Текст книги "Лекарь Империи 20 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Бич погас.

Куница стояла на задних лапах посреди разгромленного кабинета и смотрела на Демидова, и в комнате висела такая тишина, что я слышал собственный пульс в ушах. Сто тридцать. Многовато.

Демидов держал в руке мёртвую рукоять Ментального Бича – просто кусок потемневшей кости, – а пальцы в лайковых перчатках всё ещё сжимали её, как тонущий сжимает обломок доски.

Лисья улыбка с его лица пропала. Вместо неё осталось выражение, которое я видел у пациентов в палатах интенсивной терапии, когда им сообщают терминальный диагноз: губы чуть приоткрыты, мышцы лица расслаблены, в глазах – медленное, тяжёлое осознание.

Искажение пространства за спиной куницы не прекращалось.

Давление на барабанные перепонки усилилось, и в желудке снова прокатилась та самая инфразвуковая тошнота, которая накрыла меня во время удара Бича. Источник на этот раз был другим. Воздух в комнате сгустился, и из этого сгущения шёл звук. Резкий, высокий клёкот.

Так кричат хищные птицы, только этот крик шёл отовсюду одновременно – от стен, от потолка, от самого воздуха, – и от него у меня заложило правое ухо и свело скуловую мышцу.

Из астральной ряби, проступившей под потолком, вылетел огромный орёл с размахом крыльев в несколько метров. Я автоматически оценил его, как оценивал любой незнакомый объект: вес, вероятно, килограммов сорок визуального эквивалента, хотя духи, разумеется, ничего не весят.

Оперение тёмно-бурое, с золотистым отливом на загривке, и каждое перо по краю обведено тонкой полосой голубого свечения. Загнутый массивный клюв желтовато-серый, и из-под надбровных дуг горели два желтых глаза с вертикальными зрачками.

Орёл сделал круг под потолком. Одним взмахом крыла он смахнул со стеллажа стопку папок, и бумаги разлетелись по полу. На втором круге он спикировал, распластав крылья, и сел на спинку кожаного кресла – того самого, в котором пять минут назад сидел Демидов. Орёл сложил крылья, вцепился в кожу обивки и повернул голову, фиксируя Демидова одним глазом.

И тут же, без паузы, пол под моими ногами дрогнул.

С низким гулом, идущим откуда-то снизу, из-под фундамента здания. В паркетных досках перед Демидовым раздвинулась щель и из неё, медленно, по сантиметру, начала подниматься массивная голова, за ней панцирь, за ним передние лапы, толстые, покрытые чешуёй, и каждая чешуйка мерцала тусклым изумрудным светом.

Астральная черепаха размером с крупную собаку выбралась из пола целиком, и панцирь у неё напоминал кусок нефрита, испещренный трещинами. Она переступила передними лапками по паркету и заняла позицию рядом с куницей. Тяжёлая голова на морщинистой шее повернулась в сторону Демидова, и глаза у черепахи оказались мутно-зелёные, древние, и в них читалось то спокойное терпение, с которым геологические пласты ждут тысячелетиями.

Трое духов – куница, орел и черепаха – стояли полукругом перед Демидовым, и от каждого из них исходило давление, которое я ощущал физически – как перепад барометра перед грозой, как изменение плотности среды, от которого ноет в суставах.

Фырк забрался мне под самый воротник рубашки.

Бурундук обычно сидел у меня на плече, иногда перебирался на загривок, но сейчас он протиснулся под ткань, прижавшись к моей шее, и его коготки царапали кожу в районе яремной вены. Тело у него ходило мелкой дрожью, как у перепуганного котенка.

– Двуногий, – голос Фырка в моей голове звучал шёпотом, хриплым, надорванным, – двуногий, это Они. Это Совет. Совет Старейшин. Я видел их один раз в жизни, двести лет назад, издалека. Тогда я чуть не описался от страха, и сейчас, честно сказать, готов повторить.

Я не ответил. Я смотрел на духов и на Демидова, и профессиональная часть моего мозга фиксировала то, что видел и мог интерпретировать: частота дыхания Архивариуса – двадцать шесть в минуту (норма – четырнадцать-восемнадцать, значит, симпатическая активация, стресс-реакция), расширенные зрачки (мидриаз, адреналин), бледность кожных покровов с цианотичным оттенком на кончиках ушей (периферический вазоспазм). Клинически – человек в состоянии острого стресса, на грани вазовагального обморока.

Но Демидов не упал в обморок. Он засмеялся.

Не тем мягким, обволакивающим смехом, который использовал на банкете. Этот смех был другим – высоким, рваным, с привзвизгиванием на выдохе, как у человека, которого только что ударили под рёбра. Истерический смех. Я слышал такой в приемном покое, когда родственникам сообщали о гибели близкого, и связь между ними и реальностью перегорала, как плавкий предохранитель.

– Сами, – выдохнул Демидов, и его голос дрожал от чего-то похожего на жадность, – сами пришли! Какая удача!

Он обвёл духов взглядом. Его глаза горели лихорадочным блеском, и за налётом паники в них разгорался совсем другой огонь – алчность и расчёт, голод человека, увидевшего перед собой то, о чём мечтал двадцать лет.

– Три древних духа, – произнёс Демидов, и дрожь в его голосе уступила место тому тону, каким коллекционер произносит названия картин в частной галерее. – Три Старейшины в одной комнате. Вы сэкономили мне годы поисков. Ваши Искры будут питать меня десятилетиями. Лучшие батарейки для моего Бича, – он поднял мертвую рукоять, взвесил её в ладони, – которому просто нужна перезарядка.

– Двуногий, – прошептал Фырк мне в шею, – он безумен. Совсем безумен. Он собирается атаковать Совет.

Я это видел. И видел, как правая рука Демидова, все еще сжимающая костяную рукоять, начала мелко подрагивать, и между пальцами, сквозь лайковую ткань, по шву перчатки, просочились фиолетовые нити. Архивариус вкачивал в артефакт собственную Искру, пытаясь реанимировать Бич.

Бич ожил вновь.

Тусклый, жалкий, уже не двухметровая извивающаяся плеть, а огрызок длиной в полметра, мерцающий больным, грязно-лиловым светом, – но живой. Демидов собрал остатки своей немалой силы, влил их в артефакт и ударил.

Бич хлестнул по воздуху, и полоса устремилась к куницe.

Куница даже не шевельнулась.

Черепаха подняла голову. Медленно. Изумрудный панцирь вспыхнул. Свечение было ровным, глубоким, и от него по комнате разошлась волна тепла, сухого и плотного, как от раскаленного камня на солнце.

Фиолетовая полоса Бича добралась до куницы и ударилась о пустой воздух перед ней.

Я ожидал взрыва, вспышки, столкновения двух стихий. Ничего подобного. Бич просто распался. Лиловая энергия рассыпалась на тысячу мелких искр, безобидных, как новогодний бенгальский огонь, и эти искры затухли, не долетев до пола. Фиолетовое свечение погасло, и в руке Демидова осталась рукоять.

По рукояти прошла продольная трещина от набалдашника до самого конца, из неё посыпался мелкий серый порошок, и костяной артефакт рассыпался на две половинки, которые упали на паркет с негромким, деревянным стуком.

Артефакт, переживший, по словам Фырка, триста лет, перестал существовать.

Демидов опустил взгляд на свои пустые руки.

На его лице прошла целая последовательность выражений, которую я наблюдал в замедленном режиме, как просматривают запись кардиограммы во время фибрилляции: сначала непонимание (лоб разглаживается, брови приподнимаются), следом осознание (рот приоткрывается, нижняя губа проваливается вниз), и наконец панический расчёт (зрачки мечутся, фиксируя выходы). Я знал эту последовательность. Так выглядят стадии принятия неизбежного по Кюблер-Росс, только вместо терминального диагноза здесь был терминальный провал.

Демидов вскинул руки.

Без артефакта, голой Искрой, из собственного тела. Между его ладонями замерцал бледный кинетический сгусток – такие применяют в крайнем случае, когда всё остальное уже отказало.

Орёл сорвался с кресла.

Он раскрыл клюв и издал тот же крик. Звук ударил Демидову прямо в лицо, и я увидел, как у Архивариуса от этого крика запрокинулась голова и подогнулось левое колено. Кинетический сгусток между его ладонями расплескался и погас.

Демидов пошатнулся, схватился за край стола, промахнулся мимо столешницы и начал заваливаться на бок.

– Взять его! – голос Серебряного разрезал воздух, как скальпель разрезает фасцию – точно, в нужном направлении, с правильным давлением.

Магистр Канцелярии был уже на ногах. Я не заметил, когда он встал, потому что последние две минуты смотрел на духов. Но Серебряный уже работал: руки подняты, голубое свечение между ладонями пульсирует ровной частотой, блоки идут один за другим, перекрывая Демидову каналы и отрезая Архивариуса от собственной Искры.

Но на помощь ему пришел лишь один оперативник.

Первый – тот, которого я стабилизировал, с трещиной третьего шейного, – остался лежать. Я видел краем глаза, что мой импровизированный валик из фрака по-прежнему держит ему голову, и агент дышит ровно. Хорошо. Второй – с ментальной контузией, которого я перекладывал на бок, – тоже лежал, но уже с открытыми глазами. Третий, тот, что работал с Серебряным до удара Бича, был на ногах и двигался к Демидову с пульсаром наготове.

Они навалились вдвоем. Один схватил Архивариуса за руки, заводя их за спину, второй прижал артефактный пульсар к его затылку. Ментальный блок. Демидов дёрнулся, и по его телу прошла крупная судорога – не эпилептическая, скорее похожая на ту, что бывает при ударе электрошокером: мышцы-антагонисты сокращаются одновременно, тело становится жёстким, как доска, на три-четыре секунды, а потом обмякает.

Демидов обмяк, но не до конца – он ещё стоял в захвате. Серебряный параллельно продолжал давить блоками, и в этот момент куница прыгнула.

Плавным, невесомым прыжком она оттолкнулась задними лапами от паркета, описала в воздухе короткую дугу и приземлилась Демидову на грудь. Оперативники отшатнулись от неожиданности, но удержали Архивариуса. Куница стояла на груди Демидова, вцепившись коготками в разорванный лацкан фрака, и её передняя правая лапа мягко, почти нежно, легла на его грудину, в точку между вторым и третьим ребром, ровно туда, где под костью и мышцами находится верхняя камера сердца.

Демидов выдохнул.

Коротко, судорожно, как человек, которому плеснули ледяной водой в лицо. Радужки у него ушли вверх, остались белки, ноги подломились, и он рухнул. Серебряный и оперативник, державшие его за руки, не отпустили. Они опустили его на пол, и Демидов лёг на спину, раскинув руки, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом.

Куница соскочила с его груди и отошла на два шага. Изящно, как кошка, спрыгивающая с дивана.

Я сделал то, что делаю рефлекторно, когда передо мной падает человек: я подошёл и проверил. Опустился рядом с Демидовым, положил два пальца на сонную артерию. Пульс был. Шестьдесят два удара в минуту, ритмичный, наполнение среднее. Зрачки – одинаковые, средней ширины, реакция на свет сохранена. Дыхание – двенадцать в минуту, ровное, глубокое. Все признаки глубокого медикаментозного сна, только без медикаментов.

– Жив, – сказал я вслух, убирая пальцы с его шеи. – Сознание выключено, витальные функции в норме.

Серебряный подошёл ближе. Он тяжело дышал, и пот у него стекал по вискам, размывая остатки грима, но руки были опущены, и голубое свечение между ладонями погасло. Работа окончена.

– Наручники, – сказал Серебряный оперативнику. – Ментальные кандалы. Полный комплект.

Оперативник с пульсаром раскрыл сумку на поясе и достал два тонких серебряных обруча. Он защелкнул их на запястьях Демидова, и обручи мягко засветились голубым.

В комнате установилось тяжелое, влажное молчание, наполненное хриплым дыханием раненых, далеким звоном стекла из банкетного зала и тиканьем часов на стене, которые каким-то чудом пережили бой.

Куница повернула голову и посмотрела на меня. Её серебристые глаза перешли с Демидова на мою фигуру, стоявшую на коленях рядом с телом Архивариуса, и я ощутил, как по рубашке на спине пробежал озноб. Взгляд этого духа читал меня, снимая данные, как снимают показания с энцефалограммы – слой за слоем, от поверхности вглубь.

– Маленький крылан, – раздалось у меня в голове.

Голос был не мой. И не Фырка. Голос куницы звучал в моём сознании так, как звучит мелодия, которую слышишь из соседней комнаты через тонкую стену – приглушённо, но отчетливо. Мелодичный голос, с лёгким акцентом, который я не мог определить – то ли итальянским, то ли каким-то более древним, уже не существующим в живых языках.

– Маленький крылан. Запрыгни внутрь него. Посмотри, что с его Искрой и памятью. Убедись, что он не имитирует.

Фырк у меня под воротником издал звук, похожий на сдавленный писк.

– Двуногий, – прошептал он мне, – Старейшина говорит мне войти в Демидова. Я… мне…

– Иди, – мысленно ответил я. – Я рядом. Если что-то пойдёт не так, я тебя вытащу.

Фырк выбрался из-под воротника. Маленькое тело бурундука появилось у меня на плече – шерсть торчком, кончики ушей подрагивают. Он посмотрел на куницу – снизу вверх, как смотрит студент-первокурсник на заведующего кафедрой, – и куница чуть наклонила голову. Одобрение, разрешение, приказ – всё в одном жесте.

Фырк соскочил с моего плеча на грудь Демидова и нырнул внутрь.

Я ждал, считая секунды автоматически, как считаю время апноэ у интубированного пациента: одна, две, три, четыре…

На седьмой секунде из груди Демидова высунулась мордочка Фырка. Бурундук был бледен – если можно так сказать о существе, покрытом мехом. Глаза у него были круглые, и усы дрожали.

– Двуногий, – сказал Фырк, и голос в моей голове звучал сипло. – Старейшина. Он жив. Мозг цел, структуры не повреждены, нейроны проводят, синаптические щели в порядке. Но Искра…

Фырк не успел договорить – тело Демидова под моими руками дёрнулось. Не так дёргается тело в судорогах – плавнее, мощнее, как будто по нему от затылка к пяткам прошла одна большая волна сокращения. Спина Демидова выгнулась, и его затылок упёрся в паркет, а грудная клетка поднялась вверх, и в районе его головы, прямо над лицом, вспыхнуло свечение.

Мутно-серое, плотное, как зимний туман. Свечение ширилось, уплотнялось, обволакивая голову Демидова, за ней плечи, за ними грудь.

Фырка вышвырнуло из тела Архивариуса так, как вылетает пробка из бутылки: стремительно, по прямой, с тонким визгом, больше похожим на свист. Он материализовался в полет, пролетел и ударился мне в ботинок. Я нагнулся и подхватил его.

Фырк в моей ладони мелко тряс головой, как после контузии. Глаза у него были ошалевшие.

– Двуногий… ловушка… внутри ловушка… Он заранее…

Серебряный, стоявший в метре от Демидова, вдруг зашипел и отдёрнул руки. На ладонях у Магистра, в тех местах, которыми он секунду назад удерживал ментальный блок на Архивариусе, вздулись ярко-красные пятна – термический ожог первой степени.

– Назад! – рявкнул Серебряный оперативнику и остальным. – Все назад! Стазис!

Оперативник отскочил от тела Демидова. Серый кокон свечения над Архивариусом сомкнулся полностью, и теперь Демидов лежал внутри непрозрачной серой капсулы, через которую не было видно ни лица, ни тела. Кокон пульсировал медленно и ровно, и от его поверхности шёл жар, ощутимый с расстояния в полтора метра.

Серебряный стоял, прижимая обожжённые ладони к бёдрам, и смотрел на кокон с выражением хирурга, у которого на столе только что остановилось сердце пациента.

– Защитный стазис, – произнёс он глухо. – Он заложил его заранее. Как последний предохранитель. Если Искра падает ниже критического порога – тело блокируется изнутри. Я читал о таких техниках в архивах Канцелярии. Никогда не видел в реальности.

Орёл на кресле сердито клекотнул, дёрнув головой. Черепаха, стоявшая рядом с куницей, издала низкий, утробный звук – не рычание, скорее фырканье, как будто тысячелетнее создание выразило примерно ту же степень раздражения, которую Фырк выражал словами «ну ты и козёл».

Куница спрыгнула с того места, где стояла, прошла мимо Серебряного, мимо оперативников, и подошла ко мне.

Она шла по паркету, и коготки её лап не издавали ни звука. Серебряные искры пробегали по тёмному меху, и голубовато-белое пятно на горле пульсировало в такт с чем-то, чего я не мог определить, – то ли с её дыханием, то ли с ритмом, который лежал за пределами моего восприятия.

Серебряный и оперативник отступили. Они сделали это одновременно просто раздвинулись, освобождая куницe проход. Магистр Канцелярии Императора, лучший менталист Империи, человек, который полчаса назад командовал операцией по захвату опаснейшего преступника, – этот человек посторонился перед существом размером с крупную кошку. И правильно сделал, потому что от куницы исходило давление, от которого ныли зубы и слегка плыло в глазах.

Куница остановилась передо мной.

Я всё ещё стоял на коленях – так и не поднялся после осмотра Демидова. Мокрый, дрожащий Фырк сидел у меня в ладони. Рубашка на мне была расстёгнута, бабочка потерялась где-то во время боя. Я выглядел, вероятно, как человек, которого пропустили через центрифугу, а потом забыли вынуть.

Куница села. Аккуратно сложила передние лапки одну на другую, как складывают руки дипломаты перед началом переговоров. Длинный пушистый хвост обернулся вокруг задних лап.

– Стазис, – произнёс мысленный голос куницы, и в нём зазвучала лёгкая, насмешливая нота. – Всё вышло ровно так, как я и предполагал. Трус до самого конца.

Куница смотрела на меня. Серебристые глаза с древним интеллектом были на уровне моих глаз, потому что я стоял на коленях, а она сидела на задних лапах, и между нами было расстояние вытянутой руки.

Я молчал, потому что не знал, что говорить существу, которое тремя движениями нейтрализовало самого опасного преступника Империи, – существу, при виде которого мой трёхсотлетний Фырк забился мне под воротник и попросился в укрытие.

– Ну здравствуй, Илья Разумовский, – сказала куница, и в её мысленном голосе зазвенела нотка, похожая на улыбку. – Человек с кровью Лукумонов. Я – Альдо. Глава Совета Старейшин. Нам, кажется, давно пора было поговорить.

Глава 7

Я поднялся с колен. В правом колене хрустнуло так, словно я не двадцатилетний мужчина, а шестидесятилетний ревматик, которому забыли назначить хондропротекторы. Фырк перебрался из моей ладони обратно на плечо и вцепился коготками в ткань рубашки.

Альдо ждал. Куница сидела на задних лапах с той безупречной терпеливостью, с которой ждут существа, прожившие столько, что понятие спешки потеряло для них биологический смысл.

– Здравствуйте, – сказал я, и собственный голос показался мне хриплым и чужим. – Простите, что не представляюсь. Вы, судя по всему, знаете обо мне больше, чем я сам.

На спинке кресла встрепенулся орёл. Он переступил когтями по кожаной обивке, оставляя в ней длинные, параллельные борозды, и повернул ко мне массивную голову. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня с выражением, которое я безошибочно прочитал: скука и раздражение в пропорции примерно семь к трём.

– Мы тратим время, Альдо, – раздался в моей голове второй незнакомый голос, и этот голос был совсем другим. Если Альдо звучал мелодично, как скрипка, то орёл – как удар молотка по наковальне: коротко, жёстко, с лязгающим послезвучием. – Люди сами породили эту грязь, – орёл качнул головой в сторону серого кокона, в котором лежал Демидов, – пусть сами в ней и копошатся. Уведи Лукумона, скажи ему, что нужно, и закончим с этим.

– Угомонись, Люмьер.

В моей голове зазвучал третий голос – черепахи, – и он отличался от двух предыдущих так, как отличается домашний пирог от ресторанного блюда: тёплый, чуть ворчливый, с мягкими интонациями. Черепаха медленно повернула тяжёлую голову в мою сторону, и мутно-зелёные глаза посмотрели на меня из-под морщинистых век.

– Мальчик сделал всё, что мог, – произнесла она с неожиданным теплом в голосе, от которого захотелось закутаться, как в одеяло. – У него доброе сердце, хоть кровь и беспокойная.

Мальчик. Тысячелетнее создание назвало меня мальчиком. Я покосился на Фырка, и бурундук едва заметно пожал плечами – этот жест он перенял у меня.

– Двуногий, – шепнул Фырк мне в ухо, – Люмьер – это Орёл. Хорста – Черепаха. Не перепутай. И ради всего святого, не спорь с Люмьером. Он однажды разнёс дворец курфюрста Саксонского за неудачный комплимент. Я слышал от других духов об этом.

Я мысленно отметил: Люмьер – гордый, резкий орёл. Хорста – добродушная черепаха-матрона. Альдо – куница-политик. Три члена Совета Старейшин, каждый из которых был старше любой человеческой институции на этом континенте.

– Благодарю за помощь в задержании.

Голос Серебряного прозвучал за моей спиной, и я обернулся. Магистр Канцелярии стоял, выпрямившись, с обожжёнными ладонями, прижатыми к бёдрам. Грим окончательно потёк, и под ним проступило настоящее лицо Серебряного – острое, сухое, с глубокими морщинами вокруг рта. Шок прошёл, и профессионал в нём снова взял управление.

– Канцелярия Его Величества признательна Совету, – продолжил он ровным, официальным тоном, обращаясь к Альдо. – Полагаю, нам стоит обсудить дальнейшее сотрудничество в удобное для вас время и в удобном формате.

Люмьер повернул голову к Серебряному.

Орёл смотрел на Магистра Канцелярии секунды три, и за эти три секунды температура в моём восприятии упала градусов на пять, хотя термометр, вероятно, не шелохнулся бы. Это было ментальное давление, направленное, как луч прожектора, на одного человека.

– Сотрудничество, – произнёс Люмьер, и в его мысленном голосе лязгнуло презрение, как лязгает засов на тюремной двери. – Ты льстишь себе, смертный. К тебе бы на помощь никто когтем не шевельнул. Ваша Канцелярия столько лет не замечала, как под носом у неё вскрывают духов и вытапливают Искру. Мы здесь только из-за Лукумона.

Когтистая лапа указала на меня.

Серебряный побледнел. Я видел, как кровь отхлынула от его лица – физиологически это называется периферическая вазоконстрикция под действием стресса, и выглядит это так, будто с человека сняли слой загара за полсекунды. Магистр сглотнул, качнулся на каблуках, но устоял. И промолчал.

Правильно. Спорить с существом, которое способно разнести тебе мозг движением брови, – стратегия для самоубийц.

– Илья Разумовский, – Альдо поднялся на задние лапы и мягко коснулся передней лапкой моей штанины. Жест был странным и одновременно понятным: приглашение. – Мне нужно поговорить с тобой. Без лишних ушей.

Куница покосилась на Серебряного, и в этом коротком взгляде содержался весь объём информации, который требовался Магистру: вас здесь не ждут; займитесь своими делами; мы заберём вашего лекаря на время и вернём, когда сочтём нужным.

– Магистр, – сказал я, повернувшись к Серебряному. – Можете заняться ранеными? первого оперативника трещина третьего шейного позвонка, без смещения, но ему нужна жёсткая фиксация и эвакуация в стационар. У второго – ментальная контузия, после судорожного эпизода, нужно наблюдение. Демидова не трогайте, пока кокон не спадет сам.

Серебряный коротко, по-военному кивнул. Вопросов не задал. Мне показалось, он даже испытал облегчение от того, что я ухожу с духами и забираю проблему с собой.

Мы вышли в соседнее помещение.

Коридор за разгромленным кабинетом оказался цел – удар Бича сюда не достал, и люстры горели ровным жёлтым светом, и ковровая дорожка была чистой. В этом контрасте с тем, что осталось за дверью, было что-то почти абсурдное.

Альдо привёл нас в небольшую гостиную через две двери от места боя. Диваны, журнальный столик, репродукция на стене. Обычный гостиничный номер, в который только что вошли трое древних духов, бурундук и хирург в рубашке без пиджака.

Люмьер влетел в комнату. Хорста вплыла следом. Её лапы перебирали по ковру так медленно, что казалось, будто её несёт течением. Черепаха устроилась на полу возле дивана, поджав лапы под панцирь, и стала похожа на большой зелёный валун.

Альдо запрыгнул на журнальный столик. Сел, обернув хвост вокруг лап, и посмотрел на меня снизу вверх – я стоял, а он сидел на столе высотой по колено.

– Присядь, – сказал Альдо. – Разговор будет длинным.

Я сел на диван. Фырк на моём плече выпрямился, расправил уши и принял позу максимальной готовности – так он выглядел, когда мы входили к тяжёлому пациенту и он готовился к диагностике.

– Расскажите, – попросил я. – С самого начала.

Альдо склонил голову.

– Ты задал правильный вопрос. С начала, значит, с начала. Нас предупредили Шипа и Ррык.

При упоминании Ррыка я непроизвольно выпрямился. Московский Хранитель, старый лев, который защищал меня дважды и которого я до сих пор не отблагодарил по-человечески.

– Шипа обнаружила первые следы, – продолжил Альдо. – Муромская кошка-следопыт, нюх у неё феноменальный. Она почуяла нас, и вышла на Ррыка. Вместе они добрались. Ваши действия – ваши и Канцелярии – позволили вскрыть гнойник. Мы благодарны, Илья Разумовский.

В его мысленном голосе благодарность звучала искренне, и я задумался о том, как именно проявляется искренность в телепатическом канале. Нет модуляции голосовых связок, нет мимики, нет жестикуляции – все привычные маркеры правдивости отсутствуют. Остаётся только тон мысли, и этот тон был ровным, без обертонов, без подвоха.

– Тогда в чём проблема? – спросил я. – Мы поймали Архивариуса. Демидов лежит в коконе, в наручниках, под охраной оперативников. Дело сделано.

Альдо качнул головой из стороны в сторону. Медленно, как маятник, и серебряные искры на его меху пробежали волной от головы к кончику хвоста.

– Архивариус – верхушка, – сказал он. – Демидов был региональным оператором, сборщиком и ловцом духов на местном уровне. Опасным и талантливым – всё верно, но он работал на заказ. Духов, которых он ловил, отправляли дальше. Искру, которую он выкачивал, – тоже. Цепочка тянется за пределы Империи.

Я почувствовал, как по спине прошёл холод, и на этот раз дело было не в духах и не в астральном давлении. Обычный человеческий озноб от плохих новостей.

– За пределы Империи, – повторил я.

– Последние недели мы получаем тревожные отклики от духов-хранителей других стран, – продолжил Альдо, и его мысленный голос стал суше, деловитее. – Пруссия и Британия, Османская империя. Повсюду одна картина: духов ловят, запирают в артефакты-накопители и выкачивают Искру. Методика идентична той, которую использовал Демидов, с точностью до деталей. Методы работы, стиль исполнения и характер засад полностью совпадают. Это международная сеть, Илья Разумовский, и Демидов был в ней звеном, а не головой.

Я откинулся на спинку дивана. Журнальный столик передо мной, куница на столике, орёл на шкафу, черепаха у моих ног – всё это напоминало совещание в кабинете главврача, только вместо заведующих отделениями вокруг сидели тысячелетние духи.

– Мы проанализировали потоки выкачанной энергии, – Альдо помолчал, и я заметил, как кончик его хвоста дёрнулся – быстрое, нервное движение, первое непроизвольное движение, которое я у него видел. – Прослеживали маршруты перемещения артефактов, связи между операторами, финансовые переводы. Всё сходится в одну точку. Все нити ведут к одному человеку.

Он посмотрел мне в глаза.

– Нам нужно, чтобы ты нашёл Григория Филипповича Радулова. Своего отца.

В комнате на несколько секунд стало очень тихо. На карнизе скрипнули когти Люмьера, Хорста у моих ног медленно выдохнула, а Фырк на моём плече замер, перестав шевелиться.

– Моего отца, – повторил я, и голос мой звучал ровно, механически, так, как я говорю, когда зачитываю результаты биопсии по телефону – без эмоций, на чистом автомате. – Григорий Филиппович. Радулов.

– Альдо, – я постарался чтобы мой голос звучал чспокойно, – я знаю это имя. Мне говорили о нём Серебряный и лорд Кромвель. Но я не знаю этого человека. Я рос без родителей, я его не помню и никогда не видел. При чём тут я?

Куница не отвела взгляда. Серебристые глаза смотрели на меня спокойно и твёрдо, и я узнал этот взгляд – так смотрят перед тем, как сообщить терминальный диагноз.

– Он стоит во главе всего этого, – произнёс Альдо. – Григорий Филиппович Радулов – создатель технологии экстракции. Человек, который двадцать лет назад разработал метод извлечения Искры из духов и построил на этом международную сеть. Он не бросил вашу семью, Илья. Он ушёл работать. И работа его оказалась масштабнее, чем мы предполагали.

Фырк на моём плече тихо присвистнул. Бурундук не нашёл слов, и я его понимал – я тоже не находил.

Несколько минут мы молчали. Я переваривал услышанное, и процесс этот напоминал тяжёлую энтеральную инфузию – информация поступала, но организм отказывался её усваивать.

Альдо дал мне время.

– Хорошо, – сказал я наконец, и голос мой звучал уже ровнее. – Допустим, мой отец стоит за этим. Допустим, вы правы. Что вы хотите от меня? Я лекарь, а не следователь и не оперативник Канцелярии.

Альдо чуть склонил голову, и серебряные искры пробежали по его тёмному меху.

– Кстати, – произнёс он совершенно другим тоном, и я уловил в его мысленном голосе лёгкую, почти игривую ноту, резко контрастирующую с тяжестью предыдущего разговора. – Поздравляю с недавней свадьбой. Вы с молодой супругой, должно быть, планируете свадебное путешествие?

Я моргнул, потому что из всех вопросов, которые мог задать мне тысячелетний дух-Старейшина после сообщения о том, что мой отец – архитектор международной сети по уничтожению духов, вопрос о свадебном путешествии был, пожалуй, последним в моём списке ожиданий.

– Вообще-то мы не думали об этом, – сказал я осторожно. – Работы много. Диагностический центр в Муроме, ординаторы, незакрытые случаи…

– Теперь подумаете, – перебил Альдо мягко. – Османская империя в это время года, говорят, очень хороша.

Османская империя. так в этом мире называлось государство которое в моем именовалось просто Турцией. Я посмотрел на куницу внимательнее. В серебристых глазах стояло доброжелательное лукавство – участковый терапевт, выписывающий больничный пациенту, который ещё не понял, что болен.

– Я предпочитаю курорты Краснодарского края, – сказал я. Фырк на плече тихо фыркнул.

– Патриотизм – это похвально, Лукумон, – Альдо одобрительно качнул головой, хотя одобрение явно касалось не курортов. – Но отдыхать вам придётся в Османской империи. Ваш отец там. И, насколько мне известно, он очень жаждет встречи с вами.

Последняя фраза прозвучала ровно, без нажима, и от этого показалась мне тяжелее, чем если бы Альдо выделил её голосом. «Жаждет встречи». Человек, которого я не помнил и к которому до сегодняшнего вечера испытывал ровное, клиническое равнодушие, – этот человек жаждет встречи с сыном, которого не растил.

– Чего ж он тогда сам ко мне не приедет? – саркастически уточнил я. – Соскучился – пусть едет. У нас в Муроме гостиницы дешёвые.

Альдо посмотрел на меня с выражением мягкого удивления.

– Странно, что вы не знаете, – произнёс он. – Ваш серебряный товарищ в соседней комнате мог бы вам и рассказать. Григорию Радулову запрещён въезд в Империю. Под страхом смертной казни.