Текст книги "Лекарь Империи 20 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Я сорвался с места после того, как дверь перехода захлопнулась за Алексеем Павловичем.

– Ника, идем, – бросил я, уже шагая по коридору.

Состав стоял, но амортизаторы после аварийного торможения ещё раскачивали вагоны, и площадки переходов ходили под ногами.

– Что делаем? – спросила Ника на ходу.

– Идём к раненому. Пневмоторакс или ранение магистральных сосудов, по количеству крови на фартуке.

– А сосед?

– Разберёмся на месте.

Я толкнул дверь второго вагона. По коридору второго класса навстречу нам бежали испуганные пассажиры: женщина в халате, прижимавшая к себе двоих детей, мужчина в расстёгнутой рубашке, ещё одна проводница. В коридоре было тесно. В дальнем конце вагона кто-то протяжно стонал, и каждый выдох заканчивался прерывистым клокотанием.

Я узнал этот звук. Воздух, выходящий через раневой канал в грудной клетке, захватывает кровь и даёт характерное клокотание. Я слышал его дважды, оба раза в ситуациях, где минуты решали всё.

Раненый лежал на полу у третьего купе.

Пожилой мужчина, в полосатой пижаме, с одутловатым лицом гипертоника и сизой сеткой капилляров на носу. Он лежал на спине, привалившись левым боком к стенке коридора, и из правой стороны его грудной клетки торчал зазубренный осколок латунного поручня.

Рядом с раненым на коленях стоял Алексей Павлович.

Рукава рубашки были закатаны до локтей, и обе ладони по бокам от осколка лежали на грудной клетке пострадавшего. Между пальцами разливалось мягкое, голубоватое свечение целительской Искры, оно было средней интенсивности, примерно уровень опытного подмастерья или начинающего мастера. Свечение текло от его ладоней в ткани раненого, обволакивая края раны, и я видел, как под этим свечением замедляется кровотечение из мелких сосудов. Алексей коагулировал повреждённые капилляры и мелкие вены биокинезом, заклеивая их одну за другой.

На первый взгляд, это была грамотная работа.

Я присел рядом и оценил ситуацию лишь одними глазами и руками.

Осколок вошёл в правую половину грудной клетки на уровне пятого межреберья, по среднеключичной линии. Судя по длине торчащего обломка и толщине подкожной клетчатки, глубина проникновения была сантиметра четыре. Этого достаточно, чтобы пробить париетальную плевру.

Крови на полу было много, но она тёмная, венозная. Аорту и лёгочную артерию не задело, иначе пациент был бы уже мёртв. Межрёберные артерии? Возможно, одна или две. Алексей Павлович держал гемостаз своей Искрой, и кровотечение из раны действительно замедлилось.

Но лицо у пациента было синее.

Цианоз нарастал на глазах. Губы были тёмно-фиолетовые, ногтевые ложа почти чёрные. Шейные вены набухли и выступали из-под кожи двумя толстыми жгутами. Дыхание частое, с клокочущим призвуком на выдохе.

В этот момент поезд снова тронулся.

Я положил ладонь на правую половину грудной клетки пациента, рядом с руками Алексея. Под пальцами я ощутил то, что и ожидал. Кожа над рёбрами была натянутой и припухшей, и при надавливании под ней ощущалась мелкая крепитация, это пузырьки воздуха в подкожной клетчатке. Подкожная эмфизема. Воздух из повреждённого лёгкого просачивался через раневой канал в мягкие ткани грудной стенки.

Напряжённый пневмоторакс. Воздух скопился в плевральной полости и давил на лёгкое, сминая его. Лёгкое спалось, и с каждым вдохом воздуха в плевральной полости становилось больше, потому что клапанный механизм работал в одну сторону. Воздух входил, но выйти не мог. Крупные сосуды, трахея, все смещалось в здоровую сторону, и давление на перикард затрудняло возврат крови к сердцу.

Алексей Павлович заклеивал сосуды. Останавливал кровотечение из мелких вен и капилляров. Пациент при этом задыхался. Скопление воздуха, для удаления которого никакая Искра в мире не годилась. Воздух нельзя коагулировать или запечатать биокинезом, его можно только выпустить.

– Алексей Павлович, – сказал я. – У него напряженный пневмоторакс. Убирайте руки.

Он поднял голову. Лицо у него блестело от пота, и я увидел, как по его виску бежит капля. Искра на таком расстоянии от тела, при работе с глубокими тканями, требует колоссальной концентрации. Взгляд сосредоточенный, зрачки чуть расширены от напряжения, и в них я прочитал то, что читал на лицах ординаторов, которые делали правильную вещь в неправильный момент: уверенность в собственной правоте.

– Я контролирую гемостаз, Илья Григорьевич. У него повреждены две межреберные вены. Если я сниму Искру, он потеряет ещё двести-триста миллилитров, прежде чем сосуды тромбируются самостоятельно. Не мешайте.

Голос его звучал профессионально. Коммерсант из Москвы окончательно исчез, и передо мной стоял лекарь, привыкший работать самостоятельно и не терпящий вмешательства в свой протокол.

Мне было знакомо это состояние. Я сам в него проваливался на ранних дежурствах, когда концентрировался на одной проблеме и не видел картину целиком. Кровотечение – это важно. Контролировать его, правильно. Но кровотечение убьёт этого пациента через двадцать минут, а пневмоторакс, через три.

Пациент захрипел. Дыхание стало еще чаще, и трахея уже сместилась влево. Критическая стадия. Ещё две-три минуты, и начнётся сердечно-сосудистый коллапс от пережатия полых вен.

Я не стал спорить.

– Ника, – сказал я, не оборачиваясь, – иглу четырнадцатого калибра. Длинную.

Ника уже стояла позади меня на коленях, с раскрытой сумкой на полу вагона. Она нашла иглу за четыре секунды. Толстая, длиной в семь сантиметров, с широким просветом. Специально для таких случаев в полевых условиях. Я таскал её в своей дежурной укладке уже давно. Ни разу еще не пожалел, что взял ее с собой. Зная, как мне везет в плане несчастных случаев, укладка —это лучшее что можно было взять с собой в такую поездку.

Ника протянула мне иглу и флакон со спиртовым антисептиком. Я обработал кожу на грудной клетке пациента, по верхнему краю третьего ребра, чтобы не задеть межрёберный сосудисто-нервный пучок. Это азбука торакальной хирургии, которую вбивают в голову на первом году ординатуры, и она сидела во мне так прочно, что пальцы нашли точку сами.

Алексей Павлович увидел иглу у меня в руке и дёрнулся.

– Что вы делаете⁈

– Декомпрессию. Не двигайтесь и не сбивайте мне руку.

Я ввёл иглу.

Она прошла через кожу, подкожную клетчатку и упёрлась в плевру. Я чувствовал сопротивление тканей пальцами, так отчётливо, как будто Сонар никуда не девался. Прокол кожи, мягкий хлопок. Мышца, тугой. Упругая перепонка, за которой под давлением стоял воздух.

Я надавил. Плевра подалась.

Из канюли иглы с резким свистом вырвался воздух. Громкий, шипящий звук, который в тишине вагона показался оглушительным. Давление в плевральной полости начало падать, лёгкое получило пространство для расправления, и пациент судорожно, глубоко вдохнул. Грудная клетка расширилась, рёбра поднялись, и я увидел, как медленно синева начала сходить с его лица. Алексей Павлович смотрел на иглу, на порозовевшее лицо пациента, и выражение на его лице менялось. Уверенность, с которой он держал Искру на чужих сосудах, сменилась чем-то другим. Он понял, что лечил следствие, а я устранил причину, и разница между этими двумя вещами измерялась жизнью пожилого человека.

– Пневмоторакс, – произнёс он тихо. Голос его звучал констатирующе, без вопросительной интонации.

– Напряжённый клапанный, Искрой не лечится.

Алексей Павлович помолчал секунду, глядя на свои руки, всё ещё лежавшие на грудной клетке пациента, и на голубоватое свечение, которое продолжало держать гемостаз.

– Продолжать коагуляцию? – спросил он.

Вопрос был задан другим тоном. Я слышал этот тон от каждого члена моей команды, когда они упирались в предел своих знаний и признавали его.

– Продолжайте, – кивнул я. – Гемостаз нужен. Но держите дыхание пациента, скажите мне, если частота упадёт ниже двенадцати.

Алексей Павлович кивнул и вернулся к работе.

Я проверил иглу. Воздух продолжал выходить, но уже тише. Давление в плевральной полости выравнивалось. Пульс на сонной артерии сто десять, наполнение улучшилось. Давление, если прикинуть по пульсовому наполнению и цвету ногтевых лож, низковато, но для мужчины с гипертонией после кровопотери оно допустимо.

– Перчатки, – сказал я Нике. – И зажимы, если есть. Осколок нужно фиксировать, пока не доберёмся до стационара.

– Зажимов нет. Есть бинт и лейкопластырь.

– Давай. Фиксируем осколок бинтовой повязкой, извлекать не будем. Осколок тампонирует раневой канал и не даёт воздуху поступать дополнительно. Если вытащить, то получим открытый пневмоторакс, и всё, чего мы добились, пойдёт прахом.

Ника подала перчатки. Я натянул их и начал накладывать окклюзионную повязку вокруг осколка, фиксируя его в раневом канале и одновременно герметизируя рану. Бинт, лейкопластырь, кусок полиэтиленовой упаковки от стерильных салфеток, заклеенный с трёх сторон для создания клапана, это примитивно, но в полевых условиях работает.

Алексей Павлович наблюдал за моими руками. Он продолжал держать Искру на повреждённых сосудах, и свечение между его пальцами оставалось ровным, но взгляд был направлен на повязку и на последовательность моих действий.

– Окклюзионная с клапаном, – сказал он. – Три стороны заклеены, четвёртая открыта для выхода воздуха. Полевой протокол.

– Знаете?

– Читал. На практике не видел.

– Теперь увидели.

Пациент дышал. Лицо порозовело, цианоз ушёл, дыхательная частота снизилась. Пульс всё ещё частил, но наполнение было стабильным. Подкожная эмфизема не нарастала, значит, утечка воздуха из повреждённого лёгкого замедлилась или прекратилась.

– Жить будет? – спросила проводница из-за моей спины.

– Будет, – ответил я. – Но ему нужна больница. Ближайшая станция когда?

– Через час, Кутаиси.

– Отправьте сообщение на станцию, чтобы подготовили карету скорой помощи с хирургической бригадой. Проникающее ранение грудной клетки, напряжённый пневмоторакс, декомпрессия выполнена, осколок инородного тела без смещения. Пациенту нужен торакальный дренаж и ревизия раны в условиях операционной.

Проводница запоминая кивала, повторяя мои слова. И потом убежала.

Пациент стабилизировался. Я проверил пульс, наполнение приличное. Дыхательная частота, двадцать два. Подкожная эмфизема не нарастала. Для пожилого мужчины после проникающего ранения грудной клетки, декомпрессированного иглой, это отличные показатели.

– Ника, анальгин внутримышечно, два кубика, – сказал я. – И атропин наготове.

Ника уже набирала шприц. Игла вошла в бедро с первого захода. Через три минуты морщины боли на лице мужчины начали разглаживаться, дыхание стало ровнее.

Алексей Павлович сидел по другую сторону от раненого, привалившись спиной к стенке коридора. Свечение на его пальцах погасло. Руки лежали на коленях и на ладонях подрагивали мелкие мышцы. Это был характерный тремор после длительного удержания Искры, я видел такой у Ордынской после тяжёлых биокинетических процедур. На правом предплечье, чуть выше запястья, кожа покраснела и припухла, искровой ожог от перегрузки.

Он смотрел на меня. Лисья улыбка исчезла, и на её месте осталось лицо уставшего лекаря, который понимал, что произошло.

– Вы даже не использовали Искру, – сказал он, и в голосе его звучало профессиональное уважение, как у хирурга, впервые увидевшего работу коллеги из другой школы. – Вы определили смещение средостения пальцами? В такой темноте, через подкожную клетчатку пациента с ожирением второй степени?

– Анатомия не меняется от освещения, – ответил я, вытирая руки спиртовой салфеткой, которую Ника мне протянула. – Трахея смещена влево, шейные вены набухли, коробочный звук над правым лёгким. Классическая картина, описанная в каждом учебнике торакальной хирургии. Мне не нужна Искра, чтобы читать тело.

Алексей Павлович помолчал, глядя на свои подрагивающие пальцы.

– Я бы его потерял, – произнёс он тихо. – Пока я запечатывал сосуды, лёгкое коллапсировало, и я этого не видел. Я привык полагаться на Искру, а Искра в данном случае была бесполезна.

– Искра справилась с гемостазом, – сказал я. – Без вашей коагуляции он бы потерял ещё триста миллилитров крови, и тогда после декомпрессии мы получили бы геморрагический шок. Вы сделали половину работы.

Алексей Павлович поднял на меня глаза. В лунном свете из вагонного окна его лицо выглядело старше. Под глазами обозначились тени и тонкие черты, которые при улыбке складывались в обаяние, обнажили жёсткую, конструкцию лица мужчины, привыкшего к ответственности и к тяжёлым решениям.

– Половину работы, – повторил он. – Если бы меня учили так же, как вас, – может быть, обе половины.

Проводники подошли с одеялом и подушкой. Мы с Алексеем Павловичем осторожно помогли перенести пациента в ближайшее купе. Я уложил раненого на левый бок, здоровой стороной вниз, чтобы повреждённое лёгкое оставалось сверху и давление на плевральную полость было минимальным. Ника проверила пульс ещё раз, стабилизируется.

– Через час Кутаиси, – напомнила проводница из коридора. Голос у неё перестал дрожать, хотя руки она по-прежнему прятала в карманы фартука, чтобы скрыть тремор. – Телеграмму я уже отправила. Скорая будет ждать на перроне.

Я кивнул. Проводница ушла. Из соседних купе выглядывали пассажиры. Кто-то тревожно, кто-то с обычным человеческим любопытством. Я задвинул дверь купе, где лежал раненый.

– Ника, побудь с ним. Следи за дыханием, если частота упадёт ниже двенадцати, то зови.

Ника кивнула и села на край дивана рядом с пациентом, положив ладонь ему на запястье. Она считала пульс.

Я вышел в коридор.

Алексей Павлович стоял у окна в тамбуре между вагонами, прислонившись плечом стенке перехода, и смотрел в темноту за стеклом. Горы за окном угадывались только по очертанию. Черные провалы в звёздном небе, медленно ползущие, пока поезд набирал ход.

Я подошёл и встал рядом. Между нами было расстояние вытянутой руки, и в этом узком тамбуре мы оказались вдвоём.

– Вам нужна мазь от ожога, – сказал я, кивнув на его предплечье. – Если не обработать, через сутки пойдут волдыри.

Алексей Павлович посмотрел на покрасневшую кожу так, будто заметил ожог впервые.

– У вас и мазь с собой?

– У меня всё с собой. Профессиональная паранойя.

Он усмехнулся, и в этой усмешке лисьей геометрии не было. Просто усмешка уставшего человека, которого отпустило напряжение.

Я подождал, пока усмешка сойдёт с его лица, выдержал ещё секунду и заговорил.

– Алексей Павлович. Искра у вас поставлена неплохо. Гемостаз на двух межрёберных одновременно, это уровень мастера-целителя, как минимум. Шрам на левом предплечье от края операционного стола. Рукава вы закатываете по-лекарски, и пульс пальпируете тремя пальцами, а не двумя, как учат фельдшеров.

Я помолчал.

– Зачем спектакль с коммерцией и импортом лекарств? Зачем двое суток морочить голову попутчику, который сам лекарь и видит вас насквозь?

Алексей Павлович отвернулся от окна.

Лицо его изменилось. Обаяние дорожного рассказчика, лёгкость, всё это ушло и обнажилось напряжённое выражение. Между бровями обозначилась тонкая вертикальная складка, она означала, что человек принимает решение, которое будет стоить ему дорого.

– Послушайте, Илья Григорьевич, – начал он, и голос его звучал без прежних обертонов и тёплых модуляций, ровно и чуть глухо. – Это долгая история. Дело в том, что я…

Дверь тамбура с грохотом ударила о стену перехода, и в проём ввалились двое мужчин.

Первый, высокий, худощавый, лет сорока пяти, в расстёгнутом жилете поверх белой рубашки, с кожаным саквояжем в левой руке. Он тяжело дышал, и по его лбу бежал пот.

Второй, моложе, плотный, широкоплечий, с коротко стриженной светлой головой и красным от бега лицом. В руке он держал свёрнутый фартук, по виду, перевязочный материал, наспех скрученный из чего-то белого.

Первый, не обращая на нас внимания, проскочил тамбур и рванул дверь во второй вагон. Бросился по коридору к бурому пятну на полу, где десять минут назад лежал раненый, огляделся, заглянул в открытое купе, увидел пациента на диване и опустился рядом с ним на колени. Саквояж раскрылся на полу, и из него посыпались бинты, стерильные салфетки и маленький артефакт-фонарик на цепочке. Такие используют диагносты при осмотре зрачковых рефлексов.

Худощавый мужчина прижал два пальца к шее раненого. Пульс, сонная артерия, и одновременно поднёс артефакт к его глазам. Луч фонарика скользнул по зрачкам, худощавый проследил реакцию, и его пальцы переместились к повязке на грудной клетке. Он ощупал края окклюзионной, проверил иглу, оценил дыхательные экскурсии.

Всё это заняло у него секунд пятнадцать. Движения были чёткие, без единого лишнего касания. Я знал эту манеру. Так осматривают пациентов врачи скорой помощи с многолетним стажем.

– Отбой, Константин! – крикнул худощавый своему спутнику. – Пациент стабилизирован. Декомпрессия выполнена грамотно, дренаж на месте, окклюзионная с клапаном. Кто-то здесь очень хорошо знает полевую торакальную хирургию.

Он поднялся, отряхнул колени и повернулся к коридору.

Увидел меня. Увидел мои руки, я ещё не отмыл кровь до конца, и под ногтями оставались тёмные полоски. Увидел Алексея Павловича рядом, с закатанными рукавами и покрасневшим от искрового ожога предплечьем.

– О как, – сказал худощавый, переводя взгляд с моих рук на руки Алексея. – Вы тоже лекарь?

– Мастер-целитель Разумовский, – сказал я. – Муромский Диагностический центр. А вы?

Второй, тот, кого назвали Константином, вытер лоб и шагнул из тамбура в коридор.

– Мы из седьмого вагона, – сказал он, и голос у него был молодой, с заметным южным говором, не тем мягким акцентом, который разыгрывал Алексей Павлович, а настоящим ростовским оканьем. – Услышали крики, прибежали. Я подмастерье Бородин, из Ростова. А это, – он кивнул на худощавого, – Гурам Автандилович, хирург из Тифлиса.

Худощавый – Гурам Автандилович – коротко кивнул. Глаза его прошлись по мне оценивающе.

– Хирург из Тифлиса, – повторил я.

– Ну да, – подтвердил Константин. – Мы вообще не вместе едем. Гурам Автандилович в шестом вагоне, я в седьмом. Познакомились в вагоне-ресторане вчера за обедом.

– Бывает, – сказал я.

Я медленно обвёл взглядом троих мужчин, стоявших передо мной в коридоре вагона. Алексей Павлович, коммерсант из Москвы, оказавшийся лекарем с хирургическим шрамом на предплечье. Гурам Автандилович, худощавый тифлисский хирург с полевым саквояжем. Константин Бородин, молодой ростовский подмастерье с окровавленным фартуком.

Трое лекарей плюс я. Четверо опытных медиков в одном дипломатическом поезде, едущем через кавказские перевалы к Эгейскому побережью Османской Империи.

На поезд из двухсот пассажиров, при средней плотности лекарей в Империи, один практикующий лекарь на две тысячи населения, приходилось ноль целых одна десятая медика. Один, и тот с вероятностью в двадцать процентов.

Четверо – это отклонение от нормы. И это только те, кого я встретил лично, в трёх вагонах из двенадцати. Проводница упоминала мальчика с рассечением в четвёртом вагоне, которому зашили рану. Фельдшер из пятого вагона подходил к ней спрашивать, нужна ли помощь.

Минимум шестеро, может быть, семеро или больше.

Такие цифры не бывают случайными.

Кто-то собрал лекарей в этот поезд. Намеренно, под разными легендами, и отправил их одним маршрутом в одно и то же время.

– Скажите, Константин, – обратился я к ростовскому подмастерью, и голос мой прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал. – Вы тоже представлялись попутчикам коммерсантом? Или у вас была какая-нибудь другая легенда?

Глава 12

Константин побагровел.

Он раскрыл рот и отвёл глаза. Пальцы его левой руки, перепачканные засохшей кровью раненого, дёрнулись к карману жилета, нащупали пуговицу и стали ее крутить.

– Какая ещё легенда, – пробормотал он, не глядя мне в глаза. – Я лекарь. Ну, подмастерье. Просто еду. Родственники в Эрзуруме заболели, решил навестить, помочь…

Он говорил это так, словно зачитывал вслух чужую записку, но каждое слово выходило на полтона выше предыдущего. Я посмотрел на Гурама.

Тифлисский хирург стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и протирал руки салфеткой. Движения были неторопливы и тщательные, каждый палец от протирал по отдельности. Заметив мой взгляд, он пожал плечами.

– А мне предложили место в частной клинике, – сказал Гурам, и акцент у него зазвучал нарочито небрежно. – Еду на собеседование. Обычное дело.

Обычное дело. Хирург из Тифлиса, ночью бросающийся через три вагона на крик незнакомой проводницы, имея при себе полевой саквояж с диагностическим артефактом, едет на собеседование в частную клинику. И подмастерье из Ростова, который отработанным жестом стабилизирует шею пострадавшему, навещает заболевших родственников в Эрзуруме.

Они врали с одинаковой степенью убедительности, а именно, с нулевой. Константин потел и мял пуговицу. Гурам старательно разыгрывал равнодушие и переигрывал. Оба знали, что их легенды рассыпаются, и оба продолжали за них держаться.

Алексей Павлович стоял чуть в стороне. Лицо у него было задумчивым и он молчал, и это молчание было красноречивее любого ответа. Он-то знал, что его собственная легенда уже час назад сгорела, когда он закатал рукава и бросился к раненому.

– Ладно, – сказал я.

Спорить с ними было бессмысленно. Я мог давить, расспрашивать, ловить на противоречиях, но прямо сейчас в коридоре на полу сохла чужая кровь, в соседнем вагоне мальчик с рассечённым лбом засыпал на руках у матери, а где-то в хвосте состава, судя по тому, что рассказывала проводница, были ещё пострадавшие, оставшиеся без осмотра.

Допрос подождёт, а вот пострадавшие вряд ли.

Из дальнего конца коридора появился проводник нашего вагона. Он шёл быстро, промокая лоб форменным платком. Увидев четверых мужчин, стоявших над кровавым пятном на ковровой дорожке, он сбил шаг, оглядел нас, вытянулся и заговорил:

– Уважаемые господа, не волнуйтесь. Диверсии нет. На путях был завал, машинист еле успел по тормозам дать. Его быстро разобрали. Но если бы не затормозили, поезд пошел бы под откос.

Завал, двести пассажиров дипломатического экспресса, секретная миссия Канцелярии Императора, трое менталистов за стенкой, защитные артефакты на запястьях – и всё это посреди кавказского перевала из-за груды камней.

– Кто-нибудь пострадал в других вагонах? – спросил я проводника.

Тот замялся.

– В третьем вагоне дама упала с верхней полки, жалуется на спину. В пятом у пожилого мужчины поднялось давление, он сердечник, лежит, жена бегает за водой. В седьмом ребёнок ударился затылком о стенку, плачет, но вроде бы без крови. Больше я не знаю, соседние вагоны ещё не обошли.

Я повернулся к троим лекарям.

– Коллеги, – сказал я, и это слово прозвучало без иронии. – Раз уж мы все здесь собрались, давайте работать. По вагонам разбросаны люди, которым может понадобиться помощь. Константин, берите хвост состава. Проверяйте на травмы, собирайте жалобы. Гурам Автандилович, третий и пятый вагоны, там женщина с вероятной травмой позвоночника и гипертонический криз, начните с них. Мы с Алексеем Павловичем пройдём СВ и первый класс. Через пятнадцать минут сбор в вагоне-ресторане, обмениваемся данными. Вопросы?

Константин вытянулся и в нём на короткую секунду проступил ординатор, привыкший к чёткому распределению задач на обходе.

– Понял, – сказал он. – Хвост состава.

Гурам Автандилович убрал салфетку в карман, подхватил саквояж и коротко, наклонил голову.

– Третий и пятый. Пойду.

Он развернулся и пошёл по коридору.

Константин двинулся в противоположную сторону, к хвостовым вагонам, на ходу закатывая рукава. Я проводил его взглядом и повернулся к Алексею Павловичу.

– Пойдемте, – сказал я. – Начнём с нашего вагона.

Алексей Павлович кивнул и пошёл рядом. Мы шли в коридоре плечом к плечу, и молчание между нами было рабочим.

Обход занял чуть больше десяти минут.

В нашем вагоне обошлось малым. Пожилая пара из первого купе отделалась испугом, мужчина ушиб локоть о столик, я осмотрел сустав, пальпировал надмыщелки, проверил разгибание: простой ушиб мягких тканей, рекомендовал холодный компресс. Молодой человек из второго купе при торможении ударился лицом о раму окна, у него кровоточил нос, но по форме спинки и подвижности хрящей я определил, что перелома нет, тампонада и запрокидывание головы.

Алексей Павлович работал рядом. Он осматривал молча, уверенно клал руки на пациентов, и я видел, как Искра между его пальцами мерцала короткими голубыми вспышками, и каждая вспышка означала диагностическое касание, он проверял внутренние повреждения через кожу. Мне оставалось только клиническое наблюдение, пальпация и анамнез, потому что мой Сонар молчал.

Когда мы дошли до мальчика с рассеченным лбом, он уже спал. Мать сидела рядом, придерживая его голову, и повязка, которую я наложил полтора часа назад, держалась ровно, без подтеков.

– Всё хорошо, – сказал я ей. – В Кутаиси покажите его лекарю на станции, пусть посмотрят на свежую голову. Но ничего серьёзного.

Она кивнула и прижала сына крепче.

На станции в Кутаиси мы простояли семь минут.

Перрон был тёмным и пустым, если не считать одинокого жандарма с фонарём и кареты скорой помощи, вызванной телеграммой. Я спустился из вагона и передал пациента с пневмотораксом местному хирургу, немолодому грузину с крепкими руками. Он выслушал мой рапорт, осмотрел повязку, проверил иглу и кивнул с удовлетворением.

– Хорошая работа, – сказал он по-русски с мягким акцентом. – Поедем в больницу, дренаж поставим. Жить будет.

Алексей Павлович стоял у подножки вагона и смотрел на удаляющуюся карету скорой. Он выглядел измотанным, и красное пятно искрового ожога на предплечье набухло и начинало лосниться. Ему нужна была мазь, и я собирался напомнить об этом, но поезд дал свисток, и проводник замахал рукой с перрона.

Мы вернулись в вагон.

В коридоре у входа в вагон-ресторан уже стояли Гурам и Константин. Ростовский подмастерье выглядел так, словно пробежал три километра по пересеченной местности: рубашка вылезла из-под жилета, на лбу пот, и в руках он держал чей-то детский ботинок, который, видимо, забыл вернуть в процессе обхода. Гурам, напротив, выглядел, будто только что вышел после планового дежурства, жилет застегнут, только на скулах проступил лёгкий румянец от быстрой ходьбы.

– Женщина в третьем вагоне, – заговорил Гурам, едва увидев меня. – Ушиб поясничного отдела, без неврологической симптоматики. Консервативно. Гипертоник в пятом. Давление я сбил, дал ему магнезию из своих запасов, полежит до утра. Больше ничего серьёзного.

– В хвосте тоже тихо, – добавил Константин, убирая детский ботинок в карман жилета, словно забыв, что он у него в руке. – Разбитые носы, пара синяков, одна бабушка с приступом стенокардии, но у неё свои таблетки, я проконтролировал приём и пульс. Стабильна.

Я кивнул.

Четверо лекарей в ночном коридоре экспресса, с чужой кровью на рукавах и ботинком в кармане, только что обошли двенадцать вагонов и стабилизировали всех пострадавших от торможения, вызванного отарой овец на перевале.

Абсурд, если подумать. Но я давно перестал удивляться тому, в каких декорациях приходится оказывать помощь.

Мне нужно было понять, кто они, зачем здесь и кто их послал. Допрос в коридоре не годился, это слишком формально, жёстко, все начнут обороняться. А вот усталые люди за рюмкой коньяка после общего стресса говорят иначе. Язык развязывается, контроль слабеет, и детали, спрятанные в трезвом состоянии за легендой, начинают просачиваться через паузы, жесты и мелочи, ускользающие от контроля уставшего мозга.

– Господа, – сказал я, и голос мой звучал спокойно и дружелюбно. – Стресс был приличный. Ночь, раненые. Предлагаю переместиться в вагон-ресторан. Угощаю коньяком.

Константин просиял.

– Ох, – выдохнул он, и в голосе у него прозвучало такое искреннее облегчение, что я едва не поверил: может быть, он действительно просто подмастерье из Ростова, который едет к родственникам, и вся моя паранойя, это побочный эффект недосыпа. – Коньяк – это да. Это правильно. Руки до сих пор трясутся.

Гурам повёл плечом и глянул на часы.

– Ресторан в три часа ночи работает?

– Дипломатический экспресс, – сказал Алексей Павлович из-за моего плеча. – Буфет круглосуточный.

– Тогда идёмте, – сказал Гурам и первым толкнул дверь вагона-ресторана.

Я задержался.

– Минуту, – сказал я остальным. – Предупрежу жену. Она одна в купе.

Я пошёл по коридору обратно к нашему купе. За дверью горел ночник, через стеклянную филёнку пробивался отсвет настольной лампы. Открыл дверь.

Ника сидела на диване с путеводителем по Османской Империи на коленях и стаканом остывшего чая на столике. Она подняла голову и посмотрела на меня, и по тому, как двигались её глаза, от моего лица к рукам, от рук к рубашке, я понял, что она проводила инвентаризацию повреждений.

– Цел, – сказал я. – Всё в порядке. Я иду в ресторан с попутчиками. Лекарями, добавил я, выделяя слово.

Ника приподняла бровь.

– С теми самыми?

– Да. Хочу понять, кто они.

Ника закрыла путеводитель и положила его на столик рядом с чаем.

– Будь осторожен, – сказала она. – И не пей много. Тебе нельзя расслабляться.

– Мне вообще нельзя расслабляться, – ответил я. – Ни-ког-да.

Ника устало и мягко улыбнулась, в этой улыбке была та прочная нежность, скрепляющая нас вместе крепче любой клятвы.

– Иди, – сказала она. – Я подожду.

Я вышел в коридор и закрыл дверь.И по дороге к вагону-ресторану я увидел его.

В отражении латунного канделябра, дававшего достаточно бликов, чтобы работать зеркалом, я заметил фигуру в сером костюме. Менталист Серебряного, тот самый, которого я видел в коридоре утром. Он шёл за мной на расстоянии десяти шагов, двигался тихо, профессионально, и если бы не блик на канделябре, я бы его не засёк.

Я не обернулся. Не подал вида.

Менталист прошёл мимо двери нашего купе, скользнув взглядом по филёнке, убедился, что Ника внутри, и продолжил движение. Когда я толкнул дверь вагона-ресторана, он был в пяти шагах позади.

В ресторане горели две лампы, ночной режим. Белые скатерти на столах были сдвинуты к стенкам, и половина стульев перевёрнута ножками вверх. У дальнего окна за круглым столом уже сидели Константин и Гурам. Между ними стояла тёмная бутылка с грузинской этикеткой и четыре рюмки.

Алексей Павлович устроился с краю. Лисья улыбка, к которой я уже привык, исчезла. Сейчас передо мной сидел уставший лекарь, ещё не отошедший от тяжёлого пациента.

Я сел на оставшийся стул. Гурам уже разлил коньяк, и запах виноградного спирта с ванильным обертоном поплыл над столом.

– За пациента, – сказал я, поднимая рюмку. – Который доехал живым до Кутаиси.

– За пациента, – эхом повторили трое.

Выпили. Коньяк был приличный, с теплом на языке, и после того, что мы все пережили за последние два часа, тепло это прошло по пищеводу и осело в желудке, как грелка.