась Фей. – Разве бой не успел еще принести?

– Мы с консулом вели сухой разговор, – пошутила Агата.

– Тем более, – воскликнула Фей. – Кто же в наши дни разговаривает без коктейля?

– Бой! – радостно позвал Бертон.

– А что вы можете предложить? – поинтересовалась Фей.

– Все, что хотите.

– Я хочу что-нибудь соответствующее моему настроению.

– Разве коктейль должен соответствовать настроению?

– Еще бы! После ссоры не та же жажда, что после сентиментального рандеву. Пить в саду при луне – это совсем другое, чем пить в комнате при электричестве!

– Целая теория!

– А вы думали! Сейчас я бы выпила «New Alexandra». Это располагает к дружбе.

– Скажите, из чего он составляется – и бой приготовит, – засуетился Бертон.

– Стакан русской горькой, полстакана коньяку, стакан «creme de ca-cao» и столовая ложка свежих сливок.

– Чудесная смесь! – воскликнул Бертон. – Я чувствую, что знакомство с вами расширит мое образование.

Бертон с увлечением передал бою полученный рецепт. Испорченный подросток с коротко остриженной волчьей головой и мальчишескими манерами очаровывал консула своей изощренностью.

– У вас необычайно веселые духи, – сказал Бертон, подходя к Фей.

– Когда я заказывала их в Париже, я просила выразить запахом мою сущность.

Агата с любопытством наблюдала триумфальный въезд Фей в консульское сердце.

Спарк несколько часов блуждал в путаных закоулках Чапея. Немытые ребятишки ползали по земле, забиваясь в глиняные щели и снова выползая наружу. Сосредоточенные псы вели на буксире слепых стариков, медленно шагавших за четвероногими проводниками.

Улицы жужжали сигналами бродячих цирюльников, перекликались звонками рикш, клокотали водой кипящих котлов, в которых плавали ушастые свиные головы.

Дома были одинаковы. Глина. Грязь. Битая черепица. У дверей – лысые старухи с черными ртами.

Низкорослые ослики тащили скарб буддийских монахов, заполнявших развевающимися мантиями незначительное пространство между домами.

Темные переулки тянулись траншеями, заваленными крошевом тел. У этих безрадостных кварталов было страшное лицо нищеты, вплотную прильнувшее к нарядным улицам сеттльмента.

Непостижимое соседство лачуг, до потолка наполненных порохом горечи, навевало тревожные мысли.

Спарку почудилось, что он ступает по руслам пересохших каналов, обступивших со всех сторон европейскую часть Шанхая. Ему казалось, что он идет по отмели, обнаженной отливом, тинистой, липкой, полной отбросов и влажных запахов. Море ушло куда-то, его не было видно, но каждую минуту оно могло нагрянуть, и тогда пересохшие каналы вздуются от воды, и кто знает, не захлебнется ли в волнах беспечное благополучие сеттльмента!?

В раскрытые двери мастерских было видно, как внутри склонялись над работой резчики, сапожники, паяльщики, кузнецы.

Странный скрежет привлек внимание Спарка. Он заглянул во двор. Навалившись грудью на длинный шест, двое молодых китайцев, идя по кругу, вертели тяжелый жернов. Это он скрипел каменными зубами, перемалывая засыпанное зерно.

Люди сеттльмента не интересовались судьбой соседних кварталов.

– Там живут кули, – презрительно поясняли проводники и везли откормленных туристов в универсальные магазины, где те с жадностью набрасывались на игрушечных будд и шелковых драконов.

Похоже было, что сеттльмент, отгородившись старыми ширмами, подменил действительность угодливым вымыслом.

На широкой площадке набережной, освещенной огнями Нанкин-род, под дирижерские взмахи полицейских дубинок, разыгрывались колониальные пасторали.

Стоны кули заменяли пение хора. Гудки пароходов звучали новым оркестром. Зрители занимали ложи ночных притонов, кресла клубов, бельэтажи особняков, упоенные своей силой, которая позволяла иметь в качестве труппы четырехсотмиллионный китайский народ.

Это было странное развлечение – подкладывание бомб под собственный стул, – но люди сеттльмента не умели веселиться иначе.

На волнах катастроф они въехали в Китай, и гребни гнева должны были вынести их оттуда.

Трагедия мировой войны, разыгравшаяся на другой половине материка, не научила их мудрости.

Развращая чиновников и покупая генералов, они забыли о кули, в сознании которых зрели решения, неожиданные для Европы.

Спарк вышел на Бабблинг-вэлл.

Белые постройки ипподрома разлеглись, как туристы на деке парохода. Многочисленная свита укатывала дорожки, заботясь об удобстве чистокровных копыт. Щеголявшие крупами тонконогие лошади походили на красавиц, разгуливающих по пляжу в разноцветных трико.

Взобравшись на площадку, разрезавшую трамвайный вагон на две половины, Спарк дернул дверь.

– Вы ошиблись, сэр, – обернулся к нему кондуктор. Это – второй класс.

Спарк увидел, что в отделении, куда он хотел войти, на простых жестких скамейках сидели одни китайцы.

Передняя половина вагона, сиявшая полированной фанерой, была отведена для европейцев.

– Внутри много места, – предупредительно отодвинул дверцу кондуктор.

– Maskee^[40], – ответил Спарк и остался на площадке.

XXIX

С половины шестого чернобородые сикхи, стоявшие на ближайших к «Олимпику» углах, едва успевали поворачивать лопасти семафоров, пропуская автомобильный поток, обрывавшийся у подъезда театра.

Манто и плащи соскальзывали с подножек и скрывались в дверях, настигаемые раздувавшимися регланами.

Непьер Ворда высадил облитую голубовато-серым паном Айю Борг с серебряными ногами, похожими на влюбленных змей, вытянувшихся рядом под одеялом беличьего манто.